---

Москов­ский дневник Бенья­мина, посвя­щённый его двух­ме­сяч­ному пребы­ванию в Москве с 6 декабря 1926-го по конец января 1927 года, пред­став­ляет собой, насколько позво­ляет судить моё знаком­ство с его архивом, явление уникальное.
Вне всяких сомнений, это наиболее личный, полно­стью и безжа­лостно откро­венный доку­мент, расска­зы­ва­ющий нам о важном периоде его жизни. С ним не может срав­ниться ни одна из его прочих попыток днев­ни­ковых записей, которые ни разу не пошли дальше нескольких страниц, даже записки очень личного харак­тера, сделанные им в 1932 году, когда он поду­мывал о самоубийстве.
Перед нами пред­стаёт закон­ченное повест­во­вание о собы­тиях, очень значимых для Бенья­мина, повест­во­вание совер­шенно бесцен­зурное, что значит прежде всего: свободное от внут­ренней цензуры. Все до сих пор известные, сохра­нив­шиеся письма дают изло­жение под опре­де­ленной тенден­цией, в зави­си­мости от адре­сата. Во всех письмах отсут­ствует то изме­рение, которое как раз и содер­жится и раскры­ва­ется в этих беском­про­миссно честных беседах с самим собой и само­оценках. Только здесь прого­ва­ри­ва­ются вещи, которых не найти ни в одном из его пись­менных выска­зы­ваний. Разу­ме­ется, порой, например в сделанных по тому или иному случаю афори­сти­че­ских намёках, можно встре­тить нечто подобное, однако в очень осто­рожном, «отфиль­тро­ванном» виде, прошедшем самоцензуру.

В днев­нике же это пред­став­лено во всей полноте, в подлинном непо­сред­ственном контексте, о котором по тем немногим письмам, что он отправил из Москвы – одно мне и одно Юле Радт, – нельзя было и догадываться.
Три момента были значимы для поездки Бенья­мина в Москву. В первую очередь – его страсть к Асе Лацис, затем – желание поближе позна­ко­миться с ситу­а­цией в России, возможно, в какой-либо форме даже закре­питься там и в связи с этим принять решение о том, всту­пать ли ему в Комму­ни­сти­че­скую партию Германии, о чем он размышлял уже в течение двух лет. Наконец, опре­де­ленную роль играло и то обсто­я­тель­ство, что он еще до поездки получил задания от редакций, так что ему прихо­ди­лось размыш­лять о городе и жизни в нем, чтобы соста­вить некий «портрет» Москвы. Ведь его пребы­вание в Москве отчасти финан­си­ро­ва­лось за счёт авансов, полу­ченных в счёт статей, которые он должен был привезти из поездки. Четыре статьи, опуб­ли­ко­ванные в начале 1927 года, – результат выпол­ненных Бенья­мином дого­во­рён­но­стей, в первую очередь это каса­ется боль­шого очерка «Москва», напи­сан­ного по заказу Мартина Бубера для журнала «Die Kreatur». Эта статья пред­став­ляет собой пере­ра­ботку – зача­стую доста­точно сильную – непо­сред­ственных впечат­лений, зане­сённых в дневник. Их точность поис­тине пора­зи­тельна, это точность, в которой с редкой интен­сив­но­стью соче­та­ются наблю­да­тель­ность и воображение.
Живые зари­совки его попыток – в конечном счёте безуспешных – всту­пить в плодо­творные для него отно­шения с пред­ста­ви­те­лями лите­ра­турной и худо­же­ственной интел­ли­генции, а также ответ­ствен­ными за эти области функ­ци­о­не­рами зани­мают значи­тельную часть днев­ника. Бенья­мину не удалось осуще­ствить своё наме­рение стать корре­спон­дентом россий­ских изданий по вопросам немецкой лите­ра­туры и куль­турной жизни. Парал­лельно с этим в днев­нике – это един­ственное место, где они даны в развёр­нутом виде, – отра­жены его размыш­ления о вступ­лении в КПГ, которые после всех pro и contra завер­ши­лись отказом от этой идеи. Он точно осознал границы, пере­сту­пать которые он не был готов.
Опти­ми­сти­че­ские ожидания, с кото­рыми Беньямин прибыл в Москву, надеясь уста­но­вить связи с москов­ской лите­ра­турной средой, и горькое разо­ча­ро­вание, которым одарила его встре­ченная им реаль­ность, обра­зуют резкий контраст. Очень харак­терно для его перво­на­чаль­ного опти­ми­сти­че­ского настро­ения письмо, которое он написал мне 10 декабря 1926 года, всего через четыре дня после приезда, – это вообще един­ственное письмо, напи­санное им мне из Москвы. Что стало с этими ожида­ниями, мы узнаем теперь с мучи­тельно деталь­ными подроб­но­стями из повест­во­вания его днев­ника. Посте­пенно – но от этого результат был ничуть не менее удру­ча­ющим – он расстался со всеми иллюзиями.
О том, как Беньямин оценивал свои москов­ские впечат­ления, можно очень ясно судить по письму, которое он послал Мартину Буберу всего через три недели после возвра­щения (27 февраля 1927 года) и в котором он сооб­щает о скором завер­шении очерка «Москва», пред­на­зна­чен­ного для журнала «Die Kreatur», изда­вав­ше­гося Бубером. Как мне кажется, итог, подве­дённый Бенья­мином в этом письме, вполне заслу­жи­вает того, чтобы его проци­ти­ро­вать. Он пишет: «Мои описания будут избе­гать всякой теории. Как я надеюсь, именно благо­даря этому мне удастся заста­вить гово­рить саму реаль­ность: насколько мне удалось освоить и запе­чат­леть этот новый, чуждый язык, приглу­шенный сурдиной совер­шенно изме­нённой среды. Я хочу изоб­ра­зить этот город, Москву, в тот момент, когда “все факти­че­ское уже стало теорией», и потому она недо­ступна какой бы то ни было дедук­тивной абстракции, всякой прогно­стике, в какой-то мере вообще всякой оценке, которая, по моему глубо­чай­шему убеж­дению, в данном случае не может следо­вать из каких-либо духовных “данных”, а лишь из эконо­ми­че­ских фактов, кото­рыми в доста­точной мере даже в России владеют лишь очень немногие. Москва, какой она пред­стаёт в этот момент, позво­ляет угадать в себе в схема­ти­че­ском, реду­ци­ро­ванном виде все возмож­ности: прежде всего возмож­ность осуществ­ления или крушения рево­люции. Однако в обоих случаях возникнет нечто непред­ви­денное, образ кото­рого будет сильно отли­чаться от всех проектов буду­щего, контуры этого образа просту­пают в наши дни в людях и их окру­жении резко и ясно».
Для того, кто читает дневник Бенья­мина в 1980 году, к этому добав­ля­ется более чёткое (в днев­нике оно содер­жится лишь в эмбри­о­нальном виде) осознание того, что почти все люди, с кото­рыми он вообще мог нала­дить хоть какие-то отно­шения, – между прочим, знал он это или Нет, но это были почти исклю­чи­тельно евреи – были пред­ста­ви­те­лями оппо­зиции, поли­ти­че­ской или худо­же­ственной, это разли­чение тогда еще в какой-то мере суще­ство­вало. Насколько я мог просле­дить их судьбу, они раньше или позже стали жерт­вами форми­ро­вав­ше­гося уже в то время сталин­ского режима, обви­нённые в троц­кизме или прочих поли­ти­че­ских откло­не­ниях. Даже его возлюб­ленная Ася Лацис в резуль­тате «чисток» была вынуж­дена провести несколько лет в лагерях. Не укрылся от Бенья­мина и все более явный – как след­ствие страха или цинизма – оппор­ту­низм неко­торых его важнейших собе­сед­ников, вызы­вавший у него резкую реакцию, даже по отно­шению к Асе Лацис.
В попытках Бенья­мина нащу­пать почву более значимым и продук­тивным было не общение с возлюб­ленной, а и без того не лишённые драма­тизма отно­шения с весьма прони­ца­тельным режис­сёром Берн­хардом Райхом (до того рабо­тавшим в театре «Дойчес театер» в Берлине), спут­ником жизни Аси Лацис (а в последние годы – и ее мужем), ведь у него, как подтвер­ждает дневник, были связи, кото­рыми Лацис не распо­ла­гала. Но и в отно­ше­ниях с Райхом уже в январе 1927 года возникла глубокая трещина, так что сохра­нять их удава­лось с трудом.
Однако стер­жень днев­ника несо­мненно обра­зуют чрез­вы­чайно сложные отно­шения с Асей Лацис (1891–1979). Несколько лет назад она опуб­ли­ко­вала книгу воспо­ми­наний «Рево­лю­ци­онер по профессии», одна из глав которой посвя­щена Валь­теру Бенья­мину. Для чита­телей этой главы свиде­тель­ство днев­ника окажется непри­ятным и обес­ку­ра­жи­ва­ющим сюрпризом.
