---

ЛАСТОЧКЕ

До рассвета ласточке влюблённой
выдан отпуск в дождике метаться,
сквозь косой туман воздушных просек
выле­тать морянкой да ищейкой.
Знаешь, если думать без истерик,
что покой берётся ниоткуда,
я всего лишь ветреный матросик,
так же невпопад одушевлённый…
Лёгкий, будто сшитый белошвейкой,
в первый раз сходя на новый берег,
не смогу ни встре­тить, ни расстаться,
скользкие деньки свои забуду,
раз уж мне вернуть не дове­лось их.

* * *
Нет солёнее ветра, чем суховей.
У океана лишь два лица.
Одно – в дуге молодых бровей,
другое – в оспине мертвеца.
На земле есть россыпь цветных церквей,
все похожие на отца,
словно женщины, судьбой своей,
выходят из-под резца.
Земля черепиц, черепах, червей,
копо­ша­щаяся пыльца,
пред которой сколько ты ни трезвей,
все равно упадёшь с крыльца.
Неиз­вестно, каких голубых кровей
в лесах – нету им конца,
надры­ва­ется трелями соловей,
он не вылу­пился из яйца.

ИЗ НАБОКОВА

Поезд, качнув­шись, входит в сезон дождей.
мы в чем-то ошиб­лись, прощаясь на полпути.
Вдоль перрона проходит контурный мир смертей,
раздвигая наше безмолвие впереди.

Окна вагонов прошли, как ряды белья,
лица стали белее твоих простыней.
Разо­драв зана­вески, из них пока­зался я,
ты побе­жала, ты оказа­лась ясней,

сопри­частней поваль­ному ливню, на каблуках.
Выдёр­гивая из воды ряды перстней
вместе с паль­цами в перла­мут­ровых жуках,
от которых, барин, не покрасней.

Потом ты упала. И я пробежал
за вагоном одним, пробежал четвёртый вагон.
Ты рыдала, ском­ка­лось платье. И я продержал
свой ужасный поклон.

Я вернулся в купейное, вытащил туз крестей.
Позна­ко­мился с девушкой в шерстяных чулках.
Поезд, качаясь, катился в сезон дождей.
И жизнь моя пока­ти­лась в других берегах.

* * *
Прино­сили в горницу дары:
туеса берё­зовой коры,
молоко, тяжелое, как камень.
Я смотрел на ясное крыло,
говорил – стано­вится светло.
Голову поддер­живал руками.
Мама в белой шали кружевной
пела и скло­ня­лась надо мной.

* * *
В печи как за околицей темно,
в сырых дровах слежав­шиеся слизни
застыли в неиз­бывной укоризне.
На чёрный стог набро­шено рядно.
И будто старый гость из новой жизни
озёрный воздух стелется в окно,
открытое ещё вчерашним утром.
Молчанию поло­жено быть мудрым
при свете непре­стан­ного огня.
К чему оно? Печаль не для меня.
Я режу обод банки жестяной,
стучу ножом по плошке деревянной.
Я к Млеч­ному Пути стою спиной,
как маленький солдатик оловянный.
Какая тишина перед войной,
что холодит сердца в ночи обманной.
И, может быть, всему виной
моя разлука с женщиной желанной,
прошедшей мимо дома стороной,
чтоб стазу стать царицей чужестранной.

ШКОЛЬНЫЙ АВТОБУС

Девочка это кача­ется жёлтый автобус
это кача­ется жёлтый школьный автобус
в сентябрь­ских дере­вьях жёлтых
автобус кача­ется, год насту­пает тяжёлый
тяжёлый год насту­пает, а осень стано­вится алой
сколько жёлтых лет оста­ётся, а ты не знала
ах, катится жёлтый автобус, год наступает
прощальный прекрасный автобус, он убегает
он убегает, и он бежит в дере­вьях промытых
дождями для нас тобою ещё неубитых
тяжелый автобус осенью алой и жёлтой
подбе­рите щегла голубой-голубой кошёлкой
подо­ждите воды из водо­про­вод­ного крана
пока не зачерст­веет роза затя­нется рана

* * *
Господи, неужто, Ты,
меня обманул, обокрал
надеждой на стылые эти кусты,
на снег, в котором признал
тот город, в котором родился. На дом,
в который гляжу с непо­сильным трудом.
На лица, где спит глубина молока,
ключицы, которым любовь нелегка.
На дух, поте­рявший оплот.
На взгляд, что скользя к высоте потолка
приот­кры­вает ваш рот.

* * *
Помню, ветер шумел в пустом обле­тевшем сквере,
завершив свой рассветный пробег по соседним странам;
в Москве стано­ви­лось светло, но вот только двери
всех домов оста­ва­лись закрыты, что было странным –
хоть считай дни недель, загибая за пальцем палец,
чтобы вдруг натолк­нуться на праздник и воскресенье,
начиная с даты приезда, как постоялец,
недо­вольный своим визитом, но в этот день я –
среди книг, что лежали обрез­ками чёрных досок
впере­межку со старой одеждой, помимо пыли
покры­ваясь стре­ми­тельной тенью цветных полосок,
прелом­лен­ного солнца сквозь флаги столиц и шпили, –
свой игру­шечный мир обводил безупречным взглядом,
будто целую вечность спокойно глядел на вещи,
потому что, случайно проснув­шись с тобою рядом,
я успел поде­литься разга­данным сном зловещим.

