---

«В книгах Ильфа и Петрова достигнут библей­ский уровень»

 

Чита­тель­ская биография Алек­сандра Жолковского

Алек­сандр Жолков­ский — лите­ра­ту­ровед, линг­вист и писа­тель, автор множе­ства книг, в том числе посвя­щенных твор­че­ству Пастер­нака, Бабеля, Зощенко. 

 

О детском чтении

Мое раннее детство, когда начи­нают читать, пришлось на войну — мы жили в эваку­ации на окраине Сверд­ловска (ныне опять Екате­рин­бург). Мой папа был профес­сором эваку­и­ро­ванной туда Москов­ской консер­ва­тории, так что мы не бедство­вали, но жили довольно голодно и скромно. Никакой особенной детской куль­туры там я не помню. Наоборот, мои друзья по играм и бросанию камней были детьми рабочих. С ними я совер­шенно вирту­озно овладел матом и за столом в профес­сор­ской семье, абсо­лютно не стес­няясь, все это выпа­ливал. Это было с 1941 по 1943 год, от четырех до шести лет. А потом я все забыл, пришлось уже заново учиться в москов­ской жизни…
Я 1937 года рождения, и мое детское чтение прихо­дится на последние годы войны и ранние после­во­енные — в 1944-м я в семь лет пошел в школу. Что я читал дома, какие детские книжки были, припом­нить сложно. Была дома книжка Натальи Конча­лов­ской «Наша древняя столица», очень хорошо изданная, боль­шого формата, в твердом пере­плете, с тисне­нием. Тогда празд­но­ва­лось 800-летие Москвы (1947 г.), много шума было вокруг этого. Помню большой дири­жабль с порт­ретом Сталина где-то там, в небесах. Наталья Конча­лов­ская была дочерью худож­ника Конча­лов­ского, женой вели­кого детского поэта Сергея Михал­кова, который потом дожил до ста лет.
Она была влия­тельная куль­турная деятель­ница из хорошей худо­же­ственной семьи. И вот она издала книжку в стихах, из которой, впрочем, почти ничего не помню. В ней описы­ва­лась история всей Москвы, Руси и так далее. Там была такая строчка: «И учитель для науки по субботам всех порол» — описание школь­ного обучения в XVII веке. Две другие книги, которые я имел (мои интел­ли­гентные роди­тели, видимо, мне их подсу­нули), — это «Жизнь животных» Брэма и «Жизнь насе­комых» Фабра. Думаю, что эти книги или одна из них у меня хранятся до сих пор в доме в Кали­форнии. Большие толстые зеленые книги, мировая клас­сика, увле­ка­тельное чтение с гравюр­ными картинками.
В пятый класс я пошел, когда мне было двена­дцать лет, в 1949-м, ужасном году идео­ло­ги­че­ской борьбы с «космо­по­ли­тизмом». В то время среди школь­ников были попу­лярны две книги Николая Шпанова: одна назы­ва­лась «Поджи­га­тели», другая — «Заго­вор­щики». Это были книги про поджи­га­телей войны, амери­кан­ских импе­ри­а­ли­стов, их страшные злоде­яния, толстые животы, сигары и прочее. Но я их не читал, что было большой редко­стью. Дело в том, что мама запре­тила мне их читать, полагая, что и так хватит с меня совет­ской пропа­ганды, еще и эту гадость читать. Я же задавал законные воль­но­лю­бивые вопросы: почему все читают, а я не могу? Но моя строгая еврей­ская мама умела наста­и­вать на своем. Для твоего же блага, сказала она: два года ты не будешь читать эту книгу, а потом я тебе разрешу. Это было мудрое решение, потому что в 5-м классе эту книгу еще можно было потреб­лять, а к 7-му она уже не дости­гала уровня интел­ли­гент­ного моло­дого чита­теля. Так я был умело дискри­ми­ни­рован мамой — к моей же пользе. Шла холодная война, самые горячие времена сталин­ской пропа­ганды. Сталин еще четыре года после этого прожил, а потом в 1953-м умер.