Беньямин позна­ко­мился с Асей Лацис в мае 1924 года на Капри. В присланных мне с Капри письмах он упоминал ее, не называя имени, как «латыш­скую боль­ше­вичку из Риги», а в связи с «глубоким пони­ма­нием акту­аль­ности ради­каль­ного комму­низма» как «русскую рево­лю­ци­о­нерку из Риги, одну из самых заме­ча­тельных женщин, которую я когда-либо знал». Нет сомнений в том, что начиная с этого момента и по крайней мере до 1930 года она оказы­вала реша­ющее влияние на его жизнь. Он был с ней в Берлине в 1924 году и в Риге – в 1925-м, может быть даже еще раз в Берлине, прежде чем совершил путе­ше­ствие в Москву, пред­при­нятое прежде всего из-за неё. После Доры Кельнер и Юлы Кон она была третьей женщиной, имевшей реша­ющее значение для его жизни. Эроти­че­ская привя­зан­ность к ней соче­та­лась с сильным интел­лек­ту­альным влия­нием, которое она, судя по посвя­щению к книге «Улица с одно­сто­ронним движе­нием» («Эта улица назы­ва­ется улицей Аси Лацис по имени инже­нера, пробив­шего ее в авторе»), на него оказы­вала. Однако по поводу этой интел­лек­ту­альной стороны любимой им женщины дневник остав­ляет нас в полном неве­дении. Будучи почти до самого конца исто­рией неудач­ного домо­га­тель­ства, дневник пред­став­ляет собой прямо-таки отча­янно-прон­зи­тельный доку­мент. Ася больна и лежит, когда он приез­жает и почти до самого его отъезда, в сана­тории, но мы ничего не узнаем о природе ее болезни. Так что вместе они бывают главным образом в сана­торной палате, лишь несколько раз она приходит к нему в гости­ницу. У ее дочери от первого брака – ей было, насколько я понимаю, восемь или девять лет – тоже нелады со здоро­вьем, и она нахо­дится в детском сана­тории под Москвой. Таким образом, Ася Лацис не прини­мает актив­ного участия в его действиях. Она только выслу­ши­вает его сооб­щения, почти всегда отвер­гает его домо­га­тель­ства и, наконец, – и не так уж редко – оказы­ва­ется оппо­нентом в резких, даже отча­янных ссорах. Тщетное ожидание, посто­янные отказы, в конце концов даже немалая доля эроти­че­ского цинизма – все это зане­сено в хронику с точно­стью отча­яв­ше­гося чело­века, и отсут­ствие какого-либо опре­де­лен­ного интел­лек­ту­аль­ного облика из-за этого стано­вится вдвойне загадочным.
К тому же все люди, видевшие Бенья­мина и Асю Лацис вместе и расска­зы­вавшие мне об этом, как один выра­жали своё изум­ление по поводу этой пары, которая только тем и зани­ма­лась, что ссори­лась. И это в 1929 и 1930 годах, когда она прие­хала в Берлин и Франк­фурт и Беньямин из-за неё развёлся! Здесь оста­ётся какая-то загадка, которая в жизни такого чело­века, как Вальтер Беньямин, вполне уместна.

Гершом Шолем.  Иеру­салим, 1 февраля 1980

 

9 декабря.
Приехал я 6 декабря. В поезде, на случай если меня никто не встретит на вокзале, я заучил название гости­ницы и адрес. (На границе меня заста­вили допла­тить за первый класс, заявив, что во втором классе мест нет.) Меня вполне устра­и­вало, что никто не видел, как я выхожу из спаль­ного вагона. Но и у турни­кета никого не было. Это не слишком меня взвол­но­вало. И вот уже на выходе из Бело­русско-Балтий­ского вокзала меня встре­чает Райх. Поезд не опоздал ни на секунду. Вместе с обоими чемо­да­нами мы погру­зи­лись в сани. В этот день насту­пила отте­пель, было тепло. Мы всего несколько минут проехали по широкой, блестящей от снега и грязи Твер­ской, как увидели машущую Асю. Райх вылез из саней и пошёл до гостиницы4, что была в двух шагах, пешком, а мы поехали. Ася выгля­дела некра­сиво, дико­вато в русской меховой шапке, лицо от долгого лежания несколько расплы­лось. В гости­нице мы не задер­жа­лись и пошли выпить чаю в одной из так назы­ва­емых конди­тер­ских вблизи сана­тория. Я рассказал о Брехте. Потом Ася, сбежавшая в тихий час, верну­лась в сана­торий, чтобы никто не заметил, по боковой лест­нице, Райх и я – по главной лест­нице. Вторая встреча с обычаем снимать калоши. Первая – в гости­нице, где, впрочем, только приняли чемо­даны; комната была обещана нам лишь вечером. Соседку Аси по комнате, коре­на­стую текстиль­щицу, я увидел лишь на следу­ющий день, ее еще не было. Здесь мы впервые оказа­лись на несколько минут одни в поме­щении. Ася очень друже­любно смот­рела на меня. Намёк на реша­ющий разговор в Риге. Потом Райх проводил меня в гости­ницу, мы немного поели в моей комнате, а потом пошли в театр Мейер­хольда. Была первая гене­ральная репе­тиция «Реви­зора». Достать для меня билет, несмотря на попытку Аси, не удалось. Тогда я прошёлся полчаса туда-сюда по Твер­ской, осто­рожно пытаясь разби­рать по буквам вывески и ступать по льду. Потом я вернулся очень усталый (и, веро­ятно, печальный) в свой номер.
7-го утром за мной зашёл Райх. Маршрут: Петровка (реги­страция в полиции), институт Каме­невой (по поводу места за полтора рубля для учёных; кроме того, разговор с тамошним рефе­рентом по Германии, большим ослом), потом по улице Герцена [2] к Кремлю, мимо совсем неудач­ного мавзолея Ленина до того места, где откры­ва­ется вид на Исаа­ки­ев­ский собор. Обратно по Твер­ской и Твер­скому буль­вару в дом Герцена в, рези­денцию проле­тар­ской писа­тель­ской орга­ни­зации ВАПП. Хорошая еда, насла­диться которой мне не дало напря­жение, кото­рого мне стоила ходьба по холоду. Коган, кото­рого мне пред­ста­вили, прочёл мне лекцию о своей румын­ской грам­ма­тике и своём русско-румын­ском словаре. Рассказы Райха, которые я во время долгих походов от уста­лости могу слушать лишь в пол-уха, необы­чайно живы, полны убеди­тельных фактов и анек­дотов, остро­умны и симпа­тичны. Истории о нало­говом инспек­торе, который берет на пасху отпуск и служит в своей деревне священ­ником. Еще: приго­воры по делам порт­нихи, убившей своего мужа-алко­го­лика, и хули­гана, напав­шего на улице на студента и студентку. Еще: история о бело­гвар­дей­ской пьесе у Стани­слав­ского, как она попа­дает в цензуру и только один чиновник что-то заме­чает и возвра­щает с пометкой, что нужно сделать изме­нения. Спустя месяцы, с учётом сделанных заме­чаний, офици­альное пред­став­ление пьесы. Запрет. Стани­слав­ский к Сталину: театру, мол, конец, все вложено в поста­новку. Сталин решает, что «она не опасна». Премьера при сопро­тив­лении комму­ни­стов, которых удаляют с помощью милиции. История о повести, в которой наме­ка­ется на проис­ше­ствие с Фрунзе, который, как говорят, был проопе­ри­рован против своей воли и по приказу Сталина… далее поли­ти­че­ская инфор­мация: снятие оппо­зи­ци­онных деятелей с руко­во­дящих постов.

Того же плана: вытес­нение евреев, главным образом из сред­него звена управ­ления. Анти­се­ми­тизм на Украине. – После ВАППа, совер­шенно обес­си­ленный, сначала один к Асе. Там скоро стано­вится тесно. Приходит латышка, садя­щаяся рядом с ней на кровать, Шестаков со своей женой; между этими двоими, с одной стороны, и Асей и Райхом, с другой, возни­кает – по-русски – ожесто­чен­нейшая дискуссия о поста­новке «Реви­зора» Мейер­хольдом. В центре дискуссии – затраты на бархат и шёлк, пятна­дцать костюмов его жены; между прочим, поста­новка идёт 5 с поло­виной часов. После еды Ася приходит ко мне; Райх тоже у меня. Перед уходом Ася расска­зы­вает историю о своей болезни. Райх отводит ее в сана­торий и потом возвра­ща­ется. Я лежу в постели – он хочет рабо­тать. Но очень скоро он делает перерыв, и мы бесе­дуем о поло­жении интел­ли­генции – здесь и в Германии; а также о технике принятой в насто­ящее время в обеих странах лите­ра­турной деятель­ности. И еще о сомне­ниях Райха по поводу вступ­ления в партию. Его посто­янная тема – реак­ци­онный поворот партии в делах куль­туры. Левые движения, которые исполь­зо­вали во время воен­ного комму­низма, остав­лены совер­шенно без внимания. Лишь совсем недавно проле­тар­ские писа­тели (вопреки Троц­кому) как таковые признаны госу­дар­ством, но при этом им одно­вре­менно дали понять, что они ни в коем случае не могут рассчи­ты­вать на госу­дар­ственную поддержку. Потом история Леле­вича – действия против левого куль­тур­ного фронта. Лелевич написал работу о мето­дике марк­сист­ской лите­ра­турной критики. – Вели­чайшее внимание в России обра­ща­ется на чётко – до мель­чайших нюансов – опре­де­ленную поли­ти­че­скую позицию. В Германии доста­точно лишь в общих чертах обозна­чить поли­ти­че­скую ориен­тацию, хотя и там без этого не обой­тись. – Мето­дика писать для России: побольше мате­риала и по возмож­ности ничего больше. Уровень обра­зо­вания публики настолько низок, что тонкости форму­ли­ровок оста­нутся непо­ня­тыми. В Германии же, напротив, требуют одного: резуль­татов. Как они полу­чены, никого не инте­ре­сует. С этим связано и то, что немецкие газеты предо­став­ляют пишу­щему лишь крошечный объем; здесь же статьи от 500 до 600 строк не редкость. Этот разговор продол­жался долго. Моя комната хорошо протоп­лена и просторна, нахо­диться в ней приятно.
8 декабря. С утра ко мне зашла Ася. Я дал ей подарки, дал ей мельком взгля­нуть на мою книгу с посвя­ще­нием. Ночью она из-за серд­це­би­ения спала плохо. Супер­об­ложку книги, сделанную Стоуном, я тоже показал (и подарил) ей. Она ей очень понра­ви­лась. После пришёл Райх. Дальше я пошёл с ним в госу­дар­ственный банк менять деньги. Мы немного пого­во­рили там с отцом Неймана, 10 декабря. Потом через заново отстро­енный пассаж на Петровке. В пассаже выставка фарфо­ро­вого завода.
