---

Фридрих Горен­штейн

С коше­лочкой

Авдо­тьюшка просну­лась споза­ранку и сразу вспом­нила про кошёлочку.
— Ух ты, ух ты, – начала сокру­шаться Авдо­тьюшка, – уф, уф… Вчерась бидон молока несла, ручка пода­лась, проху­ди­лась… Успеть бы зашить к открытию.
И глянула на старенький будильник. Когда-то будильник этот будил-поднимал и Авдо­тьюшку и остальных… Кого? Да что там… Есть ли у Авдо­тьюшки ныне биография?
Совет­ский человек помнит свою биографию в подроб­но­стях и ответв­ле­ниях благо­даря много­чис­ленным анкетам, которые ему прихо­дится весьма часто запол­нять. Но Авдо­тьюшка давно уже не запол­няла анкет, а из всех госу­дар­ственных учре­ждений главный интерес ее был сосре­до­точен на продо­воль­ственных мага­зинах. Ибо Авдо­тьюшка была типично продо­воль­ственной старухой, тип, не учиты­ва­емый соци­а­ли­сти­че­ской стати­стикой, но прини­ма­ющий деятельное участие в потреб­лении соци­а­ли­сти­че­ского продукта.
Пока усталый трудовой народ вывалит к вечеру из своих заводов, фабрик, учре­ждений, пока, изму­ченный обще­ственным транс­портом в часы «пик», втис­нется он в жаркие душе­губки мага­зины, Авдо­тьюшка уже всюду пошны­рять успеет, как мышка… Там болгар­ских яичек добудет, там поль­ской ветчинки, там голланд­скую курочку, там финского маслица. Можно сказать, продо­воль­ственная география. Вкус роди­мого влади­мир­ского яблочка или сладкой темно-красной вишни она уже и вспо­ми­нать забыла, да и подмос­ковную ягодку соби­рает как помощь к пенсии, а не для потребления.
В еще живые лесочки с кошё­лочкой пойдёт, как в продо­воль­ственный магазин, малинки-земля­нички подкупит у матушки природы, опередит алко­го­ликов, которые тоже по-мичу­рински от природы мило­стей не ждут, малинку на выпивку соби­рают. Так лесочки оберут, что птице клюнуть нечего, белке нечего поже­вать. Оберут братьев меньших, а потом на братьев-сестёр из трудя­щейся публики насядут.
Продаст кошё­лочку подмос­ковной малинки – пяти­де­ся­ти­грам­мовую стопочку по рублю, купит кило­грамм бананов из Перу по рупь десять кило. Продаст чернички по рупь пять­десят стопочку, купит марок­кан­ских апель­синов по рупь сорок кило. Чем не жизнь при соци­а­лизме? Правильно говорят западные борцы за мир. Жаль только, что в наглядной своей агитации не исполь­зуют они Авдо­тьюшкин баланс, Авдо­тьюш­кину приба­вочную стоимость.
Соци­а­лизм – это распре­де­ли­тель. Каждый кушает по заслугам. А заслу­жен­ного народа при соци­а­лизме множе­ство. Едоки с прави­тель­ственных верхов, или с ледовых арен, или с косми­че­ских высот, или из прези­ди­умов твор­че­ских союзов обще­из­вестны, и они вне нашей темы. Наш рассказ не про тех, кто ест, а про тех, кто за ними крошки подбирает.
Спра­вед­ли­вости ради следует сказать – трудная это работа. Вот уж где принцип соци­а­лизма полно­стью соблюдён: кто не рабо­тает, тот не ест. Только работа эта не в том, чтоб произ­во­дить продукты, а в том, чтоб добы­вать продукты. Принцип, собственно, не новый. Испокон веков продукт можно было либо купить, либо взять разбоем. Но в период разви­того соци­а­лизма оба эти элемента оказа­лись объеди­нён­ными. Продукт и надо сначала взять разбоем, а потом уж его купить. Ибо не в лесу мы, не на большой дороге. Соловью разбой­нику здесь делать нечего. Кистень, гирька на верё­вочке, привя­занной к палочке в каче­стве орудия труда, здесь не проходит. Гирька теперь в това­ро­об­мене исполь­зу­ется не для прола­мы­вания черепа, а для взве­ши­ва­ни­яоб­ве­ши­вания. Хотя череп проло­мить могут, если как следует
«пихнут». Однако про «пихание» ниже. Следует только доба­вить, что, как при всяком труде, нужен профес­си­о­нальный опыт и соблю­дение техники безопас­ности. Авдо­тьюшка, продо­воль­ственная старуха, в торговом разбое участ­во­вала давно, опыт имела, а орудием труда у неё была кошё­лочка. Любила кошё­лочку Авдо­тьюшка и, гото­вясь к трудо­вому дню, приговаривала:
— Ах ты моя корми­лица, ах ты моя Бурёнушка.
И план у неё был заранее составлен. Сперва в «наш» – это магазин, который рядом с домом. Посля в булочную. Посля в большой, универ­сальный. Посля в мясной. Посля в молочный. Посля в «кили­нарию». Посля в магазин возле горки. Посля в другую «кили­нарию». Посля в магазин, где татары торгуют. Посля в овощной ларёк. Посля в булочную против ларька. Посля в магазин возле почты… Нехо­роший магазин, опасный. Скорее всего, там «пихнуть» могут. Народ там не снис­хо­ди­тельный, из ближайших домов завода рези­новых изделий народ. Но тамбов­ский окорочок двести граммов Авдо­тьюшка именно там добыла. Полме­сяца назад это приятное проис­ше­ствие случи­лось. Однако авось опять повезёт. А пихнут, падать надо умеючи, не так, как Марты­новна. До сих пор в боль­нице лежит. Полезла к прилавку, а там прод­отряд приго­родных, прибывших на автобусе.
Подобные авто­бусы в большом коли­че­стве направ­ля­ются мест­ными фабрично-завод­скими коми­те­тами из подмос­ковных городов для озна­ко­ми­тельных экскурсий с куль­тур­ными объек­тами столицы: Третья­ков­ская галерея, досто­при­ме­ча­тель­ности Кремля, Большой театр… Народ приез­жает крепкий, широ­ко­плечий или юркий, хитрый. И до зубов тарой воору­жённый. Орга­ни­зо­ванный народ. Но о куль­турных экскур­сиях сообщим по ходу…
Время уже на будиль­нике позднее. Вот-вот откро­ются продо­воль­ственные объекты, и начнётся у Авдо­тьюшки рабочий день. Собрала Авдо­тьюшка кошё­лочку, яблочко припасла посо­сать, вали­дольчик для спасения, пере­кре­сти­лась, пошла…
Зашла в «наш» и сразу в горячее дело попала – кур дают… Да не моро­женых, каменных, а охла­ждённых и полу­по­тро­шеных… Кабы курочку Авдо­тьюшке. Стара уже Авдо­тьюшка, острого орга­низм не прини­мает. Огур­чика-поми­дор­чика солё­нень­кого съест – так рыгает, так рыгает…
Намедни поба­ло­ва­лась поми­дор­чиком солё­неньким с карто­шечкой. Вышла поды­шать. Ноги старые быстро устали. Села на скаме­ечку. А рядом молодые, он да она, сидят шепчутся-огова­ри­ва­ются и в проме­жутках целу­ются. Он ее поце­лует, Авдо­тьюшка рыгнёт. Он снова, и Авдо­тьюшка опять. Он подходит и шёпотом:
– Уйди, старая, а то последний зуб выбью.
Ух, ух, напужал Авдо­тьюшку, уф, уф. Но Авдо­тьюшка не пужливая.
– Я по закону орга­низма рыгаю, —говорит, – а ты против закона обще­ства фули­га­нишь! Сейчас миль­ци­нера позову…
Сильна Авдо­тьюшка, сильна. Соци­а­лизм ее права ограж­дает, старость бережёт. Моло­дёжь доце­ло­вы­ваться на другую скамейку ушла, а Авдо­тьюшка здесь своё доры­гала помидорчиком.
Хорош поми­дорчик-огурчик, да сердит. А бульончик старые косточки пожа­леет, погладит. От кури­ного мясца голова не тяжёлая и поноса нету. Как бы курочку Авдо­тьюшке, чтоб силы поддер­жать, не усту­пить прежде времени место в жизни наглой молодёжи.