О «правильных» книгах

Зато мама любила подсо­вы­вать мне книги, которые, по её мнению, следо­вало читать. Вообще я был совер­шенно совет­ский ребенок, кругом была совет­ская пропа­ганда и сплошной Сталин. Более того, в 1950 году шла Корей­ская война. Ким Ир Сен начал войну с югом, чтобы его заво­е­вать. Война длилась три года — до смерти Сталина, амери­канцы поддер­жи­вали Южную Корею. Я жадно следил за проис­хо­дящим, в газете «Правда» печа­та­лись карты и сводки, и я все ждал, когда же амери­канцев окон­ча­тельно окружат и сбросят в море. Мне было трина­дцать лет. И роди­тели, конечно, ходили вокруг меня на цыпочках: что ты скажешь ребенку, он ведь в школе повторит, и за это можно загре­меть в лагерь. Страшная ситу­ация — роди­тели были залож­ни­ками ребенка…
Я был совет­ским ребенком, жаждущим крови амери­кан­ских интер­вентов, а мама хотела разру­шить мое моно­литное сознание и стала посте­пенно подсо­вы­вать мне книги. Где-то к 9-му классу моими люби­мыми писа­те­лями стали два иностранных автора, Оскар Уайльд и Анатоль Франс, которые своей иронией, направ­ленной на все готовые мнения, полно­стью разру­шили здание совет­ской пропа­ганды, и я стал вдруг пони­мать, что в газете «Правда» пишут неправду. Я увидел, что так напи­санное не может быть правдой, потому что вкус правды иной — такой, как в книгах Франса и Уайльда.
Еще одна важная книга того времени, тоже подрыв­ного харак­тера — «Двена­дцать стульев» и «Золотой теленок». В 1948 году оба произ­ве­дения были пере­из­даны в одном толстом томе, в серии изда­тель­ства «Совет­ский писа­тель». Книжку эту нелегко было раздо­быть, её сразу раску­пили, до этого долго не печа­тали, а через год запре­тили. Мне достался очень истре­панный экзем­пляр, принад­ле­жавший моему соседу по парте. Я за три рубля купил её у него: дома объявил, что мне нужно три рубля на книгу, это была невы­сокая цена. Она стала моей настольной книгой — я, как многие люди моего поко­ления, наизусть знаю огромное коли­че­ство мест из неё. А мой много­летний друг и соавтор Юрий Щеглов написал к ней знаме­нитый коммен­тарий. Я долгое время имел эту книгу у себя в библио­теке и в какой-то момент расстался с ней: в рево­лю­ци­онном 1968 году подарил её одному фран­цузу, коллеге-линг­висту, семи­о­тику Жану-Клоду Гардену, просто из дружбы. «Вот книга моего детства», что-то в таком роде, — он знал русский язык.
Неко­торые куль­товые книги того времени я не прочёл — например, многие люди моего поко­ления и помо­ложе очень ценят «Судьбу бара­бан­щика» Гайдара, где действует отри­ца­тельный герой, анти­со­вет­ский шпион, гово­рящий очень много мудрых слов. Я позднее прочитал её из лите­ра­ту­ро­вед­че­ского любо­пыт­ства и так и не смог по-насто­я­щему оценить, а для многих это была еще одна книга с афориз­мами врага народа, которые можно цити­ро­вать. По-моему, с книгами Ильфа и Петрова её срав­нить нельзя — в них достигнут, так сказать, библей­ский уровень: все жизненные ситу­ации покрыты, легко найти цитату на каждый случай.