Но Райх нигде не оста­нав­ли­ва­ется. На улице, где нахо­дится гости­ница «Ливер­пуль», я во второй раз вижу конди­тер­ские. (Здесь я с опоз­да­нием запи­сываю историю визита в Москву Толлера, которую я слышал в первый день. Он был принят с неве­ро­ятной пышно­стью. Плакаты по всему городу возве­щали о его прибытии. Ему дают целый штат сопро­вож­да­ющих: пере­вод­чицы, секре­тарши, привле­ка­тельные женщины. Объяв­лены его выступ­ления. Однако в эти дни в Москве проходит засе­дание Комин­терна. Среди немецких деле­гатов – Вернер, смер­тельный враг Толлера. Он сочи­няет или инспи­ри­рует для «Правды» статью: Толлер, сооб­ща­ется в ней, предал рево­люцию, виновен в пора­жении совет­ской респуб­лики в Германии. «Правда» даёт к этому краткое редак­ци­онное приме­чание: изви­ня­емся, мы этого не знали. Толлер стано­вится в Москве неже­ла­тельной фигурой. Он отправ­ля­ется, чтобы высту­пить с широко объяв­ленным докладом – здание закрыто. Институт Каме­невой сооб­щает ему: просим прощения, но зал сегодня не мог быть исполь­зован. Вам забыли позво­нить.) Днём снова в ВАППе. Бутылка мине­ральной воды стоит i рубль. Затем Райх и я идём к Асе. Чтобы дать ей отдох­нуть, Райх орга­ни­зует, вопреки ее желанию, и моему тоже, в сана­торной комнате отдыха партию в домино между ней и мной. Сидя рядом с ней, я кажусь самому себе персо­нажем из романа Якоб­сена. Райх играет в шахматы со знаме­нитым старым комму­ни­стом, поте­рявшим на мировой или граж­дан­ской войне глаз и совер­шенно подо­рвавшим своё здоровье, как многие лучшие комму­нисты этого времени, если они вообще еще живы. Только мы с Асей верну­лись в ее комнату, как появ­ля­ется Райх, чтобы вести меня к Гранов­скому. Какое-то время Ася идёт с нами по Твер­ской. В конди­тер­ской я покупаю ей халву, и она идёт к себе. Гранов­ский – еврей из Риги. Он создал подчёрк­нуто анти­ре­ли­ги­озный и по внешним прояв­ле­ниям в какой-то степени анти­се­мит­ский фарсовый театр, явля­ю­щийся по своим истокам кари­ка­турным воспро­из­ве­де­нием оперетты на идише. Он выглядит совер­шенно по-евро­пейски, отно­сится несколько скеп­ти­чески к боль­ше­визму, и разговор вертится главным образом вокруг театра и финан­совых вопросов. Речь заходит о квар­тирах. Их опла­чи­вают по кв. метрам. Цена квад­рат­ного метра опре­де­ля­ется в зави­си­мости от зарплаты квар­ти­ро­съём­щика. Кроме того, все, что превос­ходит 13 кв. м на чело­века, опла­чи­ва­ется в тройном размере, как кварт­плата, так и плата за отоп­ление. Нас уже не ждали, и вместо солидной еды был импро­ви­зи­ро­ванный холодный ужин. У меня в гости­нице разговор с Райхом об энциклопедии.

9 декабря. С утра снова пришла Ася. Я дал ей кое-что, и мы скоро пошли гулять. Ася гово­рила обо мне. У «Ливер­пуля» мы повернули.
Я пошёл домой, где уже был Райх. Час мы рабо­тали, каждый зани­маясь своим – я редак­ти­ро­ва­нием статьи о Гёте. Потом в институт Каме­невой, чтобы полу­чить для меня скидку в гости­нице. После этого обед. На этот раз не в ВЛППе. Еда была превос­ходной, особенно суп из свёклы. После в «Ливер­пуль» с его симпа­тичным хозя­ином, латышом. Было около 12 градусов. После обеда я порядком устал и не смог отпра­виться к Леле­вичу пешком, как соби­рался. Небольшое рассто­яние пришлось проехать. Потом быстро через большой сад или парк, в котором разбро­саны дома. Совсем в глубине красивый черно-белый дере­вянный дом с квар­тирой Леле­вича на втором этаже. У входа в дом мы встре­чаем Безы­мен­ского, который как раз уходит. Крутая дере­вянная лест­ница, а за дверью сначала кухня с открытым очагом. Потом прими­тивная прихожая, забитая пальто, потом через жилую комнату, похоже с алько­вами, в кабинет Леле­вича. Вид его с трудом подда­ётся описанию. Довольно высокий, в синей русской блузе, он почти недвижим (само маленькое поме­щение, запол­ненное людьми, застав­ляет его сидеть на стуле у пись­мен­ного стола). Приме­ча­тельно его длинное, словно смазанное лицо с плос­кими щеками. Подбо­родок такой длинный, какой я видел только у одного чело­века, боль­ного Гром­мера, и мало выда­ю­щийся вперёд. Внешне он очень спокоен, но в нем чувству­ется вся напря­женная молча­ливая сосре­до­то­чен­ность фана­тика. Он несколько раз спра­ши­вает Райха обо мне. Напротив на кровати сидят два чело­века, один, в черной блузе, очень молод и красив. Здесь собра­лись лишь пред­ста­ви­тели лите­ра­турной оппо­зиции, чтобы провести с ним последние часы перед его отъездом. Его высы­лают. Сначала было пред­пи­сано ехать в Ново­си­бирск. «Вам нужен, – сказали ему, – не просто город, чьи масштабы все же огра­ни­чены, а целая область». Но ему удалось избе­жать этого, и теперь его посы­лают «в распо­ря­жение партии» в Саратов, город в сутках езды от Москвы, при этом он даже еще не знает, будет он там редак­тором, продавцом произ­вод­ствен­ного коопе­ра­тива или кем-нибудь еще. В соседней комнате почти все время среди других гостей нахо­дится его жена, суще­ство чрез­вы­чайно энер­гичное, но наде­лённое не менее гармо­ничной внеш­но­стью, невы­сокая, южно­рус­ского склада. Она будет сопро­вож­дать его первые три дня. Лелевич наделён опти­мизмом фана­тика: он жалу­ется, что не сможет услы­шать речь, которую на следу­ющий день будет произ­но­сить в Комин­терне в поддержку Зино­вьева Троцкий, полагая, что партия нахо­дится нака­нуне пере­лома. Прощаясь в прихожей, я прошу Райха сказать ему от меня несколько привет­ливых слов. После мы идём к Асе. Может быть, партия в домино была в действи­тель­ности в этот раз. Вечером Ася и Райх хотели прийти ко мне. Но пришла только Ася.
Я дал ей подарки: блузку, брюки. Мы разго­ва­ри­ваем. Я замечаю, что она, в сущности, ничего не забы­вает, что каса­ется нас с ней. (После обеда она сказала, что ей кажется, что у меня все хорошо. Она не верит, что я в кризисе.) Прежде чем она уходит, я читаю ей из «Улицы с одно­сто­ронним движе­нием» место о морщинках. Потом я помогаю ей надеть калоши. Райх пришёл, когда я уже спал, около полу­ночи, чтобы сооб­щить мне новость, которая должна была успо­коить Асю. Он подго­то­вился к пере­езду. Дело в том, что он живёт с сума­сшедшим, и жилищные условия, и без того тяжёлые, стано­вятся от этого невыносимыми.
10 декабря. Утром мы идём к Асе. Поскольку сутра визиты не разре­шены, мы разго­ва­ри­ваем с ней минутку в вести­бюле. Она после угле­кислой ванны, которую она прини­мала в первый раз и которая очень хорошо на неё подей­ство­вала. После этого снова в институт Каме­невой. Справка, по которой делают скидку в гости­нице, все еще не готова, вопреки обеща­ниям. Вместо этого в уже знакомом мне секре­та­риате доста­точно продол­жи­тельная беседа о теат­ральных проблемах с бездель­ни­ча­ющим госпо­дином и секре­таршей. На следу­ющий день меня должна принять Каме­нева, а на вечер мне пыта­ются достать билеты в театр.
К сожа­лению, билетов в оперетту нет. Райх остав­ляет меня в ВАППе, я провожу там два с поло­виной часа со своей русской грам­ма­тикой; потом он снова появ­ля­ется, вместе с Коганом, чтобы пообе­дать. После обеда я совсем недолго навещаю Асю.
У них с Райхом спор по поводу квар­тирных дел, и она выстав­ляет меня. Я читаю в своей комнате Пруста, поглощая при этом марципан. Вечером я иду в сана­торий, встречаю в дверях Райха, который выходил, чтобы купить сигарет. Мы несколько минут ждём в кори­доре, потом появ­ля­ется Ася. Райх сажает нас в трамвай, и мы едем в музы­кальную студию. Нас прини­мает адми­ни­стратор. Он предъ­яв­ляет нам напи­санный по-фран­цузски похвальный отзыв Казеллы, проводит нас по всем поме­ще­ниям (в вести­бюле много публики задолго до начала, это люди, пришедшие в театр прямо с работы), пока­зы­вает нам и зал. Пол вести­бюля покрыт чрез­вы­чайно ярким, не слишком красивым ковром. Должно быть, дорогой обюссон. На стенах висят подлинные старые картины (одна из них без рамы). Здесь, как, впрочем, и в офици­альной приёмной инсти­тута по куль­турным связям с загра­ницей, есть и очень ценная мебель. Наши места во втором ряду. Играют «Царскую невесту» Римского-Корса­кова – первую оперу, недавно постав­ленную Стани­слав­ским. Разговор о Толлере, Ася расска­зы­вает, как она сопро­вож­дала его, и он хотел ей что-нибудь пода­рить и выискал самый дешёвый пояс, какие глупые заме­чания он делал. В антракте мы идём в вести­бюль. Но их три. Они слишком длинные, и Ася устаёт. Разговор об охристо-жёлтой шали, которую она носит. Я заявляю ей, что она стес­ня­ется меня. В последнем антракте к нам подходит адми­ни­стратор. Ася разго­ва­ри­вает с ним. Он пригла­шает меня на следу­ющую новую поста­новку («Евгений Онегин»).
