Записки жителя
отрывки

Таллинн. Харью 1. Союз писа­телей Эстонии

Судьба-индейка

Судьба оказа­лась ко мне мило­стивой: после двадцати двух лет военной службы я стал хозя­ином уютного каби­нета в Доме писа­телей Эстонии с табличкой “Литкон­суль­тант русской секции”. Мой пред­ше­ственник и первый лите­ра­турный наставник Алексей Нико­ла­евич Соколов, сдавая дела, передал мне толстую тетрадку, в которой велся учет авторов. В начер­ченных колонках содер­жа­лись сведения о тех, кто приносил на суд свои лите­ра­турные опыты: анкетные данные, род занятий, жанр и в последней графе — резюме литкон­суль­танта: оценка произ­ве­дения и перспек­тив­ность автора.
— Вот, — сказал Алексей Нико­ла­евич. — Веди эту тетрадку добросовестно.
— Зачем? — спросил я.
— Как зачем? Придет финин­спектор, спросит, чем вы здесь зани­ма­е­тесь при окладе в 170 рублей? Ты и пока­жешь следы своей работы.
Мне это было понятно. В армии мне прихо­ди­лось вести изрядное коли­че­ство доку­ментов — от суточных планов до журналов боевой подго­товки — и все для того, чтобы оста­вить следы деятель­ности для прове­ря­ющих. И все же я спросил:
— Вы сколько лет прора­бо­тали литконсультантом?
— Восем­на­дцать, — ответил мой учитель.
— И сколько paз вас проверял фининспектор?
— Да вот… ни разу.
И я не стал вести тетрадь учета талантов. Зато стал прово­дить лите­ра­турные вечера. Поэзии. Юмора. Корот­кого рассказа.
Об одном из вечеров корот­кого рассказа и пойдет речь.

Зал был почти полон. Год стоял на дворе 1975-й, застойный, как теперь широко известно, год. До начала вечера оста­ва­лось не более пяти минут, когда дверь моего каби­нета отво­ри­лась и вошел грузный человек, припа­да­ющий на одну ногу, вернее сказать, на протез. Он назвался пред­се­да­телем секции критиков то ли москов­ской, то ли россий­ской, то ли всесо­юзной писа­тель­ской орга­ни­зации, кажется — всесо­юзной. И заявил, что вот узнал о лите­ра­турном вечере и намерен присут­ство­вать. Я проводил его в зал.
Наши лите­ра­турные вечера вообще отли­ча­лись живо­стью, публика прини­мала нас тепло. Дело в том, что благо­даря “попу­сти­тель­ству” эстон­ских властей произ­ве­дения высту­па­ющих ни в каких инстан­циях пред­ва­ри­тельно не чита­лись, и с небольшой эстрады акто­вого зала часто разда­ва­лось то, что ни при какой погоде не могло появиться в печати. Кстати замечу, что эстон­ские “молодые” того времени пред­став­ляли опре­де­ленный аван­гард, твор­че­ство их никак не укла­ды­ва­лось в строгие рамки соци­а­ли­сти­че­ского реализма.
Они словно не слыхали никогда об утвер­ждении поло­жи­тельных начал нашей все улуч­ша­ю­щейся жизни. Так сложи­лось в Эстонии, что им было можно. Это небольшое цензурное послаб­ление в неко­торой степени распро­стра­ня­лось и на русскую лите­ра­турную жизнь. Присут­ствие же москов­ского гостя из самого центра идео­ло­ги­че­ской струк­туры Союза писа­телей наво­дило меня на тревожные размыш­ления. Что скры­вать — мне нрави­лась моя служба. Я был на виду, по мере сил помогал лите­ра­турно безгра­мотным даро­ва­ниям, они меня за это любили.