Пригля­де­лась Авдо­тьюшка опытным глазом. Очередь хоть и большая, да мирная, вялая, народ говяжий стоит. Лицо— затылок, лицо – затылок… Пошла поти­хоньку Авдо­тьюшка, проби­ра­ется и к курам пригля­ды­ва­ется с любовью. «Цып, цып, цып, – про себя приго­ва­ри­вает старая лисица сест­рица Авдо­тьюшка, – поем куря­тинки, поем. Народ говяжий, шуметь не станет. Объем народец на одну курочку». Вот он, курятник, на прилавке. Которую курочку цап-царап Авдо­тьюшка? Которая в кошё­лочку ляжет? Да вдруг беда… Беда-злосча­стье – слепая идёт… Авдо­тьюшка слепую эту знала и избе­гала в своей борьбе за продо­воль­ствие. Слепая эта была женщина средних лет или даже ниже средних лет, и лицо имела обычное, говяжье, из очередей. Но имела приви­легию, не видела окру­жа­ющую действи­тель­ность и горди­лась этим перед народом, словно она депутат или Герой Союза. Придёт, сразу вперёд лезет, толка­ется, на народ сердито кричит. Если бы попро­сила или хотя бы молча подошла, народ бы смолчал. Но идёт специ­ально своё превос­ход­ство и приви­легию пока­зать и наби­рает много.
– Сколько надо, столько и беру, – кричит, – и еще если слепой придёт, возьмёт по закону сколько надо, а вы, зрячие, здесь стойте до охренения.
Кричит и гребёт курицы с прилавка… На весы и к себе, на весы и к себе… В руках не кошё­лочка, рюкзак… Руки крепкие, жили­стые… Волчица… И ту курочку сгребла, которую Авдо­тьюшка себе пригля­дела. Разо­зли­лась Авдо­тьюшка, забыла, что сама не в очереди.
– Не по закону, – кричит, – не по закону.
Завол­но­ва­лась и очередь. Мирная-то она мирная, да ведь кастрюли, миски, ложки за спиной – семья. Задние зашу­мели— не доста­нется, и передним обидно – два часа в духоте на ногах.
– Не поло­жено, – кричат, – пусть слепым, кривым, глухим отдельный магазин организуют.
А слепая волчица с очередью скандалит.
– Ты сама такая, – кричит.
– Не такая, а такой, – отве­чают ей.
Глазами не видит, а когда очередь шумит, мужской голос от женского не всегда отличишь.
– Дура, – кричит.
– Это ты дура, – отве­чают ей, – а я дурак, раз третий час на ногах стою.
Сама Авдо­тьюшка вино­вата. Не закри­чала бы, может, и очередь смол­чала бы… Ох, беда-злосча­стье… К такой очереди не подсту­пишься, не выпро­сишь у такой очереди курочку… Да и слепая волчица слишком много награ­била… Ушла с пустой кошё­лочкой Авдо­тьюшка. С горя в булочную зайти забыла, сразу зашла в большой магазин.
В большом мага­зине покою никогда нет. Человек туда нырнул, волны подхва­тили, понесли… Из бакалеи в гастро­номию, из гастро­номии в мясной… И всюду локти-плечи, локти-плечи… Одно хорошо – пихнуть здесь не могут, падать некуда. Но локтем в обличье-морду—это запросто.
Вот вывезли на тележке горой плоские коробки селёдки. Для Авдо­тьюшки такая ситу­ация мёд-печенье… Очереди-порядка нет, разбой в чистом виде. Кто схватит. Тут не лисья хитрость Авдо­тьюшке нужна, а мышиная. Как в цирке: раз, два—тележка уже пустая. Огля­ды­ва­ется народ, смотрит, что у кого в руках. Мужчины схва­тили одну-две… Неко­торые схва­тили воздух, стоят злятся. Лиди­руют крепкие, умелые домо­хо­зяйки – по три четыре коробки. Есть и одинокие старушки среди лидеров. У Авдо­тьюшки три коробки в кошёлочке…
Вообще, если продо­воль­ственные старухи объеди­ня­ются— это грозная сила. Однажды семь старух, в том числе Авдо­тьюшка, перли к прилавку, друг на друга опираясь цепочкой. А передняя, Матве­евна, которая ныне с пере­ломом в боль­нице, опира­лась на палку-клюку. Всех раски­дали, добыли поль­ской ветчинки. Правда, пред­ва­ри­тельно ситу­ацию оцени­вать надо. Например, в такую ситу­ацию, которая у мясного отдела, лезть нельзя… Что-то вывезли, а что – не ясно. Полу­тол­кучка, полу­по­та­совка. Неко­торые натя­нуто улыба­ются. Это те, кто пыта­ется своё озве­рение превра­тить в шутку. Однако боль­шин­ство лиц серьёзные и злые. Работают…
Ой, уходи, Авдо­тьюшка. Схва­тила селё­дочку, уходи. Селё­дочка не бульончик, по кишкам плывёт щекотно, и отрыжка у ней болез­ненная… Но ведь хочется. Не докторам же все угождать, и себе угодить надо. Карто­шечка соль возьмёт, а сладкий чаек вовсе успо­коит. Схва­тила жирной селё­дочки, уходи, Авдо­тьюшка, пока цела. Уходи, Авдотьюшка…
Да день неудачный, все не так… Поздно спохва­ти­лась Авдо­тьюшка. Было не повер­нёшься, стало не вздох­нёшь… И новым запахло – махрой-само­садом, дёгтем, дёгтем посад­ским… Вот и авто­бусы их экскур­си­онные возле универсама.
В каждом авто­бусе пере­движной штаб прод­от­ряда. Сюда купленное-награб­ленное сносят. Весь автобус в кулях, мешках, авоськах. В разных направ­ле­ниях движутся бойцы – креп­ко­рукие мужчины и женщины. А в разведке вёрткая моло­дёжь. Бежит деваха конопатая.
– Дядя Паршин, тетя Васильчук велела пере­дать, расти­тельное сало дают.
– Какое еще сало, лопоухая?
– Жёлтое, – радостно кивает коно­патая, – я влезла, смотрю, дают… А тётю Васильчук какой-то как поддал плечом…
Но дядя Паршин уже не слушает.
– Ванюхин, Сахненко! С бидоном!
Побежал боевой расчёт с бидоном на сорок литров… Ох, много посад­ских, ой, моченьки нет… И еще бидон впёрли.
– Ой, помо… помо­гите! Помо…гите!
Лихо рабо­тает посад. Колбасу, сыр, крупу по воздуху транс­пор­ти­рует. Жатва идёт. Не пожнёшь, не пожуёшь. А не пожуёшь, возь­мёшь партийную газе­тину – раздра­жа­ешься. Худо, если в посаде идео­ло­ги­че­ские шатания начнутся. Посад, это ведь кто? Это лучшие драчуны России… «Мы если хоть как-то сыты будем, кому угодно нако­сты­ляем… Чехам полякам во имя борьбы за мир на лысину плюнем, чтоб остыли… Мы ж раньше вело­си­пед­ными цепями, смочен­ными в керо­сине, дрались, а танками раке­тами любому импе­ри­а­листу морду набьём. Ты только свистни, ЦК, ты только крикни: «Това­рищи, полундра!» Но вовсе без еды никак нельзя, ЦК. Посад твоя опора, батька ЦК, а ты шлюху Московию кормишь… Хотя у тебя и в Московии не всегда водка в наличии для заправки организма».
Вот трое москов­ских проле­та­риев. Одут­ло­ватый в очках митингует.
– Надо пред­се­да­телю Моссо­вета звонить, что нет водки и мяса.
Это уже в другом месте. Это магазин возле горки.
– В Моссовет звонить надо! Проле­тарий поумней.
– А разве он виноват?
– Кто? А как же? Он обещал сделать Москву образ­цовым городом… На бумаге… На бумаге!!! – третий раз крикнул, чуть не раскололся.
Седой проле­тарий, по виду обще­ственник, к работ­нице магазина:
– Почему ничего нет? Работ­ница магазина:
– Нигде нет.
– Неправда… Вовремя заявку не дали. Где заведующая?
– Идите, – усме­ха­ется работ­ница мага­зина, – в отделе бакалеи.