В конце оказы­ва­ется сложным полу­чить вещи в гарде­робе. Два служи­теля пере­кры­вают лест­ницу, чтобы регу­ли­ро­вать приток публики в крошечный гардероб. Домой, как и в театр, – в маленьком, неотап­ли­ва­емом трамвае с заин­де­вев­шими окнами.
11 декабря. Кое-что об облике Москвы. В первые дни я почти полно­стью поглощён труд­но­стями привы­кания к ходьбе по совер­шенно обле­де­невшим улицам. Мне прихо­дится так пристально смот­реть под ноги, что я мало могу смот­реть по сторонам. Дело пошло лучше, когда Ася вчера к вечеру (я пишу это 12-го) купила мне калоши. Это оказа­лось не так сложно, как пред­по­лагал Райх. Для архи­тек­тур­ного облика города харак­терно множе­ство двух-и трёх­этажных домов. Они придают ему вид района летних вилл, при взгляде на них холод ощуща­ется вдвойне. Часто встре­ча­ется разно­об­разная окраска неярких тонов: чаще всего красная, а также голубая, жёлтая и (как говорит Райх) также зелёная. Тротуар пора­зи­тельно узок, к земной поверх­ности здесь отно­сятся столь же скупо, сколь расто­чи­тельно к воздуш­ному простран­ству. К тому же лёд у стен домов лежит так плотно, что часть тротуара не пригодна для ходьбы. Между прочим, отли­чить его от проезжей части улицы чаще всего труд­но­вато: снег и лёд ниве­ли­руют разные уровни улицы. Перед госу­дар­ствен­ными мага­зи­нами часто встре­ча­ются очереди; за маслом и другими важными това­рами прихо­дится стоять. Здесь бесчис­ленное коли­че­ство мага­зинов и еще больше торговцев, у которых, кроме корзины с ябло­ками, манда­ри­нами или земля­ными орехами, ничего нет. Чтобы защи­тить товар от мороза, его накры­вают шерстяным платком, поверх кото­рого на пробу лежат две-три штуки. Изобилие хлеба и другой выпечки: булочки всех размеров, крен­деля и, в конди­тер­ских, очень пышные торты. Из жжёного сахара возводят фанта­сти­че­ские соору­жения и цветы. Вчера после обеда я был с Асей в одной конди­тер­ской. Там подают взбитые сливки в стек­лянных чашах. Она взяла безе, я – кофе. Мы сидели в сере­дине за маленьким столиком, друг напротив друга. Ася напом­нила мне о моем наме­рении напи­сать критику психо­логии, и я вновь не мог не заме­тить, насколько моя способ­ность писать на такие темы зависит от контакта с ней. Вообще нам не удалось провести время в кафе так долго, как мы надеялись.
Я ушёл из сана­тория не в четыре, а лишь в пять. Райх хотел, чтобы мы его подо­ждали, он не был уверен, будет ли у него засе­дание. Наконец мы пошли. На Петровке мы рассмат­ри­вали витрины.

Я обратил внимание на шикарный магазин дере­вянных изделий. Ася купила мне в нём по моей просьбе совсем маленькую трубку. Я хочу потом купить там игрушки для Штефана и Даги. Там есть русские дере­вянные яйца, вкла­ды­ва­ю­щиеся одно в другое, точно так же скла­ды­ва­ю­щиеся шкату­лочки, резные звери из прекрас­ного мягкого дерева. В другой витрине были русские кружева и вязаные платки, о которых Ася сказала, что русские крестьянки повто­ряют в них ледяные узоры на окнах. В тот день это была уже вторая наша прогулка. С утра Ася пришла ко мне, сначала писала Даге, а потом мы прогу­ля­лись по Твер­ской, была очень хорошая погода. Пово­ра­чивая назад, мы оста­но­ви­лись перед мага­зином, в котором прода­вали рожде­ствен­ские свечи. Ася заго­во­рила о них. Потом с Райхом снова в инсти­туте Каме­невой. Наконец я получаю свою скидку в гости­нице. Вечером они хотели отпра­вить меня на «Цемент». Райх считал, что лучше пойти на спек­такль к Гранов­скому, потому что Ася хотела пойти в театр, а «Цемент» был бы для неё слишком напря­женной вещью. Однако, когда подошло время, Ася почув­ство­вала себя не очень хорошо, так что я пошёл один, а Райх и она отпра­ви­лись в мой номер. Было три одно­актных спек­такля, из них два первых были ниже всякой критики, третий, собрание раввинов, что-то вроде музы­кальной комедии на еврей­ские мелодии, произ­водил гораздо лучшее впечат­ление, однако я не понимал сюжета и был так утомлён тем, что случи­лось за день, и беско­неч­ными антрак­тами, что време­нами засыпал. – Райх спал в эту ночь в моем номере. – Мои волосы здесь очень наэлектризованы.
12 декабря. Утром Райх с Асей пошли гулять. Потом они зашли ко мне – я был еще не совсем одет. Ася сидела на кровати. Меня очень пора­до­вало, как она разби­рала и приво­дила в порядок мои чемо­даны; при этом она взяла себе пару галстуков, которые ей понра­ви­лись. Потом она расска­зала, как она глотала буль­варные романы, когда была маленькой. Она прятала маленькие брошюрки среди школьных учеб­ников, однако однажды ей доста­лась большая книга «Лаура», все выпуски в одном пере­плёте, и она попала в руки ее матери. В другой раз она ночью убежала из дому, чтобы полу­чить у подруги продол­жение какой-то из этих историй. Отец подруги открыл ей в полном заме­ша­тель­стве – он спросил, что ей нужно, и так как она лишь в этот момент поняла, что натво­рила, она смогла только отве­тить, что сама этого не знает. – Днём с Райхом в маленьком подвальном ресто­ране. После­обе­денный визит в унылый сана­торий был мучи­тельным. Ася снова посто­янно пере­хо­дила то на «ты», то на «вы». Потом прогулка по Твер­ской. При этом позднее, когда мы сидели в кафе, между Райхом и Асей возникла крупная ссора, из которой можно было ясно понять, что Райх наде­ялся полно­стью сосре­до­то­читься на русских делах, забросив из-за этого немецкие связи. Вечером одни с Райхом в моем номере: я изучал путе­во­ди­тель, а он работал над статьёй о «Реви­зоре». – В Москве нет грузо­виков, нет фирм, зани­ма­ю­щихся доставкой etc. Самые маленькие покупки, как и самые большие вещи, прихо­дится пере­во­зить на крошечных санях с извозчиком.
13 декабря. В первой поло­вине дня я, чтобы лучше позна­ко­миться с городом, пред­принял большую прогулку по внут­рен­нему буль­вар­ному кольцу к глав­ному почтамту и обратно через Лубян­скую площадь к дому Герцена. Я разрешил загадку чело­века с алфа­витной доской: он торговал буквами, кото­рыми поме­чали калоши, чтобы не спутать. Я снова обратил внимание на то, что многие мага­зины укра­шены ёлоч­ными игруш­ками, так же как и за час до того, во время короткой прогулки с Асей, когда они посто­янно попа­да­лись мне на Ямской Твер­ской. За витринным стеклом они порой выглядят еще более яркими, чем на дереве.
Во время этой прогулки по Ямской Твер­ской мы встре­тили группу комсо­мольцев, марши­ро­вавших под музыку. Эта музыка, так же как и музыка совет­ской армии, произ­водит впечат­ление соеди­нения свиста и пения. Ася гово­рила о Райхе. Она пору­чила мне принести ему последний номер «Правды». Во второй поло­вине дня Райх читал нам у Аси свой отзыв на прогон поста­новки «Реви­зора» Мейер­хольдом. Он очень хорош. До того, пока он спал в Асиной комнате на стуле, я прочёл ей кое-что из «Улицы с одно­сто­ронним движением».

Во время моей большой прогулки в первой поло­вине дня я заметил еще кое-что: торговки, крестьянки, ставят свою корзину с товаром перед собой (иногда и санки, вроде тех, на которых здесь зимой возят детей, вместо колясок). В этих корзинах лежат яблоки, конфеты, орехи, сахарные фигурки, напо­ло­вину скрытые платком. Можно поду­мать, что забот­ливая бабушка, перед тем как выйти из дому, собрала все, чем она может пора­до­вать внуков. Все это она уложила в корзину, а теперь оста­но­ви­лась пере­дох­нуть по пути. Я снова встретил китайцев, прода­ющих бумажные цветы, такие же, как и те, что я привёз Штефану из Марселя. Но здесь, похоже, еще чаще встре­ча­ются бумажные животные, по форме напо­ми­на­ющие экзо­ти­че­ских глубо­ко­водных рыб. Потом еще есть люди, чьи корзины полны дере­вян­ными игруш­ками, тележ­ками и лопат­ками, тележки жёлто-красные, лопатки жёлтые или красные. Другие расха­жи­вают со связ­ками разно­цветных флажков за плечами. Все игрушки срабо­таны проще и добротнее, чем в Германии, их крестьян­ское проис­хож­дение совер­шенно очевидно. На одном углу я обна­ружил женщину, прода­ющую ёлочные укра­шения. Стек­лянные шары, жёлтые и красные, свер­кали на солнце, словно это была волшебная корзина с ябло­ками, в которой одни яблоки были жёлтыми, другие крас­ными. Здесь, как и в других местах, ощуща­ется и непо­сред­ственная связь дерева и цвета. Это видно по простейшим игрушкам так же хорошо, как и по изящной лаковой росписи. – У стены Китай-города стоят монголы. Возможно, зима на их родине не менее сурова, а их обтрё­панные шубы не хуже, чем у местных жителей. Однако это един­ственные люди, которые вызы­вают здесь сочув­ствие из-за климата. Они стоят на рассто­янии не более пяти шагов друг от друга и торгуют кожа­ными папками; каждый точно такими же, как и другие. За этим, должно быть, скры­ва­ется какая-то орга­ни­зация, ведь не могут же они всерьёз так безна­дёжно конку­ри­ро­вать друг с другом. Здесь, как и в Риге, суще­ствует прелестная прими­тивная живо­пись на вывесках. Ботинки, выпа­да­ющие из корзины, с одной из сандалий в зубах убегает шпиц. Перед турецким ресто­раном две вывески, как диптих, на которых изоб­ра­жены господа в фесках с полу­ме­сяцем за накрытым столом. Ася права, когда отме­чает как приме­ча­тельную черту, что народ везде, в том числе и в рекламе, хочет видеть изоб­ра­жение какого-нибудь реаль­ного события. – Вечером с Райхом у Иллеша. Позднее пришёл директор Театра рево­люции, в котором 30 декабря должна состо­яться премьера пьесы Иллеша. Этот директор – бывший красный генерал, который внёс реша­ющий вклад в разгром Вран­геля и был дважды упомянут в приказе Троц­кого по армии. Позднее он совершил какую-то поли­ти­че­скую глупость, которая оста­но­вила его карьеру, а поскольку он когда-то был лите­ра­тором, его напра­вили на этот руко­во­дящий пост в театре, где ему, правда, почти нечего делать. Похоже, он довольно глуп. Разговор был не слишком ожив­лённым. К тому же я, по совету Иллеша, был осто­рожен в речах. Гово­рили об эсте­тике Плеха­нова. В комнате совсем мало мебели, больше всего броса­ются в глаза старая детская кровать и ванна. Когда мы пришли, мальчик еще не спал, потом его с криками отправ­ляют в постель, однако он не спит, пока мы не уходим.