* * *
Старец из китай­ского фарфора –
путе­ше­ственник в сумочке дамы;
она едет с любов­ником Жаном
из Парижа в Париж дилижансом;
а старец лежит вверх ногами,
и ему их роман безразличен,
он наде­ется – то, что в Париже
поставят к окошку поближе
его согбенное тело
и он будет глазеть то и дело
на торговцев рисом и перцем,
на китайцев, индусов и персов.
Но любов­ники из Парижа
никуда и не выезжали,
они едут в своём дилижансе
из Парижа в Париж уж полжизни;
и полжизни лежит вверх ногами
из фарфора китай­ского старец
и не знает, что он не китаец
и мечте его сбыться не скоро.

ПРИЙТИ С НЕВЕСТОЙ В ЮЖНЫЙ ГОРОДОК

Прийти с неве­стой в южный городок,
Дойти пешком до маленькой кофейни,
Где кофий воску­ря­ется трофейный,
Впле­таясь в моря тонкий холодок.
Стать неза­метней, чем ее наряд:
Все эти стёжки, выточки и строчки,
Сводившие с ума по одиночке,
Теперь они пусть сводят всех подряд.
Здесь рядом звон гитары, скрип шаланд.
Гортань матроса взду­лась, как акула.
Вот девочка на пуфике уснула,
С нее забыли снять огромный бант.
Мы в ней находим собственный талант,
Мы встали по бокам для караула…
Мы медленно читаем ее сон,
Как черно-белый сказочный гербарий.
Постой. Прости. Мы рождены в кошмаре.
Оставьте нас. И все отсюда вон.
Не плачь. Беги. Вчитайся между строк.
Вот крики солдатни, обрывки арий.
Вся фило­софия оста­лась в будуаре.
Вот тебе – Бог, а вот – порог.

Лишь дурачок картавит на гитаре:
«Прийти с неве­стой в южный городок».

НУ А ЕСЛИ В ЛИВАДИИ СНОВА НЕ БУДЕТ ЗИМЫ

Ну а если в Ливадии снова не будет зимы –
Если в синем батисте и легким плащом не укрыты –
Чем еще недо­ступнее, тем никогда не забыты –
Словно вправду несчастные, тихие около тьмы –

Если прямо с базара, не хлопая настежь дверьми –
В дорогую аптеку, встречая немые гостинцы –
У сухого прилавка со скру­ченной ниткой мизинцы –
Не сердись, это роза, хотя бы на память возьми –

Говори о минувшем, хоть в памяти нет ни души –
Желто­ротая шельма свистящей дворовой элиты –
Наши лучшие годы как будто из бочки умыты –
Вспо­минай, это чайная роза из царской глуши –

Вспо­минай, будто мальчик про черные очи поет –
В тишине, на коленях какой-нибудь жалобной тетки –
Будто катятся в Ялту тяжелые рыжие лодки –
Только эта, под парусом, раньше других доплывет –

Вот и всё… и быстрее… я тоже хочу навсегда –
Может, нас, нена­глядных, хотя бы бродяга полюбит –
С золо­тыми перст­нями красивую руку отрубит –
И уйдёт, и уедет, и горе пройдёт без следа –

И уйдёт, и уедет, хоть страшные песни пиши –
Ни дороги… ни тьмы… ни пурги… неиз­вестно откуда –
Словно срок арестанта всегда в ожидании чуда –
Но еще недо­ступнее, если любить за гроши –

Но еще недо­ступнее, чем у тебя на груди –
В разно­цветных нарядах, чужая, сезонная птица –
О тебе, о тебе, замо­ро­ченной в вечном пути –
Наша лютая нена­висть синему морю приснится –

Подожди, это роза, в Ливадии нету зимы, подожди.

МОНОЛОГ ДЕВУШКИ

Мой любимый актёр,
Офицер из старин­ного фильма,
Я устану прощаться,
Но разве за тысячу миль
Не легко полюбить
Роман­ти­че­ской девушки стиль,
Если все-таки вспомнить,
А женская память бессильна.

Если все-таки выжить,
Хотя бы для добрых гостей,
Для какой-нибудь свадебки,
Ветреным духом воспрянув,
Возвра­щаясь домой
Мимо тихих в порту великанов,
Что сажают на плечи
Уснувших под утро детей.

Что еще, кроме старости,
Я не узнаю о вас?
То, что ваших мечтаний
Случайно хватило на многих?
Что, мерцая дождем
На своих голе­нищах высоких,
У дверей казино
Вы навек раство­ри­лись из глаз?

Я устану прощаться
Уже наравне с тишиной,
Только слишком уж долго
Идут облака в киноленте…
Как вы были любимы
Своею прекрасной страной,
И всё так же несчастны
В торже­ственный миг после смерти,

Мой любимый актёр,
Мой киношный, мой самый родной…

---