---

БЕГУНЫ
Три фраг­мента из книги

Откуда мы родом?
Откуда пришли сюда?
Куда мы идем?
В романе одного из самых ориги­нальных мировых писа­телей Ольги Токарчук размыш­ления о путе­ше­ствиях пере­пле­та­ются с зага­доч­ными исто­риями, связан­ными между собой темами смерти, движения, продле­вания жизни и тайны чело­ве­че­ского тела. Мы все путники в этом мире: кто-то стран­ствует с целью, кто-то без. Кто-то движется сквозь время, кто-то сквозь простран­ство. Что значит - быть путником, путе­ше­ствен­ником, бегуном? Заво­ра­жи­ва­ющий и потря­са­ющий вооб­ра­жение роман Ольги Токарчук - насто­ящий шедевр.

Голова в мире

Психо­логию я изучала в большом и мрачном комму­ни­сти­че­ском городе, факультет занимал здание, где во время войны распо­ла­гался штаб СС. Район выстроен на руинах гетто, и человек наблю­да­тельный без труда заметит, что уровень земли здесь примерно на метр выше, чем везде в городе. Метр развалин. Мне всегда было там не по себе, среди много­этажек и убогих скверов вечно гулял ветер, а морозный воздух казался особенно колючим, щипал лицо. Это место, хотя на нем стояли жилые дома, по сути, все еще принад­ле­жало мерт­вецам. Здание факуль­тета снится мне до сих пор — широкие, будто бы выруб­ленные в скале кори­доры, отпо­ли­ро­ванные множе­ством ног, стертые края ступеней, выгла­женные ладо­нями перила — следы, отпе­ча­тав­шиеся в простран­стве. Веро­ятно, поэтому к нам и наве­ды­ва­лись призраки.

Когда мы запус­кали крыс в лаби­ринт, всегда нахо­ди­лась одна, которая опро­вер­гала своим пове­де­нием теорию и плевать хотела на наши хитро­умные гипо­тезы. Она вста­вала на задние лапки, совер­шенно не инте­ре­суясь наградой на финише экспе­ри­мен­тальной трассы, безраз­личная к приви­ле­гиям рефлекса Павлова, она обво­дила нас взглядом, а потом возвра­ща­лась обратно или же прини­ма­лась неспешно обсле­до­вать лаби­ринт. Что-то искала в ответв­ле­ниях кори­дора, стара­лась привлечь к себе внимание. Расте­рянно пищала, и тогда девочки, нарушая инструкции, вытас­ки­вали ее из лаби­ринта и держали в руках.

Мышцы мертвой распя­ленной лягушки сокра­ща­лись и расслаб­ля­лись, пови­нуясь элек­три­че­ским импульсам, но не так, как описывал учебник, — намекая на что-то: в движе­ниях конеч­но­стей явственно чита­лись угроза и издевка, опро­вер­гавшие святую веру в меха­ни­че­скую непо­роч­ность физио­ло­ги­че­ских рефлексов.

Нас учили, что мир можно описать и даже объяс­нить с помощью простых ответов на умные вопросы. Что по сути своей он хаотичен и мертв, подчи­ня­ется нехитрым зако­но­мер­но­стям, которые следует растол­ко­вать и наглядно пред­ста­вить — жела­тельно с исполь­зо­ва­нием диаграмм. От нас требо­вали прове­дения экспе­ри­ментов. Форму­ли­ровки гипотез. Их проверки. Нас посвя­щали в тайны стати­стики, полагая, что она поможет успешно спра­виться с описа­нием миро­устрой­ства и что девя­носто процентов всегда пере­весят пять.

Но сегодня я уверена в одном: ищущий порядка да бежит психо­логии. Лучше избрать физио­логию или теологию, которые хотя бы способны обес­пе­чить устой­чивую почву под ногами — материю или дух, — чтобы не поскольз­нуться на психике. Психика — объект весьма туманный.