Пошёл… Пошёл русский человек правду искать… Любимое занятие. Долго ходить будет… Мы за ним не пойдём, мы за Авдотьюшкой.
Спас­лась Авдо­тьюшка. И кошё­лочку спасла… Авдо­тьюшка вдоволь на свете пожила, умная. Она не правду ищет, а продукты питания. Да день такой, что уж не по плану. Зашла в одну
«кили­нарию». Тихо, спокойно, воздух чистый, и прилавки чисто прибраны. Хоть бы что туда поло­жили для виду. Хоть бы кость собачью. Продав­щица сидит, рукой щеку подпёрла. Народ входит, руга­ется-плюётся. А Авдо­тьюшка вошла, постояла, пере­дох­нула и спрашивает:
– Ланге­тика посвежее не найдётся, милая? Или антре­ко­тика помягче?
– Ты, видать, бабка, адресом ошиб­лась, – отве­чает ей продав­щица, – тебе не в кули­нарию надо, а к глаз­ному врачу… Не видишь разве, что на прилавке?
Авдо­тьюшка не обиделась.
– Спасибо, – говорит, – за совет.
И в другую «кили­нарию». Заходит – есть! У какой-то «шляпы» почки отбила.
Почки эти как в анато­мичке одиноко мокли на блюде, и «шляпа» их изучал-нюхал. То снимет очки, то наденет. Авдо­тьюшка быстро к кассе и отбила.
– Как же, – кричит интел­ли­гент, – я первый.
– Вы нюхали, а мамаша отбила, – говорит торговый работник.
– А другие?
– А других нет… Вот купите дели­катес, редко бывает. Глянул интел­ли­гент – что-то непо­нятное. Прочитал этикетку: «Икра на яйце». Пригля­делся, действи­тельно, не свежее, но яйцо вкрутую, пополам разре­занное. А на серо­во­до­родном желтке чёрный воро­бьиный навоз.
– Где же икра?
– Сколько поло­жено, столько есть. Трид­цать грамм.
А сколько вы хотели за такую цену?
Цена такая, что еще при волюн­та­ристе Хрущёве, еще нака­нуне исто­ри­че­ского октябрь­ского пленума 1964 года, внёс­шего перелом в развитие сель­ского хозяй­ства, за такую цену двести грамм хорошей икры купить можно было в любом гастро­но­ми­че­ском мага­зине. Быстро же движется Россия, словно за ней собаки гонятся… А куда спешим? Сесть бы пере­дох­нуть, поду­мать, отереть пот со лба. Но попробуй скажи. Поли­ти­че­ские обозре­ва­тели засмеют.
Каждый вечер обозре­ва­тели-надзи­ра­тели в камеру загля­ды­вают теле­ви­зи­онную, как в тюремный глазок. Про западные неудачи расска­зы­вают и про восточные успехи. Успехи, конечно, есть, отри­цать нельзя. Икру эту, например, для яйца только на элек­тронных весах взве­сить можно, как элемен­тарные частицы.
Так рассуждал язвенник-интел­ли­гент. А Авдо­тьюшка отбитые у интел­ли­гента почки в кошё­лочку, и пошла. Оно и лучше. Интел­ли­гент этот почки на сково­родку бросит, обуглит, прожуёт вместе с горечью, сглотнёт комками, а потом к нему ночью «скорую помощь» вызывай. Авдо­тьюшка же почки в холодной водице вымочит, горечь сольёт, проварит. Мягонькие станут. Потом на сково­родку с маслицем, ложечку мучицы, лучку добавит. Если и пойдёт от почек отрыжка, то спокойная, аппетитная.
Вот так живёт Авдо­тьюшка, продо­воль­ственная старуха без биографии. Приспо­со­би­лась. Заглянет в ее маленький теле­визор поли­ти­че­ский обозре­ва­тель – а она почками лако­мится. Иска­зится, пере­ко­сится лицо поли­ти­че­ского обозре­ва­теля, заорёт он не своим голосом, поскольку теле­визор давно неис­правный. Да что поде­лаешь. Икорку или колбаску сыро­коп­чёную уже употреб­лять запре­тили, а почки еще жевать разре­шено. И иные продукты все ж еще окон­ча­тельно не рекви­зи­ро­ваны. Обильна, обильна Россия. В одном месте очередь за индий­ским чаем, в другом за болгар­скими яичками, а в третьем за румын­скими поми­до­рами. Стой и бери.
Вошла в молочную Авдо­тьюшка. Мирный и покойный продукт молоко, безал­ко­гольный напиток. Его младенцы и диет­чики потреб­ляют. Случа­ются здесь и спокойные очереди. Да только не сегодня, когда финское масло в пачках дают.
Голоса из очереди – это не голос очереди. Вообще очередь, как коллектив, еще недо­ста­точно изучена социо­ло­гами. Очередь форми­рует психику чело­века, его отно­шение к жизни. Да где взять этим социо­логам опыт Авдотьюшки.
Вошла Авдо­тьюшка, послу­шала: очередь звенит, как циркульная пила, когда на предельных оборотах она на камень наты­ка­ется… Лицо у очереди гипер­то­ни­че­ское, бело-красное. Вот уж поис­тине кровь с молоком… Авдо­тьюшка задком, задком и к татарам в магазин, где татарин заве­ду­ющий, а его жена сок продаёт…
А на татар укра­ин­ский степной набег… Махновцы… Форма у всех одна: платки, плюшевые тужурки-каца­вейки. Руки тяжёлые, багровые, лица мали­новые и чесноком дышат…
Хотя и русский человек, особенно почему-то мили­ци­онер, в последнее время чесноком дышит… От колбасы, что ли, нека­че­ственный состав которой хотят чесноком заглушить?
Пере­кли­ка­ются махновцы.
– Текля, де Тернь?
– 3 Горпыной за шампань­ским пишов.
Если посад­ские-приго­родные грабят пред­меты первой необ­хо­ди­мости, то махновцы грабят пред­меты роскоши. Привезут на рынок мешки тыквенных семечек или груш-скоро­спелок, набьют мешки день­гами, а потом в те мешки дорогие деликатесы.
Вот Горпына помо­гает взва­лить Текле на плечо мешок шампан­ского. Вот у Терня в обеих руках раздутые рюкзаки с плит­ками шоко­лада, с короб­ками шоко­ладных конфет.
Вспо­ми­на­ются смазанные дёгтем парти­зан­ские тачанки с награб­ленным дворян­ским имуще­ством. Но теперь грабёж особый. Не по Баку­нину, а по Марксу. Товар – деньги – товар…
Совет­ский магазин – это и история, и эконо­мика госу­дар­ства, и поли­тика, и нрав­ствен­ность, и обще­ственные отношения.
Дере­вянный ларёк. Торговля овощами.
– Сейчас закрою, не буду отпускать!
– Не закроешь, это госу­дар­ственная торговля, не частная лавочка. И люди стоят государственные.
Лучшее приме­нение овощам из госу­дар­ственной торговли – выбро­сить их. Но стоит народ, наде­ется, что не все сгноили, не все привезли зелёным, незрелым.
Рыбный.
– Две рыбки.
– Я буду еще две рыбки…
– Хулиганка!
– Кто?
— На…
– Себе возьми…
– Пошёл…
Идём дальше… Какой-то еще отдел.
– Сколько дают?
– Все равно всем не достанется…
– По два кило…
– Вы стоите?
– Нет, я лежу…
– Что?
– Пошёл…
Перма­нентная холодная война горя­чего копчения не зати­хает. Вот где раздолье борцам за мир. Вот где бы иностранным дипло­матам изучать проблемы. Взять авоську, набить пустыми кефир­ными и винно-водоч­ными бутыл­ками, надеть грязную рубашку, постоять перед кало­ри­фером, вспо­теть и идти в магазин. Надо уметь толкаться локтями, зло пялить глаза и знать по-русски одну фразу:
– Пошёл ты…
А конец фразы можно произ­но­сить на своём языке. Все пони­мают, куда посы­лают. Но иностранец в России личность приви­ле­ги­ро­ванная. Они или в «Берёзку», или на Центральный рынок.