14 декабря (запи­сано 15-го). Сегодня я Асю не увижу. Ситу­ация в сана­тории обост­ря­ется; вчера ей разре­шили выйти лишь после долгих пере­го­воров, а сегодня утром она не зашла за мной, как мы договорились.
Мы соби­ра­лись купить ткань ей на платье. Я здесь всего неделю, и уже прихо­дится стал­ки­ваться с боль­шими труд­но­стями, для того чтобы ее увидеть, не говоря уже о том, чтобы увидеть наедине. – Вчера до обеда она пришла тороп­ливая, возбуж­дённая, еще больше приво­дящая в заме­ша­тель­ство, чем испы­ты­ва­ющая заме­ша­тель­ство сама, словно она боялась провести в моей комнате даже минуту. Я проводил ее до здания комиссии, в которую она была вызвана. Сказал ей о том, что узнал нака­нуне вечером: что Райх рассчи­ты­вает полу­чить место теат­раль­ного критика в одном чрез­вы­чайно влия­тельном журнале. Мы шли по Садовой. Я в общем говорил очень мало, она расска­зы­вала, очень возбуж­дённо, о своей работе с детьми на детской площадке. Во второй раз я услышал историю, как на ее детской площадке один ребёнок пробил другому голову. Странным образом я понял эту совсем простую историю (которая могла бы иметь непри­ятные послед­ствия для Аси, однако врачи посчи­тали, что ребёнок будет спасён) только сейчас. Это проис­ходит со мной довольно часто: я едва слышу, что она говорит, потому что так пристально на неё смотрю. Она разви­вала свою мысль, как следует делить детей на группы, потому что никогда не удастся самых отча­янных – которых она назы­вает самыми способ­ными – зани­мать чем-нибудь вместе с осталь­ными. Они скучают от занятий, полно­стью погло­ща­ющих нормальных детей. И вполне понятно, что Ася, по ее утвер­ждению, доби­ва­ется наибольших успехов с самыми отча­ян­ными. Кроме того, Ася гово­рила о своей лите­ра­турной работе, о трёх статьях в латыш­ской комму­ни­сти­че­ской газете, выхо­дящей в Москве: это издание неле­гально достав­ля­ется в Ригу, и для неё очень полезно, что ее там читают. Дом комиссии стоял на месте пере­се­чения Страст­ного буль­вара с Петровкой. Больше полу­часа я в ожидании ходил туда-сюда по этой улице. Когда она наконец вышла, мы пошли в Госу­дар­ственный банк, чтобы я поменял деньги. В это утро я был полон сил, и потому мне удалось гово­рить о своём визите в Москву и связанных с ним ничтожно малых шансах связно и спокойно. Это произ­вело на неё впечат­ление. Она расска­зала, что врач, который ее лечил и спас, кате­го­ри­чески запретил ей оста­ваться в городе и пред­писал лесной сана­торий. Однако она оста­лась, испу­гав­шись печаль­ного одино­че­ства, которое озна­чало пребы­вание в лесу, а также из-за моего приезда. Мы оста­но­ви­лись перед меховым мага­зином, где Ася оста­нав­ли­ва­лась уже во время нашей первой прогулки по Петровке. В нем на стене висел восхи­ти­тельный меховой костюм, расшитый бисером. Чтобы спро­сить, сколько он стоит, мы вошли и узнали, что это тунгус­ская работа (а не «эски­мос­ский костюм», как пред­по­ла­гала Ася). Оказа­лось, что он стоит двести пять­десят рублей. Ася хотела его запо­лу­чить. Я сказал: «Если я его куплю, мне придётся тотчас же уехать».

Но она заста­вила меня пообе­щать, что я сделаю ей потом большой подарок, который она сохра­нила бы на всю жизнь. К Госбанку с Петровки нужно идти через пассаж, в котором нахо­дится большой комис­си­онный анти­кварный магазин. В витрине стоял редкий по вели­ко­лепию шкаф в стиле ампир с инкру­ста­цией. Дальше, ближе к концу, у дере­вянных стел­лажей запа­ко­вы­вали и разби­рали фарфор. Было несколько очень хороших минут, пока мы шли обратно к авто­бусной оста­новке. Потом моя ауди­енция у Каме­невой. После обеда я блуждаю по городу: к Асе я не могу, у неё Кнорин, очень важный латыш­ский комму­нист, член верхов­ного цензур­ного совета. (То же самое и сегодня; пока я пишу это, у неё Райх, один.) К вечеру я оказы­ваюсь во фран­цуз­ском кафе в Столеш­ни­ковом, за чашкой кофе. – О городе: похоже, что визан­тий­ские церкви не выра­бо­тали собственной формы окна. Заво­ра­жи­ва­ющее впечат­ление, мало­при­вычное: мирские, невзрачные окна коло­колен и глав­ного придела церквей визан­тий­ского стиля выходят на улицу, словно это жилые дома. Здесь живёт право­славный священник, словно бонза в своей пагоде. Нижняя часть храма Василия Блажен­ного могла бы быть первым этажом вели­ко­леп­ного бояр­ского дома. А кресты на куполах часто выглядят как огромные серьги, возне­сённые к небу. – Роскошь, осевшая в обед­невшем, стра­да­ющем городе словно зубной камень в больном рту: магазин шоко­ладных изделий Н. Крафта, магазин изыс­канной моды на Петровке, в котором большие фарфо­ровые вазы холодно, отвра­ти­тельно торчат среди мехов. – Нищен­ство не агрес­сивно, как на юге, где назой­ли­вость оборванцев все еще выдаёт остатки жизненной силы. Здесь оно – корпо­рация умира­ющих. Углы улиц, по крайней мере в тех квар­талах, где бывают по делам иностранцы, обло­жены грудами тряпья, словно койки в огромном лаза­рете по имени Москва, раски­нув­шемся под открытым небом. По-другому орга­ни­зо­вано нищен­ство в трам­ваях. На опре­де­ленных линиях случа­ются более долгие оста­новки. Тогда в вагон проса­чи­ва­ются нищие или в угол вагона встаёт ребёнок и начи­нает петь. После он соби­рает копейки. Очень редко можно увидеть пода­ю­щего. Нищен­ство поте­ряло своё наиболее мощное осно­вание – дурную соци­альную совесть, откры­ва­ющую кошельки гораздо шире, чем сочув­ствие. – Пассажи. В них есть, как нигде в другом месте, разные этажи, галереи, на которых так же пустынно, как и на хорах в соборах. – В срав­нении с огромной войлочной обувью, в которой расха­жи­вают крестьяне и зажи­точные дамы, тесно обле­га­ющие сапожки кажутся интимной частью туалета, наде­лённой всеми мучи­тель­ными свой­ствами корсета. Валенки – роско­ше­ство для ног. Еще о церквах: по большей части они стоят неухо­жен­ными, такими же пустыми и холод­ными, как собор Василия Блажен­ного, когда я побывал внутри него. Но жар, отсвет кото­рого алтари еще кое-где отбра­сы­вают на снег, вполне сохра­нился в дере­вянных городках рыночных ларьков. В их зава­ленных снегом узких проходах тихо, слышно только, как тихо пере­го­ва­ри­ва­ются на идише еврей­ские торговцы одеждой, чей прилавок нахо­дится рядом с развалом торговки бумаж­ными изде­лиями, воссе­да­ющей за сереб­ряным зана­весом, закрыв лицо мишурой и ватными Дедами Моро­зами, словно восточная женщина – чадрой. Самые красивые ларьки я видел на Арбат­ской площади. – Несколько дней назад я разго­ва­ривал в своём номере с Райхом о журна­ли­стике. Киш открыл ему неко­торые золотые правила, к которым я добавил еще кое-что. 1) В статье должно быть как можно больше имён, 2) Первая и последняя фраза должны быть хоро­шими; то, что в сере­дине, не имеет значения. 3) Картины, которые вызы­вает в вооб­ра­жении имя, исполь­зо­вать как фон для изоб­ра­жения действи­тельной вещи, назы­ва­емой этим именем. Я хотел бы напи­сать здесь с Райхом программу мате­ри­а­ли­сти­че­ской энцик­ло­педии, для которой у него есть отличные идеи. – После семи пришла Ася. (Но Райх пошёл с нами в театр.) У Стани­слав­ского шли «Дни Турбиных». Выпол­ненные в нату­ра­ли­сти­че­ском духе деко­рации необы­чайно хороши, игра без особых изъянов или досто­инств, пьеса Булга­кова – совер­шен­нейшая подрывная прово­кация. В особен­ности последний акт, в котором проис­ходит «обра­щение» бело­гвар­дейцев в боль­ше­виков, столь же безвкусен с точки зрения драма­ти­че­ского действия, сколь и лжив по идее. Сопро­тив­ление, оказанное поста­новке комму­ни­стами, обос­но­ванно и понятно. Был ли этот последний акт добавлен по требо­ванию цензуры, как пред­по­ла­гает Райх, или суще­ствовал с самого начала, не имеет значения для оценки пьесы. (Публика совер­шенно отчёт­ливо отли­ча­ется от публики, которую я видел в двух других театрах. Там прак­ти­чески не было комму­ни­стов, совер­шенно не видно было черных или синих блуз.) Места не были рядом, и я сидел вместе с Асей только во время первой сцены. Потом ко мне подсел Райх; он посчитал, что перевод слишком утом­ляет ее.