«Спартак» Джова­ньоли и Саша Соколов

Мне очень нравился «Спартак» Джова­ньоли. Я помню имя курти­занки, которая предала Спар­така, — Эвти­бида, такие книги запа­дают в память навсегда. Прояви­лось это мое знание потом очень инте­ресно, уже в эмиграции, когда в вось­ми­де­сятые годы я дружил с Сашей Соко­ловым. У меня есть эссе «Посвя­ща­ется С.», там приво­дятся разго­воры с Соко­ловым о том, как он пишет. Я присут­ствовал при создании «Пали­сандрии» и потом написал статью о наличии в этом романе целого слоя оста­по­бен­де­ров­ского дискурса, смешан­ного с дискурсом Сереб­ря­ного века (см. «Стили­сти­че­ские корни „Пали­сандрии”»).
Так вот, я поразил Сашу догадкой, что большое влияние на него оказал Джова­ньоли, хотя ни это имя, ни сам Спартак в книге не появ­ля­ются, но образ этого вождя повстанцев из детской книги о древних временах как бы витает над «Пали­санд­рией». «Да, да, это была моя любимая книга», — признался Саша. Я тоже любил ее: захва­ты­ва­ющая история восстания, любви, преда­тель­ства и так далее. Мы все были за Спар­така, я к тому же еще и болел за футбольную команду «Спартак».

Досто­ев­ский, самиздат и фарца

Я окончил школу с золотой медалью отно­си­тельно начи­танным совет­ским молодым чело­веком — есте­ственно, я читал все, что пола­га­ется по школьной программе. Кого я мало читал или почти не читал, так это Досто­ев­ского, который пребывал в системной горь­ковско-боль­ше­вист­ской опале. Книги были доступны, если очень поста­раться, но, видимо, мама его не любила — дома Досто­ев­ского не было. У нас стояли тома Пушкина, Гоголя, старые доре­во­лю­ци­онные издания. А Досто­ев­ского в доме не было и в школе тоже, он в учеб­нике лите­ра­туры давался петитом в конце и реко­мен­до­вался лишь в виде факуль­та­тив­ного чтения. Досто­ев­ский был факуль­та­тивнее, чем Мольер, поэтому читать его я стал уже в универ­си­тете, но так и не полюбил. Я преподаю его иногда в Америке, когда пола­га­ется, даже написал что-то новенькое про «Кроткую». Досто­ев­ский — силь­нейший писа­тель, который вызы­вает силь­нейшее отвра­щение к тому, что описы­вает. Его очень непри­ятно читать, это набор непри­ятных истин о тебе самом, которые сложно пере­ва­рить. Вот такое чита­тель­ское отно­шение двой­ственное оста­лось — восхи­щение гадостью.
Конечно, много всего ходило в самиз­дате. Например, «Доктора Живаго» я читал на папи­росной бумаге — её исполь­зо­вали, чтобы пишущая машинка давала больше копий. На папи­росной бумаге этот роман был много лучше, чем в твёрдом пере­плёте. Недавно я читал лекцию в доме Пастер­нака в Пере­дел­кине, и там всех гостей пригла­шают прочи­тать на камеру какую-нибудь главу. Я выбрал одну, любимую, но мне по ошибке дали другую, очень длинную, я читал её и все думал, как плохо напи­сано (смеётся).
В отте­пельные годы я позна­ко­мился с англий­ским фило­логом по прозвищу Пэдди (он ирландец, О’Тул), прие­хавшим на стажи­ровку. Мы подру­жи­лись, пере­пи­сы­ва­лись, слали друг другу книги, и в какой-то момент он сказал, что хочет мне прислать книжки Набо­кова, которых я не знаю. А Набоков был абсо­лютно запретной фигурой. Пэдди послал мне четыр­на­дцать его книг. И я вскоре получил необы­чайной красоты конверт от совет­ской таможни, с красной лентой и сургучной печатью, где сооб­ща­лось, что четыр­на­дцать книг конфис­ко­ваны тамо­женной службой «согласно действу­ю­щему зако­но­да­тель­ству». Потом, уже во время пере­стройки, я приехал и работал в Фунда­мен­тальной библио­теке обще­ственных наук и видел там одну из этих книжек — наряду с какой-то из моих книг, которые тоже посылал коллегам, а их аресто­вы­вали и поме­щали в спец­хран. Вот так я не прочитал тогда четыр­на­дцать книг Набо­кова, пришлось выехать за границу и там уже их читать. Но одну книжку Набо­кова, «Лолиту», я прочёл по-английски в России и до сих пор храню этот экзем­пляр — это был очень жалкий дешевый paperback, — мне дал его интел­лек­туал-фарцовщик Рома. «Лолитой» фарце­вали наряду с джин­сами, а потом Роман Каплан стал владельцем ресто­рана Russian Samovar на Манх­эт­тене, центра нью-йорк­ской русской элиты.