Правы были те, кто утвер­ждал, будто на факультет этот идут не ради будущей профессии, инте­реса или стрем­ления нести людям помощь, — причина совсем иная, очень простая. Подо­зреваю, что все мы имели некий глубоко скрытый дефект, хотя, веро­ятно, произ­во­дили впечат­ление умных и здоровых молодых людей — замас­ки­ровав, ловко зака­му­фли­ровав свой изъян на всту­пи­тельных экза­менах. Клубок эмоций, плотно пере­пле­тенных, сваляв­шихся, — вроде тех дико­винных опухолей, которые порой обна­ру­жи­ва­ются в чело­ве­че­ском теле и которые можно увидеть в любом мало-мальски приличном пато­ло­го­ана­то­ми­че­ском музее. Но, вполне возможно, наши экза­ме­на­торы были подобны нам и хорошо отда­вали себе отчет в своих действиях. А следо­ва­тельно, мы — их преем­ники. На втором курсе, изучая функ­ци­о­ни­ро­вание защитных меха­низмов и с восторгом открывая могу­ще­ство этой сферы психики, мы начи­нали пони­мать, что без раци­о­на­ли­зации [3] , субли­мации, вытес­нения, без всех этих фокусов, кото­рыми мы себя тешим, — умей мы взгля­нуть на мир с открытым забралом, честно и бесстрашно, — умерли бы от разрыва сердца.

В процессе обучения мы узнали, что состоим из оборо­ни­тельных соору­жений, щитов и доспехов, подобны городам, чье архи­тек­турное разно­об­разие огра­ни­чи­ва­ется стенами, башнями да укреп­ле­ниями, — этакое госу­дар­ство бункеров.

Все тесты, опросы и обсле­до­вания мы опро­бо­вали друг на друге, и после третьего курса я была уже в состо­янии назвать то, что меня беспо­коило, — мне как будто откры­лось собственное сокро­венное имя, исполь­зу­емое лишь для обряда инициации.

Я недолго зани­ма­лась тем, чему меня обучили. В одной из поездок, застряв без гроша в большом городе и устро­ив­шись в гости­ницу горничной, начала писать книгу. Это была повесть, которую хорошо читать в дороге, в поезде, — я словно бы писала ее для себя. Книга-тартинка — умеща­ется во рту целиком, не прихо­дится откусывать.

Мне удава­лось хоро­шенько сосре­до­то­читься и скон­цен­три­ро­ваться, на неко­торое время обра­тив­шись в гигант­ское ухо, что прислу­ши­ва­ется к шорохам, эху и шелесту, к далеким голосам, доно­ся­щимся откуда-то из-за стены.

Но я так и не стала насто­ящей писа­тель­ницей или, лучше сказать, писа­телем — мужской род придает этому слову весо­мость. Жизнь вечно усколь­зала от меня. Я обна­ру­жи­вала только ее следы, жалкие личи­ночные шкурки. Стоило мне засечь ее коор­ди­наты, как она меняла место­по­ло­жение. Я нахо­дила лишь знаки, вроде надписи на дереве в парке: «Здесь был я». На листе бумаги жизнь обора­чи­ва­лась неза­кон­чен­ными исто­риями, сновид­че­скими новел­лами, туман­ными сюже­тами, зави­сала на гори­зонте вверх ногами или в попе­речном сечении, не позволяя охва­тить целое.