На Центральном рынке изобилие высо­ко­ка­че­ственных продуктов и иностранные марки авто­машин. Страна умеет выра­щи­вать крепкие солнечные поми­доры и прохладные пахучие огурцы, десертные груши с масля­ни­стой мякотью и ароматные персики, которые так красивы, что могут не хуже цветов укра­сить празд­ничный стол. Страна может выло­жить на прилавки нежные желто­вато-белые тушки гусей, уток, кур, индеек. Груды свежего мяса. Куски мало­соль­ного, тающего во рту сала, пряной рыбы, жирного бело-кремо­вого творога, густой сметаны… Здесь, на Центральном рынке, время нэпа, здесь нет посту­па­тель­ного движения вперёд к комму­низму, нет пере­вы­пол­нений плана, гран­ди­озных полётов в космос, борьбы за мир. Здесь приоб­ре­тённый по обмену руко­во­ди­тель чилий­ской компартии мирно копа­ется в грудах пахучей грузин­ской зелени, напо­ми­на­ющей ему родную латиноамериканскую.
Хорошо на Центральном рынке. Но и обидно до слез. Хочется подойти к гене­раль­ному секре­тарю чилий­ской компартии, пока у него лицо не злого пуле­мёт­чика, а доброго повара, и сказать:
– Уважа­емый камрад Лучо, граж­данин начальник, – мы б польстили даже ему, на тщеславие бы ставку сделали, – вы же боре­тесь за осво­бож­дение угне­тённых и голодных от эксплу­а­тации. Так помо­гите Авдо­тьюшке как интер­на­ци­о­на­лист. Пожа­лейте Авдо­тьюшку, раз она сама себя пожа­леть не может. Она старая, больная, у неё катар желудка, плохое зрение, больная голова и другие недо­статки трудной старости, как след­ствие трудной моло­дости. Скажите там, наверху вашим друзьям, това­рищам по мировой рево­люции, нашим непо­сред­ственным руко­во­ди­телям про Авдо­тьюшку. И про дураков посад­ских скажите, их тоже жалко. И про интел­ли­гента в шляпе. И даже про «махновцев», которые мешками шампан­ского себе сосуды расши­ряют, сердце надры­вают. Вы не обижай­тесь, камрад, не зеле­нейте от гнева, не иска­жайте свой известный профиль пламен­ного рево­лю­ци­о­нера. Если про эксплу­а­тацию мы неудачно сказали, то берём свои слова назад. Мы не с крайних позиций высту­паем. Мы не согласны с теми, кто считает, что Полит­бюро умыш­ленно мучает Авдо­тьюшку в очередях и морит ее голодом. Можно было бы рассте­лить какое-нибудь красное знамя-само­бранку и сказать: «Кушайте-насла­ждай­тесь, Авдо­тьюшка», – полит­бюро бы это с радо­стью сделало. Конечно, гонка воору­жений мешает. Но ведь и на Западе гонка, однако берлин­ские и лондон­ские старушки в очередях не муча­ются. Почему? Сталин­ский колхоз Авдо­тьюшку притес­няет, главное наслед­ство Сталина нынешним началь­никам партии и прави­тель­ства. Чтоб накор­мить Авдо­тьюшку, нужны коренные изме­нения, равные реформам 1861 года, отмене крепост­ного права. Конечно, это потя­желей, чем танки куда-либо послать или в космос интер­на­ци­о­нальный экипаж запу­стить. Такие реформы и в прошлом не под силу были одному лишь прави­тель­ству. Ныне тем более не под силу, какой бы внешней неогра­ни­ченной властью оно ни обла­дало. Для таких реформ необ­хо­дима помощь прави­тель­ству со стороны живого свобод­ного общества.
Мы умеренно с Лучо гово­рить будем, а он возьмёт, да и вытащит из кармана мили­цей­ский свисток. Потому что каждый из партийных функ­ци­о­неров, какую бы долж­ность он ни занимал, оста­ётся постовым партии.
Вот те раз… Мы ведь еще конкретное пред­ло­жение внести не успели. Пока до великих реформ дойдёт, Авдо­тьюшке сегодня жить надо. И посад­ским. И интел­ли­генции. На Западе немало теневых сторон, там пособия по безра­бо­тице. А здесь при развитом соци­а­лизме, может, пособия ввести для рабо­та­ющих? Чтоб хоть иногда Центральный рынок посе­щать могли, рядом с вами в грузин­ской зелени поко­паться, рядом с неграми свежего мясца выбрать…
Да где там, уже свистит Лучо, камрадов-интер­на­ци­о­на­ли­стов из ближай­шего отде­ления милиции созы­вает… Бежать, бежать надо… А то поведут. Глянет Авдо­тьюшка из ближайшей очереди и скажет посадским:
– Вона, карман­ника поймали…
Нет поли­ти­че­ского сознания у Авдо­тьюшки, нет потреб­ности в свободе слова и свободе шествий у посад­ских. Об этом еще старик Плеханов говорил. Но потреб­ность в мясце у них есть. Хотя в насто­ящее время на Центральном рынке потреб­ность эту клас­сово чуждый элемент удовле­тво­ряет. Племенные вожди дипло­маты из афри­кан­ских стран. Коло­ни­альное прошлое позади, как бы к людо­ед­скому поза­про­шлому не вернулись…
Говорят, вкусно чело­ве­че­ское мясцо. Молодую свининку напо­ми­нает. Один прогрес­сивный негр-гурман своими сооб­ра­же­ниями поде­лился… Может, преж­де­вре­менно минули времена канни­ба­лизма? Может, лучше было бы, если б Гитлер был не веге­та­ри­анец, а людоед? Да и Сталин удовле­тво­рился бы тем, что съел зажа­рен­ного Зино­вьева под соусом «ткемали» и похлебал бы супец из крови Буха­рина Николая Ивано­вича. Есть чернина, поль­ский супец из гусиной крови. А чем чело­вечья хуже? Точно так же можно смешать ее с уксусом, чтоб она свер­ну­лась, доба­вить в бульон из потрохов Николая Ивано­вича, туда же сушёные фрукты, овощи, лист лавровый… Вкусно… Позав­тра­кает товарищ Сталин кем-нибудь из Полит­бюро, пообе­дает парочкой пожирней из ЦК, а поужи­нает пред­ста­ви­телем реви­зи­онной комиссии… Съест один состав, другой на парт­съезде выберут. Жалко и этих, но что ж поде­лаешь, если чело­ве­че­ская история жертв требует. Только раньше их ели, а теперь их жгут или зака­пы­вают. Вот и негры теперь уже не те, прогресс своё взял. Поку­пают свежей свининки, говя­динки, бара­нинки, а кого убьют, в землю зака­пы­вают. Продо­воль­ственный продукт даром пропадает.
Про негров Авдо­тьюшке как-то Матве­евна рассказывала.
– Первым,— говорит,—к нам Поль Робсон приехал… Но тот хоть пел, а эти только зубами блестят и зубо­чист­ками наш хлеб выковыривают…
Несо­зна­тельная Матве­евна, интер­на­ци­о­нальных прин­ципов не пони­мает. И Авдо­тьюшка несознательная.
– Ух, ух… Ух ты, ух ты… Бестии какие…
А где же она, наша Авдо­тьюшка? Совсем ее поте­ряли… Да вот же она, в пере­движной очереди… Имеются и такие… Подсобник в синем халате тележку везёт, на тележке импортные картонные ящики. Что в ящиках, непо­нятно, но очередь сама собой постро­и­лась и следом бежит. А к очереди все новые примы­кают. Авдо­тьюшка где-то в первой трети очереди мара­фона… Должно хватить… Взмокли у Авдо­тьюшки седые волосы, чешутся под платком, сердце к горлу подсту­пило, желудок к моче­вому пузырю прижало, а печень уже где-то за спиной ноет-цара­пает. Но отстать нельзя. Отста­нешь, очередь поте­ряешь. Подсобник с похмелья провет­риться хочет на ветру, везёт, не оста­нав­ли­ва­ется. Кто-то из очереди, умаявшись:
– Оста­но­вись уже, погоди, устали мы, торговлю начинай… А толсто­задая из торговой сети, которая в коротком нечи­стом халате сзади за тележкой ступает:
– Будете шуметь, вовсе торго­вать не стану.
Тут из очереди на робкого бунтаря так наки­ну­лись, затюкали.