Научное чтение

В науке моим Учителем с большой буквы был Вяче­слав Всево­ло­дович Иванов, с которым последние лет двадцать-трид­цать у меня сложные отно­шения, такие эдипов­ские. Он во многом меня сфор­ми­ровал. Я хотел писать что-то лите­ра­ту­ро­вед­че­ское, пока­зывал ему — он офици­ально не был моим руко­во­ди­телем, но он был мой Учитель, мой кумир — молодой, старше меня всего на восемь лет. Помню, как он появился на факуль­тете: человек, который только что съездил в Сток­гольм на между­на­родный съезд слави­стов, где встре­чался с вели­кими линг­ви­стами. Был такой свет, свет с Запада.
Я ему что-то показал, он говорит: «Да-да-да. Но, знаешь (мы с ним перешли на „ты”), знаешь, у тебя там недо­ста­точно анализа малых кусков». Меня это пора­зило! Оказы­ва­ется, в лите­ра­ту­ро­вед­че­ской работе должен быть «анализ малых кусков»: как построен абзац, как построена фраза. «Еще, — говорит, — тебе надо почи­тать Проппа». Я пошел в буки­ни­сти­че­ский магазин, нашел там издание «Морфо­логии сказки» 1928 года. (Потом я был у Проппа, и он подписал мне этот экземпляр.)
Иванов же посо­ве­товал мне читать русских форма­ли­стов. В буки­ни­сти­че­ских мага­зинах можно было найти их книги, сбор­ники ОПОЯЗа, и я все это читал, изучал. С лёгкой руки Иванова мы с моим другом Юрием Щегловым позна­ко­ми­лись однажды со Шклов­ским, он подарил мне свою книжку о Роза­нове. Еще мы стали читать Эйзен­штейна: во время отте­пели вышел «Иван Грозный» и начали пере­из­да­вать его теоре­ти­че­ские труды. Сначала «Избранное», потом уже шести­томное собрание под редак­цией Клей­мана. Мы их читали, подчер­кивая каждое слово Эйзен­штейна, — у нас со Щегловым есть ранняя статья о том, как надо разви­вать традицию русского форма­лизма, Эйзен­штейна и Проппа. Именно это чтение сыграло важнейшую роль в моем форми­ро­вании. Были какие-то теоре­ти­че­ские добав­ления с тех пор, которые меня обога­щали… Но не Бахтин, а, например, фран­цузско-амери­кан­ский ученый Майкл Риффатерр.
В совет­ское время зани­маться лите­ра­ту­ро­ве­де­нием не очень хоте­лось, я любил его издали, страстной, но запретной любовью, поскольку в тогдашнем испол­нении литве­дение было продажным, конъ­юнк­турным, мерзким делом. На филфаке я сбежал с кафедры зару­бежной лите­ра­туры к Иванову и стал линг­ви­стом. Начал зани­маться срав­ни­тельно-исто­ри­че­ским языко­зна­нием, потом струк­турной линг­ви­стикой, и это привело к поступ­лению в Лабо­ра­торию машин­ного пере­вода Инсти­тута иностранных языков имени Мориса Тореза, где я начал рабо­тать, окончив в 1959 году университет.