15 декабря. Встав утром, Райх вышел, и я пона­де­ялся, что встре­чусь с Асей наедине. Но она вообще не пришла. Позднее Райх выяснил, что утром ей было плохо. Но и после обеда он не пустил меня к ней. До обеда мы какое-то время пробыли вместе; он пере­водил мне речь, с которой Каменев выступил на Комин­терне. – Место по-насто­я­щему знаешь только тогда, когда прой­дёшь его в как можно большем коли­че­стве направ­лений. На какую-нибудь площадь нужно всту­пить со всех четырёх сторон света, чтобы она стала твоей, да и поки­нуть ее во все стороны тоже. Иначе она три, четыре раза пере­бежит вам дорогу, когда вы совсем не ожидаете встречи с ней. На следу­ющей стадии вы уже отыс­ки­ваете ее, исполь­зуете как ориентир. То же и с домами. Что в них скры­ва­ется, узнаешь только тогда, когда разы­щешь среди других какой-либо опре­де­ленный. Из подво­ротен, у дверных косяков на тебя выска­ки­вает полная молча­ли­вого ожесто­чения и борьбы жизнь, то разными по вели­чине черными, синими, жёлтыми и крас­ными буквами, то стрелкой-указа­телем, то изоб­ра­же­нием сапог или свеже­вы­гла­жен­ного белья, то вытоп­танной ступенькой или солидным крыльцом. Нужно также проехать по улицам на трамвае, чтобы увидеть, как эта борьба караб­ка­ется вверх по этажам, чтобы в конце концов достичь реша­ющей стадии на крышах. Туда выби­ва­ются лишь мощнейшие старые лозунги или названия фирм, и увидеть инду­стри­альную элиту города (несколько имён) можно лишь с само­лёта. – В первой поло­вине дня в соборе Василия Блажен­ного. Его наружные стены лучатся тёплыми домаш­ними крас­ками над снегом. На сораз­мерном осно­вании вознес­лось здание, симметрию кото­рого не увидишь ни с какой стороны. Он все время что-то скры­вает, и застать врас­плох это стро­ение можно было бы только взглядом с само­лёта, против кото­рого его стро­и­тели не поду­мали обез­опа­ситься. Поме­щения не просто осво­бо­дили, но выпо­тро­шили, словно охот­ничью добычу, пред­ложив народ­ному обра­зо­ванию как «музей». После удаления внут­рен­него убран­ства, с худо­же­ственной точки зрения – если судить по остав­шимся барочным алтарям – по большей части, веро­ятно, ценности не пред­став­ля­ю­щего, пёстрый расти­тельный орна­мент, буйно покры­ва­ющий стены всех галерей и залов, оказался безна­дёжно обна­жённым; к сожа­лению, он исказил, превратив в игру в стиле рококо, явно более раннюю роспись, которая сдер­жанно хранила во внут­ренних поме­ще­ниях память о разно­цветных спиралях куполов. Свод­чатые галереи узки, неожи­данно расши­ряясь алтар­ными нишами или круг­лыми часов­нями, в которые сверху через высоко распо­ло­женные окна прони­кает так мало света, что отдельные пред­меты церковной утвари, остав­ленные здесь, с трудом можно разгля­деть. Однако есть одна светлая комнатка, пол которой покры­вает красная ковровая дорожка. В ней выстав­лены иконы москов­ской и новго­род­ской школы, а также несколько, должно быть бесценных, еван­гелий, настенные ковры, на которых Адам и Христос изоб­ра­жены обна­жён­ными, однако без половых органов, почти белые на зелёном фоне.
Здесь дежурит толстая женщина, по виду крестьянка: хотел бы я слышать те пояс­нения, которые она давала нескольким пришедшим проле­та­риям. – До того короткий проход через пассажи, назы­ва­ю­щиеся «верхние торговые ряды». Я безуспешно пытался купить из витрины одного мага­зина игрушек очень инте­ресные фигурки, глиняных, ярко раскра­шенных всад­ников. На обед – на трамвае вдоль реки Москвы, мимо храма Христа Спаси­теля, через Арбат­скую площадь. После обеда еще раз, в темноте, обратно на площадь, гулял среди рядов дере­вянных рыночных ларьков, потом по улице Фрунзе мимо Мини­стер­ства обороны, имею­щего элегантный вид, пока не заблу­дился. Домой на трамвае. (К Асе Райх хотел пойти один.) Вечером по совсем свежему голо­лёду к Панскому. В дверях его дома он стал­ки­ва­ется с нами, направ­ляясь со своей женой в театр. По недо­ра­зу­мению, выяс­нив­ше­муся только на следу­ющий день, он просит зайти к нему на днях на работу. После этого в большой дом на Страстной площади, чтобы увидеть одного знако­мого Райха.
В лифте мы встре­чаем его жену, которая говорит нам, что ее муж на собрании. Но так как в том же доме, своего рода огромном boarding house, живёт мать Софии, мы решаем зайти туда. Как все комнаты, которые я видел до сих пор (у Гранов­ского, у Иллеша), в ней мало мебели. Безра­достная мещан­ская обста­новка оказы­ва­ется еще более удру­ча­ющей, поскольку комната убого обстав­лена. Но мещан­скую обста­новку отли­чает завер­шён­ность: стены должны покры­вать картины, подушки – софу, покры­вала – подушки, безде­лушки – полочки, цветные стекла – окна. Из всего этого случайно сохра­ни­лось только одно или другое. В этих поме­ще­ниях, выгля­дящих словно лазарет после недавней инспекции, люди могут вынести жизнь, потому что поме­щения отчуж­дены от них их образом жизни. Они проводят время на работе, в клубе, на улице. Первый шаг в этой комнате позво­ляет опознать удиви­тельную огра­ни­чен­ность в реши­тельной натуре Софии как приданое этой семьи, от которой она если и не отрек­лась, то отде­ли­лась. На обратном пути Райх расска­зы­вает историю ее жизни. Брат Софии – тот самый генерал Крыленко, который в последний момент встал на сторону боль­ше­виков и оказал рево­люции совер­шенно неоце­нимые услуги. Поскольку его поли­ти­че­ский талант был невелик, позднее ему дове­рили пост гене­раль­ного проку­рора. (Он был также обви­ни­телем на процессе Киндер­мана.) Мать, по-види­мому, тоже зани­ма­ется какой-то деятель­но­стью. Ей что-то около семи­де­сяти, а она хранит следы большой энер­гич­ности. Под ее опекой теперь стра­дают дети Софии, которых пере­бра­сы­вают от бабушки к тёте и обратно и которые уже несколько лет не видели матери. Оба они еще от ее первого брака с дворя­нином, который в граж­дан­скую войну был на стороне боль­ше­виков и умер. Младшая дочь была там, когда мы пришли. Она удиви­тельно хороша, необы­чайно уверенна и граци­озна в своих движе­ниях. Она кажется очень замкнутой. Как раз пришло письмо от ее матери, и из-за того, что она его открыла, возникла ссора с бабушкой. Но письмо было адре­со­вано ей. София пишет, что ей больше не дают вида на житель­ство. Семья подо­зре­вает о ее неле­гальной работе; дело серьёзно, и мать явно очень встре­во­жена. Из комнаты заме­ча­тельный вид на Твер­ской бульвар и ряд огней за ним.
16 декабря. Я писал дневник и уже не наде­ялся, что Ася придёт. Тут она посту­чала. Когда она вошла, я хотел ее поце­ло­вать. Как обычно, мне это не удалось. Я вынул открытку Блоху, начатую мной, и дал ее ей, чтобы она что-нибудь допи­сала. Еще одна тщетная попытка поце­ло­вать ее. Я прочитал, что она напи­сала. В ответ на ее вопрос я сказал: «Лучше, чем то, как ты пишешь мне».
И за эту «наглость» она меня все же поце­ло­вала, даже обняв при этом. Мы поехали на санях в город и пошли по мага­зинам на Петровке, чтобы купить ткань ей на платье, ее униформу.