– Не нравится, домой иди прохла­ждаться… Барин какой, прой­тись по свежему воздуху не может. Они лучше нас знают, где им торго­вать. Им, может, началь­ство указание дало.
Бежит дальше Авдо­тьюшка вслед за осталь­ными. А пьяный подсобник нарочно крутит-вертит. То к трам­вайной оста­новке, то к авто­бусной… И толсто­задая смеётся… Тоже под градусом… Измы­ва­ются, опричники…
В нынешней госу­дар­ственной струк­туре имеют они непо­сред­ственную власть над народом наряду с участ­ко­выми, управ­до­мами и прочим служивым людом… Авдо­тьюшка как-то в Мосэнерго приходит, куда ей добрые люди дорогу указали, плачет. Девчонки молодые там рабо­тали, еще не испор­ченные, спрашивают:
– Что вы плачете, бабушка?
– Бумажки нету, что за элек­три­че­ство плотят. Выключат, говорят, элек­три­че­ство. А как же я без элек­три­че­ства буду? В темноте ни сварить, ни пости­рать. – И протя­ги­вает старую книжечку испи­санную, которую добрая соседка заполняла.
– Ах, у вас расчётная книжка кончи­лась? Так возь­мите другую.
И дали новенькую, копейки не взяли. Как же их Авдо­тьюшка благо­да­рила, как же им здоровья желала. И сколько же это надо было над ней в жизни поиз­мы­ваться в разных конторах, чтоб такой страх у неё был перед служивым народом. А здесь не просто служивые, здесь кормильцы.
Бежит Авдо­тьюшка, хоть в глазах уже мухи черные. А подсобник вертит, подсобник крутит. Куда он, туда и очередь, как хвост. На крутом пово­роте из очереди выпал инженер Фише­левич, звякнул кефир­ными бутыл­ками, хрустнул костьми. Не выдержал темпа. Но остальные с дистанции не сходят, хоть силы уже конча­ются. Спасибо, подсобник пере­ста­рался, слишком сильно крутанул, и картонные ящики прямо посе­ре­дине мостовой пова­ли­лись… Несколько лопнуло, и потёк оттуда яичный белок-желток. Обра­до­ва­лась очередь – яйца давать будут. Легче уже. И товар нужный, и бежать за ним более не надо. Стоит очередь, дышит тяжело, отды­хает, пока подсобник с толсто­задой сове­ща­ются-мате­рятся. Выис­ка­лись и добро­вольцы пере­нести ящики с сере­дины мостовой под стенку дома. Нача­лась торговля…
Отходчив душой русский и руси­фи­ци­ро­ванный человек…
Быстро труд­ности-обиды забы­вает, слишком быстро забывает.
В связи с ката­строфой приняли подсобник с толсто­задой на сове­щании решение: по просьбе трудя­щихся отпус­кать – десяток целых, десяток трес­нутых яиц в одни руки. И вместо «яйца столовые» присвоить звание и впредь имено­вать их «яйца диети­че­ские» с повы­ше­нием цены на этикетке. Но при этом будут выда­ваться поли­эти­ле­новые мешочки бесплатно. Хорошо. Авдо­тьюшка целые яички в один поли­эти­ле­новый пакетик, трес­нутые, уже готовые для яичницы, – в другой пакетик, распла­ти­лась по новой цене, все в кошё­лочку сложила и пошла довольная. Зашла в булочную, хлебца прику­пила. Поло­вина чёрного и батон. За хлебцем в Москве пока очередей нет. Если еще за хлебцем очередь, значит, уж новый этап разви­того соци­а­лизма начался. В целях борьбы с космо­по­ли­тизмом запретят амери­кан­ское, канад­ское, арген­тин­ское и прочее зерно потреб­лять. Но пока еще в этом вопросе мирное сосу­ще­ство­вание. Хорошо выпечен хлебец из между­на­родной мучицы. Мясца бы к нему. Куря­тины-цыпля­тины не доста­лось, так хоть бы мясца… Мясной магазин вот он, перед Авдо­тьюшкой. Шумит мясной, гудит мясной. Значит – дают. Заходит Авдотьюшка.
Очередь немалая, но без буйства. Обычно мясные очереди одни из самых буйных. Может, запах во времена пращура пере­носит, когда пред­ста­ви­тели разных пещер вокруг туши мамонта за вырезку, дрались? Чело­веку одичать легче, чем кружку пива выпить. Каждый знаком с некими неяс­ными позы­вами, с неким томле­нием в груди. Хорошо еще, если на осно­вании подобных позывов человек прини­мает решение облить кипятком тёщу. А то ведь и важные госу­дар­ственные решения прини­ма­ются: газами удавить, расстре­лять, в тюрьме сгноить. А дали б такому граж­да­нину, вождю-фюреру, возмож­ность без штанов на дерево залезть, может, история народов выгля­дела бы по-иному.
Вот такие мысли приходят в москов­ской мясной очереди, когда ноздри щекочет запах растер­занной плоти. Приню­ха­лась и Авдо­тьюшка, хищница наша беззубая. Пригля­де­лась… Вона кусочек какой лежит… Не велик и не мал… Эх, достался бы… Авдо­тьюшка б уж за ним как за ребё­ночком поуха­жи­вала, в двух водах обмыла, студёной и тепло­ватой, от пленочек-сухо­жилий отчи­стила, сахарну косточку выре­зала и в супец. А из мякоти котле­тушек-ребя­тушек бы пона­де­лала… Выпро­сить бы мясца у очереди Христом-Богом. Не злая вроде очередь.
Только так поду­мала, внима­тельней глянула – обмерла… Кудря­шова в очереди стоит, старая вражина Авдо­тьюш­кина… Кудря­шова, матерая добыт­чица, становой хребет большой много­детной прожор­ливой семьи, которую Авдо­тьюшка неод­но­кратно обирала… У Кудря­шовой плечи покатые, руки-крюки. Две сумки, которые Авдо­тьюшка и с места не сдвинет, Кудря­шова может на далёкие рассто­яния нести, лишь бы был груз-продо­воль­ствие. Кудря­шова и роже­ница хорошая. Старший уже в армии, а самый маленький еще ползает. Сильная женщина Кудря­шова, для очередей приспо­соб­ленная. Кулачный бой с мужчиной обычной комплекции она на равных вести может. Но если схва­тить надо, а такие ситу­ации, как мы знаем, в торговле бывают, тут Авдо­тьюшка расто­ропней Кудря­шовой, как воробей расто­ропней вороны. То кочанчик капусты из-под руки у Кудря­шовой выхватит, то тамбов­ский окорок в упаковке.
– Ну погоди, ведьма, – руга­ется-грозит Кудря­шова, – погоди, я тебя пихну.
– А я миль­ци­нера позову, – отве­чает Авдо­тьюшка, – ишь пихало какое.
А сама боится: «Ой, пихнёт, ой, пихнёт».
Теперь самое время сооб­щить, что ж это такое – «пихнуть». Есть старое славян­ское слово – пхати, близкое к нынеш­нему укра­ин­скому – пхаты. По-русски оно пере­во­дится— толк­нуть. Но это не одно и то же. Иное звучание меняет смысл, если не в грам­ма­тике, то в обиходе оба слова суще­ствуют одно­вре­менно. Толк­нуть – это значит отодви­нуть, отстра­нить чело­века. Бывает, толк­нули – и изви­ните, говорят, пардон. А если уж пихнули, так пардону не просят. Потому как пихают для того, чтоб человек разбился вдребезги.
«Ой, пихнёт, – думает Авдо­тьюшка, – ой, пихнёт».
Но очередь тихая, не воин­ственная, и Кудря­шова тихая. Испод­лобья на Авдо­тьюшку косится, но молчит. В чём тут причина? Не в мясе причина, а в мяснике.
Необычный мясник появился в данной торговой точке. Мясник-интел­лек­туал, похожий скорее на широ­ко­кост­ного из народа профес­сора-хирурга в белой шапочке на седе­ющей голове, с крепким, налитым, упитанным лицом, в очках. Мясник весёлый и циничный, как хирург, а не мрачный и грязный, как мясник. Очередь для него объект весёлой насмешки, а не нерв­ного препи­ра­тель­ства. Он выше очереди. Огром­ными, но чистыми ручи­щами берет он куски мяса и кладёт их на витрину, на мясной поднос. И в ответ на ропот очереди, требу­ющей быстрей обслу­жи­вать, без запинки читает «Евгения Онегина».