Книги в эмиграции

Не могу сказать, что после пере­езда в Америку мой круг чтения сильно изме­нился, потому что попал я туда уже сфор­ми­ро­вав­шимся чело­веком. По теории лите­ра­туры я все, что там пола­га­лось, читал, декон­струкцию не полюбил. Из русской лите­ра­туры стал систе­ма­ти­чески читать все, что надо было препо­да­вать. За новейшей амери­кан­ской лите­ра­турой я, в общем, не следил и не слежу. Мой друг Дима Быков прочел в тысячу раз больше амери­кан­ской лите­ра­туры, чем я. Он всегда пора­жает меня готов­но­стью все новое читать, узна­вать и так далее.

О Лимо­нове

С Лимо­новым я дружил и очень любил его стихи — начиная с 1972 года, когда позна­ко­мился с ним в Москве в одном полу­под­польном салоне. Потом я купил у него четыре маши­но­писных стихо­творных сбор­ника, сшитых им в картонные обложки, по пять рублей штука. Пять рублей были довольно большие деньги, но не страшные: я получал в то время 120 рублей. Стихи мне очень понра­ви­лись, неко­торые сразу запом­ни­лись раз и навсегда. Эдик изложил мне свои взгляды на лите­ра­туру: что все это шести­де­сят­ни­че­ство, любимые мной Ахма­ду­лина, Окуд­жава — это просто какой-то роман­ти­че­ский флер, что этого ничего на самом деле нет. И что его стихи — совсем другие. Я как бы воочию наблюдал смену поэти­че­ских поколений.
Сбор­ники эти я потом увез в эмиграцию. Однажды я приехал в Нью-Йорк и нашел там Лимо­нова; он жил и работал дворецким в доме у богача. Я пришел к нему и застал его больным. В доме несколько этажей, Эдик спус­ка­ется ко мне на лифте, прини­мает меня в гостиной внизу и надпи­сы­вает мне все эти книжки — «Алику, там, с благо­дар­но­стью от боль­ного Лимо­нова». Вось­ми­де­сятый год, а куплены они были в семь­десят третьем, наверное. Надпи­сы­вает, я ухожу. А он, смотрю, хотя болен страшно, наде­вает сапоги, чтобы идти на какую-то party. Наша дружба, хотя и не близкая, продол­жа­лась и в Америке. Я восхи­щался и прозой его, а «Эдичку» читал, кажется, в самом первом амери­кан­ском издании, в 1979-м, еще в Москве. Читал в постели с возлюб­ленной тех дней — пере­фра­зируя Данте, в тот день мы только и читали.
Потом случи­лась инте­ресная вещь: прошло типа сто лет, и уже в двух­ты­сячные годы в Москве вышел сборник стихо­тво­рений Лимо­нова в изда­тель­стве «Ультра. Куль­тура» (2003). Глеб Морев, тогда изда­вавший «Крити­че­скую массу», попросил меня: «Алик, кроме вас некому напи­сать рецензию на эту книгу». Ну я с удоволь­ствием написал про Лимо­нова и мою любовь к его стихам. И в одном месте сделал приме­чание: «А вот этого стихо­тво­рения я не нахожу в книжке, цитирую его по имею­ще­муся у меня руко­пис­ному варианту».
Проходит какое-то время, и я получаю письмо от Евсейки — Алексея Евсеева, который сейчас зани­ма­ется, в част­ности, сайтом-архивом Быкова, а тогда создавал сайт Лимо­нова. Он пишет, что, вот, из Вашей статьи в «Крит­массе» я заключаю, что у Вас есть сбор­ники Лимо­нова, которых у нас на сайте нет, нельзя ли их полу­чить. Я отвечаю, что насчет «полу­чить» — к Лимо­нову, а насчет того, что именно у меня есть, — давайте я Вам составлю оглав­ление. Оказа­лось, что у меня восемь­десят пять стихо­тво­рений, которых нигде больше нет. Евсеев спра­ши­вает, можно мы их вывесим? Я говорю, это не ко мне, это к Лимо­нову — его автор­ское право. Ну, а нельзя ли Вас попро­сить, как друга Лимо­нова, полу­чить у него разрешение?
У Лимо­нова имейла тогда не было, но я знал его телефон. Я звоню ему из Кали­форнии, говорю, Эдик, так и так, нельзя ли? «Да делай что хочешь!» — говорит он. Я говорю, Эдик, это твои автор­ские права, какое «что хочешь», ты что?! «А это на бумаге или как?» Я говорю, онлайн. «А! Ну тогда пускай, пусть берут»…