Проводил лите­ра­турные вечера, составлял коллек­тивные сбор­ники. Оста­ва­лось время для твор­че­ства — книги мои выпус­ка­лись поне­множку. Какая-то лите­ра­турно-адми­ни­стра­тивная карьера тоже обра­зо­вы­ва­лась сама собой. Я был членом прав­ления Союза писа­телей Эстонии, членом парт­бюро. Способ­ствовал ли в этом каче­стве чему-либо? Не знаю, не думаю. Но был уже как бы не рядовым, как бы причастным к чему-то, и это прида­вало опре­де­ленный комфорт моему само­ощу­щению. Одним словом, слетать с теплого места не хотелось.
Беспо­кой­ство вызы­вали два автора. Один — Сергей Довлатов, неза­долго до этого пере­брав­шийся в Таллин из Ленин­града. Он соби­рался прочесть бойкий отрывок из смешной повести про амери­кан­ского шпиона, забро­шен­ного в совет­ский колхоз. Там были и частушки под назва­нием “Полю­била я шпиона” со словами “Ох, голу­бенькие глазки у идей­ного врага”. И он эти частушки наме­ре­вался петь. Все это, согла­си­тесь, не укла­ды­ва­лось в рамки…
Но еще больше меня трево­жило пред­сто­ящее выступ­ление Бориса Юлиа­но­вича Крячко. Он тоже неза­долго до этого появился в Таллине — приехал из Средней Азии, женив­шись на эстонке. Человек широко обра­зо­ванный, он стабильно работал дежурным слесарем в коче­гарке, не имея никаких шансов жить за счет лите­ра­тур­ного труда. Сочный и язви­тельный прозаик, он и не думал подкра­ши­вать свои чернила, делать рассказы публи­ка­бель­ными. Писал в стол и не дергался. На вечерах же наших выступал с неиз­менным успехом. И был у него заме­ча­тельный рассказ под назва­нием “Симпо­зиум”.
Там симпо­зи­умом назы­вали инструктаж бойцов воору­женной охраны (ВОХРа). Весь рассказ пред­ставлял из себя монолог началь­ника, прово­дя­щего инструктаж, чело­века неве­же­ствен­ного, пута­ю­ще­гося в поли­ти­че­ских и ведом­ственных догмах. По ходу дела ему как бы зада­вали вопросы, и он на них отвечал. В одном месте, например, он, уже в оратор­ском пылу говорит: “Что? Почему от нас к ним бегут, а от них к нам нет? Да потому что знают: у нас граница на замке, иначе бы все пере­бе­жали…”. Перед началом вечера я подошел к Борису Юлиа­но­вичу и, объяснив ситу­ацию, попросил опустить это место, где бегут через границу. Он обещал.
Начался вечер. Все участ­ники сидели на сцене за столом — так было принято. Я объявлял высту­па­ющих. Все шло неплохо. Довлатов спел частушки про идей­ного врага, ему хлопали, смея­лись. Я с опаской погля­дывал в зал, но критика среди публики не различал. Настала очередь Бориса Юлиа­но­вича Крячко. Я объявил его не без внут­ренней робости. Как истинный сатирик, он читал смешной текст с сумрачным видом, не дрогнув ни одним мускулом лица в самых сокру­ши­тельных местах. И не дрогнув ни одним мускулом прочитал злопо­лучное место, и не думая его опускать.
Зал грохнул. Критик поднялся и, молча, скрипя протезом, прошел по проходу на выход
Зал, апло­дируя, смотрел на него с удив­ле­нием. Я тоже апло­ди­ровал вместе с залом, сохраняя на лице улыбку, хоть было мне в тот момент кисло. Мысленно я расста­вался с приличной долж­но­стью и прики­дывал вари­анты своего трудо­устрой­ства. Нельзя сказать, чтобы я сердился на Бориса Крячко. В конце концов, рассказ — плод его вдох­но­вения. Почему он должен подру­бать себе крылья, получив трибуну? Щадя мое благо­по­лучие? Разве мое благо­по­лучие и благо­по­лучие редак­торов и лите­ра­турных чинов­ников стоит того, чтобы отде­лять худож­ника от публики? Не стоит, — убеждал я себя. У меня дух захва­ты­вало от благо­род­ства рассуж­дений, но места было жалко. “Эх, — проно­си­лось в голове, — судьба-индейка…”
Однако шло время, никто меня не трогал, никаких окриков из Москвы не доно­си­лось. Я понял, что пронесло, и с удоволь­ствием продолжал свою деятель­ность на ниве лите­ра­турных консультаций.