– Чего там, – ропщет некая с усталым лицом, видать, не впервой сегодня в очереди стоит, – чего там… Вы для обслу­жи­вания поку­па­телей поставлены.
– Глава вторая, – отве­чает ей мясник, —

Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок;
Там друг невинных наслаждений
Благо­сло­вить бы небо мог.
Господ­ский дом уединенный,
Горой от ветров огражденный,
Стоял над речкою. Вдали
Пред ним пест­рели и цвели
Луга и нивы золотые,
Мель­кали села; здесь и там
Стада бродили по лугам,
И сени расширял густые
Огромный, запу­щенный сад,
Приют задум­чивых дриад.

Странная картина. Странные она вызы­вает идеи. И неожи­данные из неё проис­те­кают выводы. Первый вывод – Пушкина мясной очереди должен читать мясник. Собственно, это главный вывод, ради кото­рого есть смысл немного пораз­мыш­лять в духоте мага­зина. Цинично, вуль­гарно бренчит мясник на пушкин­ской лире, но все ж чувства добрые пробуж­дает. Народ безмолв­ствует, соот­вет­ственно финальной ремарке из «Бориса Году­нова». Тихо стоит. Не слушает Пушкина, но слышит. Попробуй прочесть мясной очереди Пушкина крупный профессор-пушки­нист или известный актёр испол­ни­тель. Хорошо, если это вызовет только насмешки. А то ведь еще злобу и нена­висть. Нет, куль­туру народу должна нести власть. Скажете, что ж это за куль­тура, что ж это за Пушкин? Ответим на это совсем с иного конца. Ответим тоже вопросом. Вам прихо­ди­лось наблю­дать, как восходит солнце? Не над пышной субтро­пи­че­ской зеленью, которая знает, что такое солнце, которая созна­тельно живёт им и которая акаде­ми­чески солидно ждёт его восхода. И не над тихой, поросшей травой лесной поляной, которая сама состав­ляет крупицу солнца, которая верит в него и для которой восход солнца есть ее собственное интимное чувство. Мы имеем в виду восход солнца над безжиз­нен­ными север­ными скалами. Каза­лось бы, зачем мёрт­вому жизнь? Зачем холодным камням солнце? Спокойно, тяжело, моно­тонно лежат камни в глухой ночи, покрытые льдом и снегом, безраз­лично встре­чают камни серый, короткий день, принимая на бесчув­ственную грудь свою острые порывы ветра. Но восходит над ними солнце, слабое подобие жаркого, плодо­нос­ного или ласко­вого, мягкого, знако­мого нам солнца, восходит солнце, от кото­рого субтро­пи­че­ской зелени или лесной полянке стало бы страшно и тоск­ливо. А скалы вдруг меня­ются. Розо­веют камни, мох да лишайник появ­ля­ются, и какое-то невзрачное насе­комое выпол­зает из рассе­лины навстречу этому корот­кому празд­нику. Хоть и не осознает, может, откуда пришёл свет, почему утих ветер, почему нет безраз­личия к холоду и что это за новое не чувство даже, а ощущение теплоты и покоя. А взойди над север­ными камнями южное или даже мягкое умеренное солнце, это была бы ката­строфа. Потрес­ка­лись бы холодные камни, высох лишайник, погибло бы, сгорело невзрачное насе­комое. Холод­ному северу нужно холодное солнце.
Вы скажете, пример слишком уж отдалён от постав­лен­ного нами вопроса. Слишком много разного смешано. Природные явления, очередь в мясном мага­зине и приоб­щение народа к куль­туре. Однако нет здесь эклек­тики. Души чело­ве­че­ские так же разно­об­разны, как природа, но способны к большим пере­менам. Холодное солнце офици­альной куль­туры может сделать эти пере­мены плодо­твор­ными. Вот где б только найти просве­щённых мясников, помнящих наизусть «Евгения Онегина»? Остро отто­ченный топор редко соче­та­ется даже с дурно настро­енной лирой.
Так думал интеллигент-«шляпа» без почек, стоя в мясной очереди и наблюдая, как под брен­чащие, но все-таки звуки пушкин­ской лиры народ полу­чает мясо. Притих народ. Размяк народ.
– Мы согласны с вами, – кто-то из очереди размякший мяснику, – нам бы мяса.
Глаза мясника свер­кают насмешкой за стёк­лами профес­сор­ских очков, но хирур­ги­чески чистое ручище держит тяжёлый мясной топор. Реша­ется Авдотьюшка.
– Мне б мясца, – говорит жалобно, – стоять не могу, ноги не держат.
Народ устал, насто­ялся народ, недо­волен народ. Но просве­щённый мясник учит народ деяниями своими.
– Вам какого, бабушка? – соиз­волил проявить милость монарха мясник.
– Мне бы этого. – И пальцем в облю­бо­ванный кусок.
Берет мясник кусок своими белыми ручи­щами. Хорош, сочен кусок. И косточка рафи­надная. Глазам своим не верит Авдо­тьюшка. Счастье-то какое.
– С празд­ничком вас. – Это она мяснику польстить хочет, чтобы не передумал.
– Я вам призна­телен, – отве­чает мясник, – с каким? Партийным или церковным?
Ропот рассе­и­ва­ется. Весело народу, хоть и тесна очередь.
А вместе с весе­льем и сознание появляется.
– Нам тяжело, – говорит кто-то, – а старикам одиноким как же?
Тянется к мясцу Авдо­тьюшка. Не даёт мясник. Даже развол­но­ва­лась Авдо­тьюшка. И напрасно.
– Разре­шите, я вам в кошё­лочку положу, – говорит мясник.
Легло мясцо в кошё­лочку. Повер­ну­лась радостная Авдо­тьюшка уходить, а мясник ей вслед:
– Спасибо за покупку.
– Дай бог здоровья, – отве­чает Авдотьюшка.
Вышла Авдо­тьюшка, идёт – улыба­ется. За угол зашла, из кошё­лочки мяса кусок вынула, как ребё­ночка понян­чила и поце­ло­вала. Может, цыпля­тина и лучше, да цыпля­тина не родная, Авдо­тьюшкой не куплена, а это мясцо своё. Плохо день у Авдо­тьюшки начался, да хорошо конча­ется. Раз везёт, значит, этим пополь­зо­ваться надо. Решила Авдо­тьюшка в магазин сходить далёкий, который редко посе­щала. «Ничего, там по дороге скаме­ечка, посижу и дальше пойду. Авось чего-либо добуду…»
Пошла Авдо­тьюшка. Идёт, отды­хает, опять идёт. Вдруг навстречу дурак. Знала она его в лицо, но как зовут, не знала.
Дурак этот был человек уже не молодой, голову имел обго­релую и потому всегда кепку носил. Ездил этот вост­ро­носый дурак город­ским транс­портом и из бумаги профили людей вырезал. Похоже, кстати, но за деньги. А ранее работал дурак на коже­венном комби­нате худож­ником. Однако раз вместо лозунга: «Выполним пяти­летку за четыре года» написал: «Выполним пяти­летку за шесть лет». Чего это ему в голову пришло? Впрочем, родной брат дурака, герой-полковник, ордена, квар­тира в четыре комнаты, почётный ветеран Отече­ственной войны – и вдруг публично заявил: «Сегодня по приказу Верхов­ного глав­но­ко­ман­ду­ю­щего това­рища Сталина в городе выпал снег». А това­рища Сталина к тому времени не то что на этом свете, но и в мавзолее-то уже не было. Как же он мог снегу прика­зать? Думали, неудачно шутит полковник, пригля­де­лись: искренне изла­гает, и глаза нехо­рошо блестят. Одним словом, дурная наслед­ствен­ность. Может, оно и так, дурак-то он дурак, но говорят, что младший брат полков­ника, художник, подальше от своего района, там, где его знают поменьше, подошёл к самой пасти крово­жадной свирепой много­ча­совой очереди на солн­це­пёке, выста­и­вавшей к киоску, где прода­вали раннюю клуб­нику, и произнёс:
«Именем Верхов­ного Совета СССР пред­лагаю отпу­стить мне три кило­грамма клуб­ники». При этом он предъ­явил собственную правую руку ладонью вперёд. Ладонь была пуста, но народ ему подчи­нился, и он взял три кило­грамма клуб­ники… Вот тебе и дурак…
Увидел Авдо­тьюшку дурак и говорит:
– Бабка, а в пятна­дцатом мага­зине «совет­скую» колбасу дают… И народу никого.