О вывозе книг

Вывезти книги в эмиграцию было очень трудно, кагэб­эшная таможня звер­ство­вала. Тем более что эмиграция еврей­ская, а таможня же — с сильным анти­се­мит­ским душком. И надо было как-то обос­но­вы­вать, что вот это я вывожу потому-то, а это потому-то. Например, я вез с собой два собрания сочи­нений Пушкина, обычное деся­ти­томное и семна­дца­ти­томное акаде­ми­че­ское. Тамо­женник мне и говорит: а зачем вам два собрания Пушкина? Говорю, я филолог, специ­а­лист. Одно — попу­лярное издание, для студентов, а другое — акаде­ми­че­ское, для меня. Вижу, это его как-то не убеждает.
Но еврей­ская эмиграция была очень грамотная. Евреи, как вы знаете, Народ Книги, и у еврей­ских эмигрантов была своя Книга — она назы­ва­лась «Инструкция». Это была непре­рывно обнов­ляв­шаяся маши­но­писная анто­логия советов по каждому вопросу, который может возник­нуть в процессе выезда. Полу­чение разре­шений на вывоз книг, на вывоз картин, имуще­ства, мебели… С теле­фо­нами, именами тамо­жен­ников и секре­тарей Ленин­ской библио­теки, которые штам­по­вали разре­шения на вывоз книг. Вообще, все, что надо было шаг за шагом делать для выезда, описы­ва­лось в «Инструкции», и она пере­да­ва­лась по наслед­ству. Уникальная книга, в ней было все. И по мере прохож­дения инстанций ты тоже вносил в неё допол­нения и исправ­ления. Если уже теперь там не Тамара Иванна сидит, а Анна Нико­лавна, ты писал: «Тамара Иванна уволена, рабо­тает Анна Нико­лавна, любит конфеты такие-то». Потом, уезжая, пере­давал книгу следу­ю­щему — и люди дальше допол­няли и пере­пе­ча­ты­вали, и том пере­ходил к очеред­ному поко­лению отъезжантов.
Поэтому я отлично знал, что делать, когда мне скажут, что два собрания сочи­нений нельзя. Я вынул синенькую бумажку, двадцать пять рублей, и бросил её в контейнер. Она медленно туда опусти­лась, и право на два собрания сочи­нений Пушкина было подтвер­ждено… (смеется) …совер­шенно офици­ально. Все давно есть онлайн, но эти два собрания стоят у меня до сих пор.

О совре­менной литературе

Совре­менной лите­ра­турой я мало инте­ре­суюсь. У меня была очень хорошая препо­да­ва­тель­ница англий­ского языка в МГУ, на филфаке, Анна Констан­ти­новна Стар­кова. Когда-то она учила язык, будучи пере­вод­чицей на стро­и­тель­стве Сталин­град­ского трак­тор­ного завода в 1930-е годы — он с амери­кан­ской помощью стро­ился. Мы её очень любили, а потом она соста­ри­лась, ушла на пенсию, и я её иногда посещал уже после окон­чания универ­си­тета. Как-то раз я говорю ей, Анна Констан­ти­новна, я вам принесу любые книги, я в библио­теке могу взять, у меня есть то, это… А она отве­чает, ничего не надо, I have my Dickens. Ну вот и у меня примерно так же.

© Горький Медиа,

---