Однажды в Москве на сове­щании писа­телей-мари­ни­стов я увидел того самого критика — его имя было Вадим Соколов. Припадая на ногу, он просле­довал на трибуну и произнес речь, испол­ненную здра­вого смысла и весьма прогрес­сивных по тому времени мыслей. Я понял, что мои опасения были напрасны. В пере­рыве я подошел к Соко­лову, мы поздо­ро­ва­лись. Я спросил его, почему он ушел тогда с вечера, и честно рассказал о своих страхах.
— Пони­маете,— ответил Вадим Павлович, — я целый день бродил по городу, нама­ялся на одной ноге, и на вашем вечере, простите, уснул. Когда раздался смех — проснулся. Смотрю — пора на поезд, и пошел…
И смешно вспо­ми­нать, и грустно. Довла­това потом выгнали из страны. Он стал редак­тором газеты “Новый амери­канец”, выпу­стил много книг — сначала в Америке, потом — в России, снискал, как сказал поэт, любовь простран­ства и безвре­менно ушел, опла­канный просве­щенным миром. Крячко же Борис Юлиа­нович дождался своего часа и на пять­десят девятом году жизни выпу­стил в Таллине книжку превос­ходной прозы, так ни разу и не покривив душой. К несча­стью, он недавно умер в Пярну — от болезни сердца.
Я уехал в Москву и вот кручусь на книжной ярмарке в каче­стве торговца книгами (как ни странно — учеб­ни­ками). Иногда разгля­дываю книги Довла­това. Они не уста­ре­вают и не сходят с прилавков. Когда закан­чи­ва­ются, их допечатывают.

Инна Иоси­фовна, высокая статная краса­вица, царство­вала в скромной комна­тушке своего отдела.
Она сумела окру­жить себя весьма импо­зант­ными поддан­ными: молодым начи­на­ющим проза­иком Борей Ройт­блатом и вот полу­опальным Сергеем Довла­товым, писа­телем, как многим было ясно, неза­у­рядным, но властями прин­ци­пи­ально не признаваемым.
Ройт­блата она учила, а Довлатов… Довлатов писал очень хорошо — в том числе и газетные мате­риалы. Его эрудиция и вкус к слову, как бы помимо воли автора, превра­щали репортаж с пожара или со станции скорой помощи в насто­ящую изюминку. Что прида­вало веса возглав­ля­е­мому Инной Иоси­фовной отделу. И на летучках отдел чаще хвалили, чем ругали. Что было важно, очень важно, важнее всего на свете, ибо в те времена не столько зара­боток, сколько выстав­ля­емая высшей инстан­цией оценка была смыслом жизни служи­вого человека.
Итак, мы с Сашей явились заго­ва­ри­вать зубы Инне Иоси­фовне, Сережа же скромно уселся за свой стол и ссуту­лился над бумагами.
Инна Иоси­фовна ожив­ленно с нами бесе­до­вала, время от времени пока­зывая Довла­тову кулак. Было ясно, что он прощён.
Два слова о юбилейном маль­чике. И о “Юбилейном маль­чике” — рассказе Сергея Довла­това. Да-да, это обо мне шла речь в названном произ­ве­дении — как я сочинил стихи про фабрики и жерла забоев (до сих пор не знаю, что это за жерла такие).
На самом деле было так
Инна Иоси­фовна пригла­сила меня в свой кабинет и пред­ло­жила быст­ренько напи­сать стихи о четы­рех­сот­ты­сячном жителе Таллинна, который должен был наро­диться этой ночью. Восемь строк на первую полосу. Первая полоса — большая честь для отдела инфор­мации. И для меня. Но сочи­нить нужно немед­ленно. Минут за тридцать.