– Мужчина, который рядом шёл и тоже услышал, говорит:
– Что это вы болтаете… У нас вся колбаса совет­ская, у нас еврей­ской колбасы нету.
– Вкусная колбаса, – отве­чает дурак, – пахучая. Я такой давно не видал.
– Да он же того, – шёпотом Авдо­тьюшка мужчине и себя по платку постучала.
– А, – понял анти­семит и пошёл своей дорогой. Пятна­дцатый же магазин тот, куда Авдо­тьюшка шла. Приходит. Магазин длинный, как кишка, и грязней грязного.
Даже для москов­ской окраины он слишком уж грязный. Магазин, можно сказать, сам на фельетон в газете «Вечерняя Москва» напра­ши­ва­ется. Продав­щицы все грязные, мятые, нечё­саные, стоят за прилавком, как будто только что с постели и вместо кофе водкой позав­тра­кали. И кассирша сидит пьяная, а перед ней пьяный поку­па­тель. Лепечут что-то, дого­во­риться не могут. Она на рязан­ском языке говорит, он на ярослав­ском. А подсоб­ники все с тату­и­ровкой на кост­лявых руках и впалых, съеденных алко­голем грудях… У одного Сталин за пазухой сидит, из-под грязной майки выгля­ды­вает, как из-за зана­вески, у другого орёл скалится, у третьего грудь морская – маяк и надпись: «Порт-Артур».
Знала Авдо­тьюшка про этот магазин, редко здесь бывала. Но ныне пошла. Заходит Авдо­тьюшка озираясь, видит всю выше­опи­санную картину и уже назад хочет. Однако глянула в дальний угол, где напи­сано: «Гастро­номия». Глянула, глазам не пове­рила. Правду сказал дурак. Лежит на прилавке краса­вица колбаса, про которую и вспо­ми­нать Авдо­тьюшка забыла. Крепкая, как темно-красный мрамор, но сразу видно, сочная на вкус, с белыми мрамор­ными прожил­ками твёр­дого шпига. Чудеса, да и только. Как попало сюда несколько ящиков дели­ка­тесной, сыро­коп­чёной партийной колбасы, словно бы прямо из крем­лёв­ского распре­де­ли­теля? И почему её сам торговый народ не разво­ровал? Видать, по пьянке в массовую торговлю выпу­стили. И этикетка висит: «Колбаса «совет­ская». Не соврал дурак. Цена серьёзная, но те, дешёвые, с крах­малом и чесноком. Матве­евна гово­рила, в колбасу мясо водяных крыс подме­ши­вают, из шкур которых шапки шьют. А здесь мясо чисто­кровное, свинина-говя­дина. И мадерой мясо пахнет… Чем ближе Авдо­тьюшка подходит, тем сильнее запах чувствует. Это ж если тонко наре­зать да на хлеб, надолго празд­нично можно завтра­кать или ужинать.
А ведь было время, ужинала Авдо­тьюшка не одна. Самовар кипел червон­ного золота, баранки филип­пов­ские. Он красавец был. И у Авдо­тьюшки коса ржаная. В двадцать пятом году это было… Нет, в двадцать третьем… Колбаски полфунта в хрустящем пакете. Колбаска тогда по-другому назы­ва­лась, но это она самая… Принесёт, говорит: «Употреб­ляйте, Авдотья Титовна. На мадере приго­тов­ленная». И балычку принесёт… «Употреб­ляйте», – говорит.
– Ну что, девка, – говорит Авдо­тьюшке пьяная нечё­саная продав­щица, – поку­паешь колбаски? Раз в десять лет такую колбаску достать можно.
А Авдо­тьюшка не отве­чает, ком в горле.
– Какую берёшь, – спра­ши­вает продав­щица, – эту? – И подни­мает крепкий сыро­коп­чёный батон.
А Авдо­тьюшка не видит, слезы в глазах.
– Чего плачешь, – спра­ши­вает продав­щица, – зять из дому выгнал?
– Нет у меня зятя, – еле отве­чает Авдо­тьюшка и всхли­пы­вает и всхлипывает.
– У ней, видать, украли что-то, – пред­по­ложил подсобник с морской грудью, – украли у тебя что-нибудь, старая?
– Украли, – сквозь слезы отве­чает Авдотьюшка.
– Ты, что ль, Микита? – И к тому, у кото­рого Сталин из-за майки-зана­вески выглядывает…
Микита этот, кстати, Сталиным своим очень гордился и в разных местах, за разными бутыл­ками одну и ту же историю расска­зывал про сержанта, кото­рого в сорок пятом году расстре­ли­вать должны были, так как он немку-мало­летку изна­си­ловал… Отомстил немецким кара­телям, которые сожгли его хату со всем, что в ней было живого и нежи­вого. Наси­лует сержант немку и плачет, и кричит: «За мать мою, Васи­лису Тихо­новну! За деда Прокопа! За сестру Надьку! За пацанят Надь­киных Леньку и Женьку и за пацанку Надь­кину Людку!» А в конце вогнал немке в то самое место бутылку с криком: «Смерть немецким окку­пантам!» Умерла немка, а сержанта приго­во­рили к расстрелу. Вывели его расстре­ли­вать, он рубаху на груди разо­рвал, там Сталин. И не расстре­ляли, послали в штрафной бата­льон… Правда, всякий раз по-новому Микита расска­зывал. Иногда сержант этот был из другого полка, иногда из соседней дивизии, а иногда он сам, Микита, этим сержантом и был…
– Ты, что ль, Микита?
– Да я ее в глаза не видел, – отве­чает Микита, – у ней, старой, только геморрой украсть можно.
– Украли, – говорит Авдо­тьюшка, и слезы льются, льются… Давно так не плакала.
– Украли, в милицию иди, не мешай торговле, – говорит продав­щица и сыро­коп­чёный батон на весы кладёт, анти­се­миту вешает.
Видно, опом­нился анти­семит, вернулся, поверил дураку. И другой народ подходит все более и более. Растре­звонил дурак про «совет­скую» колбасу.
О «совет­ской» колбаске следует сказать особо. Колбасные очереди наряду с очере­дями апель­си­но­выми явля­ются главным направ­ле­нием торговой войны между госу­дар­ством и народом. Мы с вами в насто­ящих колбасных и апель­си­новых очередях не стояли, потому что Авдо­тьюшка их избе­гает. Хитра Авдо­тьюшка, и посад­ские хитры. И укра­инцы «махновцы» редко там попа­да­ются. Они больше по окра­инам, где какой дефицит выбросят. Кто же стоит-воюет в тех очередях? Вокзалы. А что такое вокзалы? Это сам СССР. Но за апель­си­нами СССР поне­воле стоит. Выра­щи­вает СССР в обилии вместо груш-яблок автомат «Калаш­ников», а «третий мир» апельсин выра­щи­вает. Нату­ральный обмен вне марк­сова капи­тала. Не свой, не привычный продукт – апельсин. От него у СССР отрыжка горько-кислая. Не серьёзный продукт апельсин, под водку не идёт. Детишкам дать погрызть разве что. Иное дело колбаска…
В колбасная Москва вокзальный дух, вокзальная духота… Кажется, вот-вот прямо в москов­ских колбасных, вызывая головную боль, закар­кает диктор: «Внимание, начи­на­ется посадка на поезд номер…»
И пойдут поезда прямо из москов­ских колбасных на Урал, в Ташкент, в Ново­си­бирск, в Кишинёв… Вокзальный народ не буйный. Посад хитёр, а вокзал терпелив. Хитрость – она рези­новая, а терпение – оно железное.
