Фридрих Горенштейн. Рисунок Ольги Юргенс. Фрагмент
Один день Авдотьи Титовны
Жизнь так стремительно меняется, что тексты через несколько десятилетий после написания уже нуждаются в пояснениях и комментариях, так как из жизни постоянно исчезают явления, понятия, исчезает и память о многих фактах, и даже как будто знакомые слова меняют смысл. Так, наверное, было и будет всегда.
Литература, интимный акт чтения, все еще доставляет удовольствие многим. Есть и еще одно очень важное предназначение литературы. Она – запечатленное время. Триэсер. Kому сегодня знакомо это слово? Так называли СССР в берлинском кругу Владимира Набокова. Об исчезнувшем СССР и речь. Смена исторических декораций требует объяснений в старых текстах для детей и внуков. Эти объяснения, когда есть необходимость, дать несложно – и тогда для читающего возникает живая жизнь недавнего, но уже исчезнувшего прошлого. Думаю, что в самое ближайшее время художественная проза, написанная в период существования СССР, должна будет издаваться с обязательными комментариями.
Одну особенность прозы Фридриха Горенштейна, ее безжалостный библейский реализм, заметил и не без раздражения отметил еще в 1965 году член редколлегии журнала «Новый мир» Борис Закс. Аргументируя свое мнение о нежелательности публикации горенштейновской повести «Зима 53-го года», он сказал: «Шахта, на которой работают вольные люди, изображена куда страшнее, чем лагеря». Это было и сравнение с Александром Солженицыным, с его «Одним днем Ивана Денисовича», так как других произведений о лагерной жизни тогда просто не было. Да, повседневная жизнь в СССР в глазах Горенштейна мало чем отличалась от лагерной, а иногда и действительно была пострашнее. В какой-то мере это так и в частично гротескном рассказе «С кошелочкой».
Горенштейн сказал однажды,
что «социализм сам себя съел»
При этом Горенштейн ничего специально не «устрашняет», он просто «снимает» своей внутренней камерой все, как есть, все, что в нее попадает, ни от чего не отказываясь, и это позволяет, вдумавшись, увидеть ужас существования советского человека и вне тюрьмы, и даже в нелюдоедские застойные годы. Кстати, в последнее время мне почему-то попалось подряд несколько произведений со сценами каннибализма: французский фильм «В тихом омуте», новелла Владимира Сорокина «Настя», что вызвало в памяти сцены каннибализма во время Голодомора на Украине в романе Горенштейна «Попутчики». А в рассказе «С кошелочкой» Горенштейн на эту же тему фантазирует и шутит:
«…Говорят, вкусно человеческое мясцо. Молодую свининку напоминает. Один прогрессивный негр-гурман своими соображениями поделился… Может, преждевременно минули времена каннибализма? Может, лучше было бы, если б Гитлер был не вегетарианец, а людоед? Да и Сталин удовлетворился бы тем, что съел зажаренного Зиновьева под соусом «ткемали» и похлебал бы супец из крови Бухарина Николая Ивановича. Есть чернина, польский супец из гусиной крови. А чем человечья хуже? Точно так же можно смешать ее с уксусом, чтоб она свернулась, добавить в бульон из потрохов Николая Ивановича, туда же сушеные фрукты, овощи, лист лавровый… Вкусно… Позавтракает товарищ Сталин кем-нибудь из Политбюро, пообедает парочкой пожирней из ЦК, а поужинает представителем ревизионной комиссии… Съест один состав, другой на партсъезде выберут. Жалко и этих, но что ж поделаешь, если человеческая история жертв требует…»
«Фридрих и еда». Рисунок Ольги Юргенс
Возможно ли в процессе расчеловечивания снова дойти и до каннибализма? Горенштейн сказал однажды, что «социализм сам себя съел». Владимир Войнович в антиутопии «Москва 2042» нарисовал будущее с переработкой и употреблением в пищу в виде новых продуктов питания «продукта вторичного» (кала), и, хотя сегодня в такое будущее поверить трудно, это трагикомическое пророчество, как когда-то во времена Голодомора проклятие вынужденного каннибализма, все еще может когда-нибудь и осуществиться. В рассказе «С кошелочкой» Горенштейн рисует картину времени, когда еще и тем, кто не был прикреплен к различным распределителям, можно было иногда еще что-то вкусненькое ухватить, отстояв длинную очередь. Как пишет Горенштейн, «наш рассказ не про тех, кто ест, а про тех, кто за ними крошки подбирает». В рассказе немало иронии и юмора «веселого Фридриха», каковым этот трагический в целом писатель часто бывал в быту с друзьями.
Иронически цитируется в рассказе и сталинская «Книга о вкусной и здоровой пище». Самого же Сталина, профиль Сталина, Горенштейн еще в юности соскоблил со своего альбома выпускника Днепропетровского горного института.
Диплом Фридриха Горенштейна. Архив Бремена. Фото Юрия Векслера.
Важный коллективный герой рассказа «С кошелочкой», советская очередь (в рассказе за продуктами, как частный случай) – тоже понятие, которое мне уже надо растолковывать внучке. Советская же жизнь была подобна автомату Калашникова: она убивала очередями.
Героиня рассказа – одинокая «продовольственная старуха» Авдотьюшка (так ласково называет ее сострадающий автор) проживает на наших глазах один день «простого советского человека», еще хранящего в памяти сцены из дореволюционной жизни, а ныне, в старости, борющегося за выживание, в частности, за вкусную еду. Тема голода и еды часто «прошивает» повествования Горенштейна. Достаточно вспомнить Гошу Цвибышева из романа «Место», который изобретал свои рецепты и способы насыщения при недостатке средств. Горенштейн явно описывал собственный опыт недоедания вопреки сталинским шлягерам из репродуктора, таким, как «За столом никто у нас не лишний» или «Заздравная». Опыт этот пригодился Горенштейну, когда он, получив в 1981 году годовую стипендию в Западном Берлине, ежемесячно делил ее на три части, две из которых откладывал, и умудрился прожить вместе с женой и маленьким сыном на годовую стипендию не один, а три года, слава Богу, не голодая при этом. Это был пример, вполне достойный Книги рекордов Гиннесса.
Итак, оставляем вас с прозой и ассоциациями Фридриха Горенштейна. Написанный в 1981 году рассказ С кошелочкой не переиздавался с 1992 года, а в интернете существовал до сих пор в сокращенном виде.