— Но позвольте, — возразил я, — давайте дождемся сведений, кто это будет: мальчик, девочка, кто родители?..
— Будет мальчик, — отче­ка­нила Инна Иоси­фовна, — будет по наци­о­наль­ности эстонец, будет из рабочей семьи.
Тогда я сказал:
— Хорошо. Только без подписи.
— Пусть без подписи, — согла­си­лась Инна Иоси­фовна. — Это будет как бы стихо­тво­рение от газеты.
Я сел за свободный стол и заду­мался. Как-то ханже­ство проис­хо­дя­щего отошло в сторону, я пред­ставил себе малыша и быстро набросал восемь строчек. Начи­нался опус так:
Здрав­ствуй, маленький, здрав­ствуй, умница,
Нам тебя-то и не хватало…
Позже я прочитал у Довла­това: “Из-за пово­рота вышел Штейн…” То есть я. И после неболь­шого диалога я как бы говорю: “А я уже стих написал в такси. Конец такой:
На фабриках, в жерлах забоев.
На дальних планетах иных —
Четы­реста тысяч героев,
И первенец мой среди них!”
Конечно же, мое “здрав­ствуй, маленький, здрав­ствуй, умница” — тоже не шедевр миро­вого искус­ства. Нo не “жерла же забоев” все-таки!
Придя домой, я застал жену в пред­ро­довых схватках и отвез ее в родильный дом. Они роди­лись в одну ночь и в одной палате — мой сынок и мальчик по имени Антс, сын води­теля такси, который и был назначен юбилейным.
Счаст­ливая семья полу­чила трех­ком­натную квартиру.
Мой сынок сейчас живет в Москве, он окончил Юриди­че­скую Академию, рабо­тает адво­катом, про Антса я ничего не знаю, но надеюсь, что и у него жизнь сложилась.
Что же каса­ется “Юбилей­ного маль­чика”, то всю историю Сережа сочинил. Сочинил, надо сказать, талант­ливо: смешно и необидно. Талант — беззлобен. Атмо­сфера же ханже­ства пере­дана весело и досто­верно. Это говорю я, участник событий.

Полу­чи­лось так, что пробелы в моем обра­зо­вании запол­няла худо­же­ственная литература.
О Ветхом Завете я узнал из книги поль­ского писа­теля Зенона Коси­дов­ского “Библей­ские сказания”. О Крестовых походах, миграции евреев по евро­пей­ским странам — из книг Фейхтван­гера (любимая — “Испан­ская баллада”). Об истории орга­ни­зации госу­дар­ства Израиль я узнал из романа Лео Луиса “Исход”.
Все для меня было откро­ве­нием: и зарож­дение сионизма как учения-призыва к евреям вернуться из других отечеств к горе Сион, и обста­новка в Пале­стине до мандата ООН об учре­ждении Израиля, и массовая эта тяга угне­тенных нера­вен­ством и жертв холо­коста к месту, где они — коренное насе­ление, и проти­во­дей­ствие англичан, и проти­во­дей­ствие арабов, и лагерь пере­ме­щенных лиц на Кипре, в Никозии, и бои с первого дня суще­ство­вания госу­дар­ства: сражения в Яффо, Хайфе, других местах, и стро­и­тель­ство первых кибуцев, и защита их от беду­инов, и дипло­ма­ти­че­ские отно­шения с мелкими араб­скими вождями.
В конце 1989 года в Израиль уехала моя дочь Леся и многие мои друзья — из Эстонии и из Москвы. Например, писа­тель­ница Дина Рубина, которая успела пере­дать мне неко­торые свои лите­ра­турно-деловые связи, что помогло выжить в этой суровой для приезжих людей Москве. Я, стало быть, выжил, укре­пился и стал регу­лярно ездить к ним туда в гости.