Каждый, кто когда-либо пытался напи­сать роман, знает, сколь мучи­телен этот труд — хуже занятия просто не приду­маешь. Ты обречен на посто­янное зато­чение внутри себя, в одиночной камере. Это контро­ли­ру­емый психоз, пара­нойя и мания, приспо­соб­ленные к полез­ному делу, а потому лишенные перьев, турн­юров и вене­ци­ан­ских масок, по которым их можно было бы опознать, — скорее уж наце­пившие фартук мясника и рези­новые сапоги, с тесаком в руках. С такой писа­тель­ской перспек­тивы, как из подвала, разве что видны ноги прохожих да слышен стук каблуков. Порой кто-нибудь оста­но­вится, накло­нится и заглянет внутрь, тогда есть шанс увидеть чело­ве­че­ское лицо и даже обме­няться с незна­комцем парой фраз. Однако на самом деле разум занят игрой, которую ведет сам с собой в поспешно соору­женном паноп­ти­куме, расстав­ляет фигурки на эфемерной сцене: автор и герой, повест­во­ва­тель­ница и чита­тель­ница, та, что описы­вает, и та, что описана, ноги, туфли, каблуки и лица случайных прохожих рано или поздно стано­вятся частью этой игры.

Я не жалею, что выбрала это специ­фи­че­ское занятие, — профессия психо­лога не для меня. Я не умела истол­ко­вы­вать, выкли­кать из тьмы разума семейные фото­графии. Чужие испо­веди… Нередко — признаюсь с грустью — они наве­вали на меня скуку. По правде говоря, зача­стую мне хоте­лось поме­няться с паци­ентом ролями и расска­зать о себе. Я с трудом удер­жи­ва­лась, чтобы внезапно не схва­тить его за рукав и не прервать на полу­слове: «Да что вы! А у меня совсем другое ощущение! А мне вот какой сон приснился! Послу­шайте…» Или: «Да что вы можете знать о бессон­нице! И это вы назы­ваете приступом паники? Вы, наверное, шутите. Вот я недавно такое пережила…»

Я не умела слушать. Выхо­дила за рамки, совер­шала пере­носы. Не дове­ряла стати­стике и апро­би­ро­ванным теориям. На мой вкус, тезис «одна личность — один человек» отдает мини­ма­лизмом. У меня была склон­ность зату­ма­ни­вать бесспорное, подвер­гать сомнению веские дока­за­тель­ства — привычка, извра­щенная йога для мозга, изыс­канная роскошь внут­рен­него движения. Подо­зри­тельное разгля­ды­вание всякой точки зрения, смако­вание ее и наконец пред­ска­зу­емое открытие: ни одно суждение не есть истина, любое — фаль­шивка, подделка. Мне не хоте­лось обза­во­диться твер­дыми взгля­дами: балласт. В спорах я стано­ви­лась то на одну сторону, то на другую — и знаю, что собе­сед­никам это не нрави­лось. Я заме­чала проис­хо­дящее в моей голове странное явление: чем больше нахо­ди­лось аргу­ментов за, тем больше возни­кало всевоз­можных против, и чем больше я прики­пала душой к первым, тем привле­ка­тельнее каза­лись вторые.

Как я могла обсле­до­вать других, если сама мучи­лась с каждым тестом? Личностные опрос­ники, анкеты, колонки вопросов и шкалы ответов каза­лись мне слишком слож­ными. Я быстро обна­ру­жила в себе этот изъян, поэтому в универ­си­тете, когда мы в рамках прак­тики опра­ши­вали друг друга, давала случайные ответы, наобум. В резуль­тате полу­ча­лись дико­винные профили — кривые, вычер­ченные на оси коор­динат. «Уверена ли ты, что лучшее решение — то, которое легче всего изме­нить?» Уверена ли я? Какое решение? Изме­нить? Когда? Насколько легче? «Войдя в комнату, ты оста­но­вишься в центре или сбоку?» В какую комнату? В какой момент? Пустая она или вдоль стен расстав­лены красные плюшевые диваны? А окна — какой из них откры­ва­ется вид? Вопрос о книге: пред­почту ли я книгу вече­ринке или это зависит от книги и от вечеринки?

Что за методы! Подра­зу­ме­ва­ющие, что человек себя не знает, но стоит подсу­нуть ему хитро­умный вопросник — и он тут же прозреет. Сам задаст себе вопрос и сам же на него ответит. По рассе­ян­ности выдаст себе тайну, о которой понятия не имеет.