Я называю его так, потому что у нового должен быть точно такой же покрой, как и у старого, приве­зён­ного из Парижа. Сначала в госу­дар­ственном мага­зине, там наверху, на длинных стенах вдоль всего поме­щения, картины, состав­ленные из картонных фигур и призы­ва­ющие к единению рабочих и крестьян. Изоб­ра­жение в распро­стра­нённом здесь слащавом вкусе: серп и молот, шестерня и прочие меха­ни­че­ские приспо­соб­ления сделаны, неве­ро­ятно нелепо, из обтя­ну­того плюшем картона. В этом мага­зине товар был только для крестьян и проле­та­риев. В последнее время, в связи с «режимом экономии», на госу­дар­ственных пред­при­я­тиях не произ­водят ничего другого. У прилавков толпа. В других мага­зинах, где пусто, ткани прода­ются только по талонам или – в открытой продаже – по непо­мерным ценам. С помощью Аси я покупаю у улич­ного торговца куклу для Даги, станька-ванька , главным образом для того, чтобы, поль­зуясь случаем, приоб­рести такую же и для себя. Потом у другого торговца – стек­лян­ного голубя для рожде­ствен­ской ёлки. Гово­рили мы, насколько я помню, не много. – Позднее с Райхом в бюро к Панскому. Но, как выяс­ни­лось, он пригласил нас, полагая, что мы будем вести какие-то пере­го­воры. Разужя пришёл, он сплавил меня в кинозал, где двум амери­кан­ским журна­ли­стам пока­зы­вали фильмы. К сожа­лению, когда я наконец, после всех пред­ва­ри­тельных процедур, туда попал, демон­страция «Потем­кина» уже закан­чи­ва­лась, я видел только последнюю часть. Затем был фильм «По закону», постав­ленный по рассказу Лондона. Премьера, которая несколько дней назад прошла в Москве, обер­ну­лась провалом. Техни­чески фильм хорош – его режиссёр Кулешов поль­зу­ется очень хорошей репу­та­цией. Однако основной мотив сюжета доведён через нагро­мож­дение ужасов до абсурда. Говорят, что фильм должен выра­жать анар­хист­скую тенденцию против всякого права вообще. К концу сеанса Панский сам поднялся в зал и в конце концов взял меня с собой в свой кабинет. Разговор там мог бы продол­жаться долго, если бы я не боялся упустить Асю. Обедать все равно было уже поздно. Когда я пришёл в сана­торий, Аси уже не было. Я пошёл домой, и очень скоро появился Райх, вскоре после него и Ася. Они купили для Даги валенки и прочее. Мы разго­ва­ри­вали в моем номере, и разговор зашёл в том числе и о пианино как детали обста­новки, обра­зу­ющей в мелко­бур­жу­азной квар­тире основной дина­ми­че­ский центр господ­ству­ющей там мелан­холии и центр всех житей­ских ката­строф. Эта мысль наэлек­три­зо­вала Асю; она захо­тела напи­сать со мной об этом статью, Райх – вопло­тить эту тему в скетче. На несколько минут Ася и я оста­лись одни. Я помню только, что произнёс слова: «больше всего я хотел бы навечно», а она в ответ засме­я­лась так, что было ясно: она поняла. Вечером я был с Райхом в веге­та­ри­ан­ском ресто­ране, в котором стены были покрыты пропа­ган­дист­скими надпи­сями. «Бога нет – религия это выдумка – мир никто не сотворил» и т. д. Многое из того, что имело отно­шение к капи­талу, Райх не смог мне пере­вести. Потом, дома, мне наконец удалось пого­во­рить с помощью Райха по теле­фону с Ротом. Он заявил, что уезжает на следу­ющий день, и после неко­то­рого размыш­ления не оста­ва­лось ничего другого, как принять пригла­шение на ужин в поло­вине двена­дца­того в его отеле. В противном случае я вряд ли мог рассчи­ты­вать на разговор с ним. Очень усталый, я уселся около четверти двена­дца­того в сани: Райх весь вечер читал мне из своих работ. Его эссе о гума­низме, правда суще­ству­ющее пока в пред­ва­ри­тельном виде, опира­ется на плодо­творную поста­новку вопроса: как случи­лось, что фран­цуз­ская интел­ли­генция, аван­гард великой рево­люции, уже вскоре после 1792 года не смогла отстоять своих позиций и стала инстру­ментом буржу­азии? В разго­воре об этому меня появи­лась мысль, что история «обра­зо­ванных» людей должна быть мате­ри­а­ли­сти­чески пред­став­лена как функция и в строгом соот­вет­ствии с «исто­рией необ­ра­зо­ван­ности». Ее истоки – в Новом времени, когда сред­не­ве­ковые формы господ­ства пере­стают быть формами того или иного (церков­ного) обра­зо­вания подданных. Принцип cuius regio, eius religio разби­вает духовный авто­ритет свет­ских форм господ­ства. Подобная история необ­ра­зо­ван­ности могла бы пока­зать, как в необ­ра­зо­ванных слоях обще­ства осуществ­ля­ется много­ве­ковой процесс осво­бож­дения рево­лю­ци­онной энергии из ее рели­ги­озной оболочки, и интел­ли­генция пред­стала бы в этом свете не только вечной армией отде­ля­ю­щихся от буржу­азии пере­беж­чиков, но и пере­довым редутом «необ­ра­зо­ван­ности». Поездка в санях меня очень осве­жила. Рот уже сидел в просторном зале ресто­рана. Зал встре­чает посе­ти­теля громким оркестром, двумя огром­ными паль­мами, дости­га­ю­щими разве что поло­вины высоты поме­щения, пёст­рыми барами и буфе­тами и неброс­кими, изыс­канно серви­ро­ван­ными столами, словно пере­не­сённый далеко на восток роскошный евро­пей­ский отель. Первый раз в России я пил водку, мы ели икру, холодное мясо и пили компот. Вспо­миная весь вечер, вижу, что Рот произвёл на меня не столь хорошее впечат­ление, как в Париже. Или – и это более веро­ятно – я заметил в Париже те же, тогда еще скрытые вещи, которые пора­зили меня в этот раз своим открытым проявлением.

Мы более активно продол­жили начатый за столом разговор в его комнате. Вначале он принялся читать мне большую статью о русской системе обра­зо­вания. Я осмот­релся в комнате, стол хранил следы явно роскош­ного чаепития не менее чем на три персоны. Рот произ­водит впечат­ление чело­века, живу­щего на широкую ногу, гости­ничный номер – столь же евро­пей­ский по обста­новке, как и ресторан, – навер­няка стоит дорого, так же как и его озна­ко­ми­тельная поездка, вклю­чавшая посе­щение Сибири, Кавказа и Крыма. В разго­воре, после­до­вавшем за чтением, я довольно быстро вынудил его проявить свою позицию. Если выра­зить это одним словом: он приехал в Россию (почти) убеж­дённым боль­ше­виком, а уезжает из неё рояли­стом. Как обычно, страна распла­чи­ва­ется за смену поли­ти­че­ской окраски тех, кто приез­жает сюда с крас­но­вато-розовым поли­ти­че­ским отливом (под знаком «левой» оппо­зиции и глупого опти­мизма). Его лицо избо­рож­дено множе­ством морщин и произ­водит непри­ятное впечат­ление, словно он насто­ро­женно приню­хи­ва­ется. Это снова броси­лось мне в глаза два дня спустя, когда я встретил его в инсти­туте Каме­невой (ему пришлось на два дня отло­жить свой отъезд). Я принял его пригла­шение восполь­зо­ваться санями и около двух часов поехал обратно в свою гости­ницу. Местами, перед боль­шими отелями и перед кафе на Твер­ской, на улице есть признаки ночной жизни. Из-за холода люди сбива­ются в этих местах в кучу.
17 декабря. Посе­щение Даги. Она выглядит лучше, чем когда-либо раньше. Дисци­плина в интер­нате сильно действует на неё. Ее взгляд спокоен и сдержан, лицо округ­ли­лось и менее нервозно. Сход­ство с Асей уже не такое пора­зи­тельное. Мне устроили экскурсию по интер­нату. Очень инте­ресны классные комнаты со стенами, порой сплошь покры­тыми рисун­ками и картон­ными фигу­рами. Что-то вроде храмовой стены, на которой выстав­лены работы детей как прино­шения коллек­тиву. Красный цвет преоб­ла­дает на этих поверх­но­стях. Они испещ­рены совет­скими звёз­дами и порт­ре­тами Ленина. Дети сидят в классах не за партами, а за столами на длинных скамьях. Они говорят «здрав­ствуйте», когда в класс кто-нибудь входит. Поскольку интернат не выдаёт детям форму, многие одеты очень бедно. Побли­зости от сана­тория играют другие дети, из крестьян­ских домов, распо­ло­женных непо­да­лёку. Поездка в Мытищи и обратно на санях против ветра. После обеда в сана­тории у Аси настро­ение очень плохое. Партия в домино вшестером, в комнате отдыха.
На ужин, с Райхом, чашка кофе и пирожное в кондитерской.
Лёг рано.