Раньше в москов­ских колбасных приятно пахло копчё­но­стями. Теперь там запах давно не мытых дорожных тел. Да не просто тел. Ногами в колбасных воняет. Наму­чен­ными, взопрев­шими ногами. Не на час, не на два, на целый день вокзал устра­и­ва­ется. Садятся неко­торые пере­дох­нуть, разу­ва­ются. Железо ждать умеет. И своё сооб­ра­жение у железа тоже есть. Знает, какие продукты на какие рассто­яния везти можно. Ведь обра­зо­вание в СССР шагнуло далеко вперёд. Высок в очередях процент обра­зо­ван­ного народа. Инже­неры стоят, химики-физики… Стоят, рассчи­ты­вают… До Горь­кого мясцо доез­жает и маслице. А до Казани мясо проту­хает, но колбасы варёные выдер­жи­вают. За Урал копчё­ности, чай, консервы везти можно. Апель­сины те же для балов­ства ребя­тишкам. Но лучше нет насто­ящей копчёной колбаски. И терпе­ливо железо стоит. Стоит СССР в очередях за колбасой. «Эх, милая, с маслицем тебя да с хлебцем, как в былые времена».
Опом­ни­лась и Авдотьюшка.
– Я первая, – кричит, – я очередь первая заняла.
Куда там, оттёрли. Обозли­лась Авдо­тьюшка, уж как обозли­лась: «Народ нынче оглоед, народ нынче жулик». Разо­шлась Авдо­тьюшка от обиды. Платок с головы сбился. Об кого-то кулак свой ушибла, об кого-то локоть расса­дила. Подна­ту­жи­лась Авдо­тьюшка, попро­бо­вала пихнуть. Да тут ее саму пихнули. Какой-то, даже не обора­чи­ваясь, задом пихнул. А зад у него пере­довой, комсо­мольско-моло­дёжный, железобетонный.
В боль­нице очну­лась Авдо­тьюшка. Очну­лась и первым делом про кошё­лочку вспомнила.
– А где же моя кошёлочка?
– Какая там кошё­лочка, – отве­чает медсестра, – вы лучше беспо­кой­тесь, чтоб кости срос­лись. Старые кости хрупкие.
Но Авдо­тьюшка горюет – не унимается.
– Там ведь и мясцо было, и селё­дочка, три короба, и хлебец, и яйца, два пакета… Однако пуще всего кошё­лочку жалко… Где ж она теперь, моя корми­лица, где ж она теперь, моя Бурёнушка?
В той же боль­нице, где Авдо­тьюшка, инженер Фише­левич лечился, кибер­нетик низко­опла­чи­ва­емый. В боль­нице, как в тюрьме, люди быстро знакомятся.
– Юрий Соломонович.
– Авдотья Титовна.
– У вас, Авдотья Титовна, что?
– Пихнули меня.
– А что это такая за болезнь, – ирони­зи­рует Фише­левич, – у меня, например, перелом правой руки.
Пригля­де­лась Авдотьюшка.
– Точно, – говорит, – тебя из очереди в правую сторону выбро­сили, я вспом­нила. Но не горюй. Без яиц остаться не так обидно, как без колбасы.
Среди больных заслу­женная учитель­ница была с тазо­бед­ренным пере­ломом. Начала она обоих стыдить:
– Как вы можете вслух такие анек­доты рассказывать.
– Какие анек­доты, – говорит Авдо­тьюшка, – все правда святая… Яйца болгар­ские, а колбаса «совет­ская».
– Вы еще и анти­со­вет­ские анек­доты про Варшав­ский договор здесь расска­зы­вать взду­мали, – возму­ща­ется учитель­ница и еще более стыдит, а особенно Фише­ле­вича, того по еврей­ской линии стыдит и обещает выпол­нить свой граж­дан­ский долг.
– Позвольте, – пуга­ется Фише­левич, – слова Авдотьи Титовны совет­ская печать подтвер­ждает. – И достаёт из тумбочки большую книгу в корич­невом переплёте.
Часто читал Фише­левич эту книгу, и все думали – роман читает.
– Вот, – говорит Фише­левич, – вот сказано: «К наилучшим дели­ка­тесным сыро­коп­чёным колбасам заслу­женно причис­ляют колбасу «совет­скую». В ее фарш, приго­тов­ленный из нежирной свинины и говя­дины высшего сорта, добав­ляют очень мелкие кубики твёр­дого шпига, который даёт на разрезе привле­ка­тельный рисунок. Обога­щает вкус и аромат «совет­ской» колбасы коньяк или мадера и набор специй. Перед исполь­зо­ва­нием реко­мен­ду­ется наре­зать колбасу тонкими полу­про­зрач­ными ломтиками».
– Вот оно как, – говорит шофёр, который с пере­ломом обеих ног в кресле на колё­сиках пере­дви­гался, – вот оно, значит, как ее началь­ство нарезает.
Тут опять учительница.
– Это, – говорит, – дисси­дент­ская книга… Эту книгу дисси­денты распро­стра­няют, чтоб над нашими времен­ными труд­но­стями поглу­миться… Негодяи, сионисты… Но знайте, ироды, что я старая контран­ти­со­вет­чица. – И зары­дала от обиды и от невоз­мож­ности всех приго­во­рить к расстрелу.
– Дали ей успо­ко­и­тельную таблетку. Но ведь права, ведь права депу­татка райсо­вета. В нынешний период разви­того соци­а­лизма кули­нарная книга о вкусной и здоровой пище есть самая дисси­дент­ская, подрывная и насмеш­ливо сати­ри­че­ская. Однако и Фише­левич хитёр. Хитёр Фишелевич.
– Изви­ните, – говорит, – книга одоб­рена Инсти­тутом питания Академии меди­цин­ских наук СССР. Главный редактор академии Опарин.
– Раз одоб­рено акаде­миком СССР, – говорит шофёр, – значит, читай дальше.
И с тех пор часто читал Фише­левич книгу вслух. Много нового узнал из неё больной народ. И про сервелат, и про колбасу слоёную, и про уху из стер­ляди, которую лучше всего подать с куле­бякой или рассте­гаем. В тарелку с ухой можно поло­жить кусок варёной рыбы.
– Любите рыбку, Авдотья Титовна?
– Уважаю…
– А я люблю мясо с лапшой.
Это уже неиз­вестно кто реплику вставил. Даже неиз­вестно, какой у него перелом. А подавай ему мясо с лапшой.
– Ваша фамилия?
– Шаргомыжский.
– Отлично… Читаем дальше.
А дальше про ростбиф целая новелла. И про индейку жареную поэма. И про заливную ветчину по-русски. Причём было сказано: хрен пода­ётся отдельно.
– Это верно, – сказал шофёр, – по-русски теперь хрен пода­ётся отдельно.
От такого чтения у учитель­ницы подня­лась темпе­ра­тура, и она пере­стала выхо­дить из своей палаты. А Авдо­тьюшка слушает, слушает. «Эх, все бы это да в кошё­лочку». Кошё­лочка-корми­лица ей родным суще­ством была. Она ей по ночам несколько раз снилась. Привыкла Авдо­тьюшка к своей кошё­лочке. Как это она другую сумку возьмёт, с ней по очередям ходить будет… Печа­лится, горюет Авдо­тьюшка. Однако раз медсестра говорит:
– Роди­о­нова, вам передача.
Роди­о­нова – это Авдо­тьюшки фамилия. Глянула Авдо­тьюшка – кошё­лочка… Еще раз глянула – кошё­лочка… Не во сне, наяву – кошё­лочка… Мясца нет, конечно, и яичек, да и из трёх селё­дочных коробок – одна. Но зато поло­жена бутылка кефира, пакетик пряников и яблочек с килограмм…
Как Авдо­тьюшка начала свою кошё­лочку обни­мать, как начала Бурё­нушку гладить-бало­вать… А потом спохва­ти­лась— кто ж пере­дачу принёс? Одинокая ведь Авдо­тьюшка. Полезла в кошё­лочку, на дне записка корявым почерком: «Пей, ешь, бабка, выздо­рав­ливай». И подпись – «Терентий». Какой Терентий?
А Терентий – это тот подсобник с морской тату­и­ровкой, с «Порт-Артуром» на груди.
Значит, и в самых темных душах не совсем еще погас Божий огонёк. На это только и надежда.

Апрель 1981 г. Западный Берлин

Юрий Векслер. Один день Авдотьи Титовны

© Фридрих Горен­штейн, 1981 (наслед­ники)
© https://imwerden.de 2018

---

---