И второй тезис, смер­тельно опасный: будто мы неиз­менны, а наши реакции — предсказуемы.

Синдром

История моих путе­ше­ствий — не более чем история болезни. Синдром, которым я страдаю, вы без труда отыщете в любом спра­воч­нике клини­че­ских синдромов, как утвер­ждают авторы меди­цин­ских трудов, в наши дни он встре­ча­ется все чаще. Я бы реко­мен­до­вала старое (семи­де­сятых годов) издание «The Clinical Syndromes» [4] . Это своего рода энцик­ло­педия синдромов, а для меня просто-таки неис­чер­па­емый источник вдох­но­вения. Кто еще осме­лится дать столь целостное, пано­рамное и объек­тивное описание чело­века? Уверенно оперируя поня­тием личности? Претендуя на убеди­тельную типо­логию? Полагаю, никто и никогда. Понятие синдрома идеально подходит для психо­логии путе­ше­ствий. Синдром компактен, мобилен, не привязан к громоздкой теории, эпизо­дичен. Им можно восполь­зо­ваться для объяс­нения того или иного факта, а после — выбро­сить в мусорную корзину. Одно­ра­зовый инстру­мент познания.

Мой синдром имену­ется персе­ве­ра­тивной [5] деток­си­ка­цией. В буквальном, непри­тя­за­тельном пере­воде — настой­чивое обра­щение сознания к опре­де­ленным пред­став­ле­ниям, вплоть до судо­рож­ного их поиска. Это разно­вид­ность «синдрома жуткого мира» (The Mean World Syndrome) — специ­фи­че­ского инфи­ци­ро­вания сред­ствами массовой инфор­мации, в последние годы доста­точно подробно описан­ного в лите­ра­туре по нейро­пси­хо­логии. Недуг сей носит, в сущности, весьма обыва­тель­ский характер. Пациент проводит долгие часы перед теле­ви­зором, щелкая пультом и выис­кивая каналы с самыми страш­ными ново­стями: о войнах, эпиде­миях и ката­строфах. Заво­ро­женный этими карти­нами, человек не в силах оторваться от экрана.

Сами по себе эти симп­томы не опасны и никак не мешают нормаль­ному течению жизни — при условии сохра­нения дистанции. Этот досадный недуг неиз­лечим, науке в данном случае оста­ется лишь с горечью конста­ти­ро­вать сам факт наличия синдрома. Когда человек, устра­шив­шись себя самого, наконец попа­дает к психи­атру, тот реко­мен­дует ему уделить внимание «гигиене» жизни: отка­заться от кофе и алко­гольных напитков, хорошо провет­ри­вать спальню, ухажи­вать за садом, вязать на спицах или ткать.

Комплекс симп­томов, которые наблю­да­ются у меня, связан с тягой ко всему иска­жен­ному, несо­вер­шен­ному, дефект­ному, ущерб­ному. Меня влекут погреш­ности в деле творения, небреж­ность форм, тупи­ковые пути. То, что по каким-то причинам оста­лось в зача­точном состо­янии или, напротив хватило через край. Все непра­вильное, слишком маленькое или слишком большое, пере­зревшее или недо­раз­витое, чудо­вищное и оттал­ки­ва­ющее. Формы, не веда­ющие симметрии, множа­щиеся, прирас­та­ющие по бокам, ветвя­щиеся или, наоборот, отка­зав­шиеся от разно­об­разия в пользу един­ства. Меня не инте­ре­суют события повто­ря­ю­щиеся, учтенные стати­стикой, обряды, вызы­ва­ющие на лицах участ­ников довольные фами­льярные улыбки. Моя чувстви­тель­ность носит характер тера­то­ло­ги­че­ский [6] , монстру­озный. Меня не остав­ляет мучи­тельная уверен­ность, что именно здесь выплес­ки­ва­ется на поверх­ность и обна­ру­жи­вает свою природу истинное бытие. Внезапное, случайное оголение. Стыд­ливое «чпок», краешек нижней юбки, выгля­ды­ва­ющий из-под тщательно заутю­женных складок. Урод­ливый метал­ли­че­ский каркас, внезапно пока­зы­ва­ю­щийся из-под бархатной обивки, извер­жение пружины плюше­вого кресла, бесстыдно обна­жа­ющее иллю­зор­ность любой мягкости.