18 декабря. Утром пришла Ася. Райх уже ушёл. Мы пошли поку­пать ткань, до того в Госбанк менять деньги. Уже в номере я сказал Асе о плохом настро­ении в преды­дущий день. В это утро все шло хорошо, как нельзя лучше. Мате­риал был очень дорогой. На обратном пути мы попали на кино­съёмку. Ася расска­зала мне, как это проис­ходит. Как люди при этом тут же теряют голову, забыв все, часами следят за проис­хо­дящим, потом скон­фу­женные приходят на работу и не могут объяс­нить, где они были. Это пред­став­ля­ется очень веро­ятным, когда видишь, сколько раз здесь прихо­дится назна­чать сове­щание, чтобы оно наконец состо­я­лось. Ничто не проис­ходит так, как было назна­чено и как того ожидают, – это банальное выра­жение слож­ности жизни с такой неот­вра­ти­мо­стью и так мощно подтвер­жда­ется здесь на каждом шагу, что русский фата­лизм очень скоро стано­вится понятным. Когда циви­ли­за­тор­ская расчёт­ли­вость лишь посте­пенно проби­вает себе дорогу в коллек­тиве, то жизнь отдель­ного чело­века пона­чалу стано­вится от этого только сложнее. В доме, где есть только свечи, жить проще, чем в доме, где есть элек­три­че­ское осве­щение, но элек­тро­станция то и дело прекра­щает подачу тока. Есть здесь и люди, не забо­тя­щиеся о словах и спокойно прини­ма­ющие вещи такими, каковы они в действи­тель­ности, например дети, наде­ва­ющие на улице коньки. Азарт, которым сопро­вож­да­ется здесь поездка в трамвае. Через заин­де­вевшие окна никогда не разо­брать, где нахо­дишься. А когда узнаешь, то путь к выходу преграж­дает масса втис­нув­шихся в трамвай людей. Поскольку вход в вагон сзади, а выход – спереди, прихо­дится проби­раться сквозь толпу, и полу­чится ли это, зависит от удачи и от бесце­ре­мон­ного исполь­зо­вания физи­че­ской силы. В то же время есть кое-какой вид комфорта, неиз­вестный в Западной Европе. Госу­дар­ственные продо­воль­ственные мага­зины открыты до один­на­дцати часов вечера, а дома – до полу­ночи и даже позже. Слишком много жильцов и квар­ти­рантов: дать каждому ключ от дома невоз­можно. – Заме­чено, что люди ходят по улице лавируя. Это есте­ственное след­ствие пере­на­се­лён­ности узких тротуаров, такие же узкие тротуары можно встре­тить разве что иногда в Неаполе. Эти тротуары придают Москве нечто от провин­ци­аль­ного города или, вернее, характер импро­ви­зи­ро­ванной метро­полии, роль которой не неё свали­лась совер­шенно внезапно. – Мы купили хорошую корич­невую материю. После этого я пошёл в «институт», получил там пропуск на Мейер­хольда, а также встретил Рота. В доме Герцена я играл после еды с Райхом в шахматы. Тут подошёл Коган с репор­тёром. Я сочинил, будто соби­раюсь напи­сать книгу об искус­стве в усло­виях дикта­туры: итальян­ском при фашизме и русском при проле­тар­ской дикта­туре. Еще я говорил о книгах Шеер­барта и Эмиля Людвига. Райх был чрез­вы­чайно недо­волен этим интервью и объяснил, что я чрез­мерным теоре­ти­зи­ро­ва­нием серьёзно поставил себя под удар. Пока еще интервью не опуб­ли­ко­вано (я пишу это 21-го), посмотрим, какова будет реакция. – Асе не повезло. Одну больную, сошедшую с ума после менин­гита, – она знала её еще по боль­нице – поме­стили в соседнюю палату. Ночью Ася устроила среди женщин мятеж, и в резуль­тате больную убрали. Райх доставил меня в театр Мейер­хольда, где я встре­тился с Фанни Еловой. Но у инсти­тута плохие отно­шения с Мейер­хольдом: поэтому они ему не позво­нили и нам не дали билетов. Побыв немного в моей гости­нице, мы поехали в район Красных ворот, чтобы посмот­реть фильм, о котором Панский сказал мне, что он побьёт успех «Потем­кина». Сначала не было свободных мест. Мы купили билеты на следу­ющий сеанс и пошли в комнату Еловой непо­да­лёку выпить чаю. Обста­новка и здесь была скудной, как и во всех комнатах, которые я уже видел. На серой стене большая фото­графия Ленина, чита­ю­щего «Правду». На узкой этажерке несколько книг, в простенке у двери две дорожные корзины, у одной стены кровать, у другой – стол и два стула. Время в этой комнате за чашкой чая с куском хлеба было самым лучшим за этот вечер. Потому что фильм оказался невы­но­симой халтурой, и к тому же его крутили так быстро, что его нельзя было ни смот­реть, ни пони­мать. Мы ушли, прежде чем он закон­чился. Обратная дорога в трамвае была словно эпизод из периода инфляции. И еще я застал в своём номере Райха, который снова ночевал у меня.
19 декабря. Я уже не помню точно, что было с утра. Кажется, я видел Асю, а потом, уже после того как доставил её обратно в сана­торий, собрался в Третья­ков­скую галерею. Но я не нашёл её и блуждал на прон­зи­тельном холоде по левому берегу Москвы-реки среди строек, гарни­зонов и церквей. Я видел, как марши­ро­вали крас­но­ар­мейцы, а дети тут же играли в футбол. Девочки шли из школы. Напротив оста­новки, на которой я потом наконец сел в трамвай, чтобы вернуться домой, была сияющая красная церковь с коло­кольней и купо­лами, отго­ро­женная от улицы длинной красной стеной. Моё блуж­дание утомило меня еще сильнее оттого, что я носил с собой неудобный пакет с тремя доми­ками из цветной бумаги, которые я с преве­ликим трудом добыл за гигант­скую цену по 30 копеек за штуку в лавочке на одной из больших улиц левого берега. После обеда у Аси. Я вышел, чтобы принести ей пирожное. Когда я выходил из дверей, я обратил внимание на странное пове­дение Райха, он не ответил на моё «пока». Я списал это на плохое настро­ение. Потому что, когда он на несколько минут выходил из комнаты, я сказал Асе, что он наверное принесёт пирожное, и когда он вернулся, она была разо­ча­ро­вана. Когда я через несколько минут вернулся с пирожным, Райх лежал на постели. У него случился сердечный приступ. Ася была очень взвол­но­вана. Я заметил, что её пове­дение при недо­мо­гании Райха было очень похоже на то, как я раньше вёл себя, если Дора болела. Она руга­лась, вела себя неумно и больше прово­ци­ро­вала, чем пыта­лась помочь, и посту­пала как человек, который хочет довести до сознания другого, какую неспра­вед­ли­вость тот совершил, заболев. Райху поне­многу стано­ви­лось лучше. Но в театр Мейер­хольда я из-за этого проис­ше­ствия должен был идти один. Потом Ася доста­вила Райха в мой номер. Он ночевал в моей постели, а я спал на софе, приго­тов­ленной для меня Асей. – «Ревизор», хотя он и был сокращён по срав­нению с премьерой на час, все же закон­чился за полночь, начав­шись без четверти восемь. Спек­такль был поделён на три действия и состоял всего (если я не ошибаюсь) из 16 картин. Много­чис­лен­ными выска­зы­ва­ниями Райха я был в целом подго­товлен к тому, что мне пред­стояло увидеть. И все же меня пора­зили неве­ро­ятные расходы на поста­новку. При этом более всего на меня подей­ство­вали не дорогие костюмы, а деко­рации. За немно­гими исклю­че­ниями действие проис­хо­дило на крохотной наклонной площадке, в каждой картине на ней разме­ща­лась новая конструкция из крас­ного дерева в стиле ампир и новая мебель. Тем самым созда­ва­лось множе­ство прелестных жанровых картин, в соот­вет­ствии не с драма­ти­че­ской, а социо­ло­ги­чески-анали­ти­че­ской основной направ­лен­но­стью этой поста­новки. Ей придают здесь большое значение как адап­тации клас­си­че­ской теат­ральной пьесы для рево­лю­ци­он­ного театра, однако в то же время попытка счита­ется неудачной. Партия также выска­за­лась против инсце­ни­ровки, и умеренная рецензия теат­раль­ного критика «Правды» была отверг­нута редак­цией. Апло­дис­менты в театре были жидкими, и возможно, что это также объяс­ня­ется не столько самим впечат­ле­нием, сколько офици­альным приго­вором. Потому что поста­новка безусловно была вели­ко­лепным зрелищем. Но такие вещи, по-види­мому, связаны с господ­ству­ющей здесь общей осто­рож­но­стью при открытом выра­жении мнения. Если спро­сить мало­зна­ко­мого чело­века о его впечат­лении от какого угодно спек­такля или фильма, то в ответ полу­чаешь только: «у нас говорят так-то и так-то» или «боль­шин­ство выска­зы­ва­ется об этом так-то». Режис­сёр­ский принцип поста­новки, концен­трация сцени­че­ского действия на очень маленьком простран­стве, приводит к чрез­вы­чайно большим роско­ше­ствам, нагро­мож­дению мате­риала, не в последнюю очередь это каса­ется заня­того состава актёров. В сцене празд­не­ства, пред­став­лявшей собой шедевр режис­сёр­ского мастер­ства, это достигло своего максимума.
На маленькой площадке, среди бумажных, лишь намёком обозна­ченных пилястр, актёры были сбиты в тесную группу человек в пятна­дцать. (Райх говорил о преодо­лении линей­ного распо­ло­жения.) В общем это произ­водит впечат­ление роскош­ного торта (очень москов­ское срав­нение – только здесь есть торты, которые делают его понятным) или, пожалуй, движения танцу­ющих фигурок на курантах, музыкой для которых явля­ется текст Гоголя. К тому же в спек­такле много насто­ящей музыки, а маленькая кадриль, испол­ненная в конце, была бы несо­мненной удачей для любого буржу­аз­ного театра; в проле­тар­ском театре такого не ожидаешь. Формы проле­тар­ского театра наиболее ясно прояв­ля­ются в эпизоде, где балю­страда делит сцену вдоль; перед ней стоит ревизор, за ней – толпа, следу­ющая за всеми его движе­ниями и ведущая очень выра­зи­тельную игру с его шинелью – то держит ее шестью или восемью руками, то наки­ды­вает ее на опира­ю­ще­гося на парапет реви­зора. – Ночь на жёсткой постели прошла очень хорошо.
20 декабря. Пишу 23-го и уже ничего не помню о том, что было с утра. Вместо этого кое-что об Асе и наших с ней отно­ше­ниях, несмотря на то, что Райх сидит рядом со мной. Я оказался перед почти непри­ступной крепо­стью. Все же я полагаю, что уже одно только моё появ­ление перед этой крепо­стью, Москвой, озна­чает первый успех. Но всякий следу­ющий, реша­ющий успех кажется связанным с почти неодо­ли­мыми препят­ствиями. Позиция Райха сильна, из-за явных успехов, которые он один за другим одер­жи­вает после чрез­вы­чайно труд­ного полу­годия, которое он провёл здесь без языка, в холоде, а может быть, и голоде. Сегодня утром он сказал мне, что наде­ется через полгода полу­чить долж­ность. К усло­виям работы в Москве он отно­сится с меньшей страст­но­стью, чем Ася, но даётся это ему не легче. В первое время, приехав из Риги, Ася даже хотела сразу вернуться обратно в Европу, настолько безна­дёжной пока­за­лась ей затея полу­чить здесь какую-нибудь долж­ность. Когда ей все же это удалось, после нескольких недель работы на детской площадке её подко­сила болезнь. Если бы она за день или два до того не была принята в проф­союз, она оста­лась бы без ухода и, наверное, умерла бы.

Подбор фото­ма­те­ри­алов Павла Хорошилова.

---