Кунст­ка­мера

Я никогда не была люби­тель­ницей худо­же­ственных галерей и, будь моя воля, охотно проме­няла бы их на кунст­ка­меры, где собрано и выстав­лено редкое и непо­вто­римое, дико­винное и жутко­ватое. Быту­ющее в тени сознания и исче­за­ющее из поля зрения, стоит обра­тить на него взгляд. Да, я навер­няка страдаю этим проклятым синдромом. Меня привле­кают не те коллекции, что экспо­ни­ру­ются в центре города, а скромные боль­ничные собрания, зача­стую пере­не­сенные в подвал как недо­стойные солидных витрин и выда­ющие сомни­тельные пристра­стия прежних соби­ра­телей. Сала­мандра о двух хвостах в овальной банке, мордочкой кверху, ожида­ющая Судного дня, когда воскреснут наконец все препа­раты на свете. Почка дель­фина в форма­лине. Череп овцы, аномалия чистой воды, двойной набор глаз, ушей и ртов, прекрасный, словно лик много­знач­ного древ­него боже­ства. Чело­ве­че­ский плод, укра­шенный бусами и снаб­женный калли­гра­фи­че­ской подписью: «Fetus Aethiopis 5 mensium» [7] . Годами коллек­ци­о­ни­ру­емые капризы природы, двуглавые и безго­ловые, так и не рожденные, сонно плава­ющие в растворе формаль­де­гида. Или случай Cephalothoracopagus Monosymmetro [8] , по сей день экспо­ни­ру­емый в музее в Пенсиль­вании: пато­ло­ги­че­ская морфо­логия плода с одной головой и двумя телами опро­вер­гает основы логики 1 = 2. И, наконец, трога­тельный домашний кули­нарный препарат: яблоки урожая 1848 года, спящие в спирту, все дико­винные, необычной формы, видимо, кто-то решил, что эти казусы заслу­жи­вают бессмертия и что вечно пребудет лишь уникальное.

Именно к этому я терпе­ливо продви­гаюсь в своих стран­ствиях, выис­кивая просчеты и осечки творения.

Я научи­лась писать в поездах, отелях и залах ожидания. На откидном столике в само­лете. Я делаю пометки под столом во время обеда или в туалете. Пишу на музейной лест­нице, в кафе, в машине, припар­ко­ванной на обочине. Запи­сываю на клочках бумаги, в блок­нотах, на почтовых открытках, на ладони, на салфетках, на полях книг. Чаще всего это короткие фразы, сценки, но иногда и выдержки из газет. Бывает, соблаз­нив­шись какой-нибудь выхва­ченной из толпы фигурой, я меняю свой маршрут и неко­торое время следую за этим чело­веком, гото­вясь начать повест­во­вание. Метод хороший, я его совер­шен­ствую. С каждым годом мне, как всякой женщине, все больше помо­гает возраст — я сдела­лась неви­дима, прозрачна. Могу двигаться подобно приви­дению, загля­ды­вать через плечо, подслу­ши­вать, как люди ссорятся, и наблю­дать, как они спят, подложив под голову рюкзак, как разго­ва­ри­вают, не дога­ды­ваясь о моем присут­ствии, только шевеля губами, форму­лируя слова, которые я соби­раюсь произ­нести от их имени.

Перевод: Ирина Евге­ньевна Адельгейм

---

---