Фото сделано зимой 1915 года в Москве, в квар­тире Жуков­ских-Герцык. Г. Морев описы­вает: «В дальней комнате на диване сидит Бердяев (у него сломана нога). Присло­нясь к двер­ному косяку, стоит Марина Цветаева. Жена Бердяева Лидия справа читает книгу. В центре – хозяйка дома Аделаида Герцык с двух­летним сыном Никитой на руках. В углу, рядом с тетей Евге­нией Герцык – другой её (Аделаиды) сын, шести­летний Даниил. 

Две старые фотографии

На фото как будто просто тётка в платке сидит на лавочке и тихий русский город.
Это Коломна. Мой прапрадед больше там не город­ской голова, он умер задолго до.
Его внучка, моя двою­родная бабка, уплот­нённая, живёт в одной из комнат, остав­шихся от былого дома.
Всю жизнь проживёт там без газа, растап­ливая печь дровами, оста­нется старой девой до смерти в 101 год.
Она примерно одного возраста с Ахматовой.
Могла встре­тить эту «тётку», проходя по улице.
Например, неся ведро с колодца…
Фото­граф сработал не профес­си­о­нально – такие, помещая героя в центp, всегда обре­зают верхушку архи­тек­туры, помещая в кадр много лишней земли под ногами. Это был Лев Горнунг. Они в тот день бродили там, разыс­кивая дом писа­теля Бориса Пиль­няка. Не нашли.

Присела на лавку отдох­нуть Анна Ахма­това. Она снята 16 июля 1936 года, Даниил Жуков­ский уже полтора месяца как арестован и сидит в тюрьме. Вот он, мальчик с белым ворот­ником, тянет за верё­вочку (за 20 лет до того):

Фото сделано зимой 1915 года в Москве, в квар­тире Жуковских-Герцык.
Г. Морев описы­вает: «В дальней комнате на диване сидит Бердяев (у него сломана нога). Присло­нясь к двер­ному косяку, стоит Марина Цветаева. Жена Бердяева Лидия справа читает книгу. В центре – хозяйка дома Аделаида Герцык с двух­летним сыном Никитой на руках. В углу, рядом с тетей Евге­нией Герцык – другой её (Аделаиды) сын, шести­летний Даниил.
Через двадцать лет мальчик Даниил станет поэтом, мате­ма­тиком и стихо­ведом. Такие дети рано взрос­лели и в 26 лет, в совет­ской Москве, он напишет воспо­ми­нания о детстве, о немом кино, стоп­кадром из кото­рого – эта фотография:
«Я жил так, как жило боль­шин­ство детей в тогдашних интел­ли­гентных семьях. Я строил домики из кубиков, из карт, я забав­лялся всеми играми, которым меня учили и которые мне поку­пали, я любил сказки Пушкина, Андер­сена, «Приклю­чения Мурзилок»; я боялся синего порт­ного, которым иллю­стри­ро­вался старый «Степка-растрепка», вырезал узоры из разно­цветной бумаги, любил ёлку и день своего рождения. В десять лет я увле­кался Жюль Верном. Но были среди всего этого такие игры, такие сказки и такие воспри­ятия, которые явились чем-то очень большим и чреватым последствиями.
Когда я вспо­минаю то, что было в прошлом году или пять лет назад, – я вижу, как все события ката­стро­фи­чески быстро сжима­ются, туск­неют и как года превра­ща­ются в белые стра­ницы. То, что каза­лось главным и важным, когда оно совер­ша­лось или недолгое время потом, – через год, через два оказы­ва­ется вовсе не важным и совсем не главным. И только несколько младен­че­ских пере­жи­ваний каждый раз снова сияют нетуск­не­ющим блеском. Они – моя един­ственная соломинка…
И, когда я спра­шиваю себя, что же значи­тельное было в моей жизни, мне хочется отве­тить словами Блока: «Это было в детстве; а теперь со мной вообще ничего не бывает».

* * *
Расска­зы­вает Н.Т. Жуковская:
«Даниил Дмит­ри­евич Жуков­ский родился в семье поэтессы Аделаиды Герцык и ученого-биолога, изда­теля фило­соф­ской лите­ра­туры и журнала «Вопросы жизни» Дмитрия Евге­нье­вича Жуков­ского 5(18) августа 1909 года во Фрай­бурге. Друзьями семьи, частыми гостями в их доме на Арбате были многие известные фило­софы, писа­тели и поэты. Волошин и Брюсов, Шестов и Бердяев, Ильин и С. Булгаков, Цветаева, Ремизов, Вяче­слав Иванов – вот только наиболее громкие имена.
На вопрос анкеты ГПУ «Что вы делали во время рево­люции?» Даниил отве­чает: «Был ребенком». Анализу особен­ного, детского воспри­ятия окру­жа­ю­щего, началь­ному пости­жению мира и его влиянию на станов­ление мышления – раци­о­наль­ного и худо­же­ствен­ного – Даниил Жуков­ский посвятил свои «Мысли о детстве…» – три школьные тетрадки руко­пис­ного текста, чудом уцелевшие при его аресте в 1936 году (название «Под вечер на дальней горе…» дано публи­ка­тором). Приме­ча­тельно, что он следует здесь своего рода семейной традиции: детской психо­логии, ранним пере­жи­ва­ниям посвя­щены очерки Аделаиды Герцык «Из мира детских игр», «О том, чего не было», «Нена­ка­зу­е­мость Котика»; эта тема проходит и в «Воспо­ми­на­ниях» ее сестры Евгении Герцык, которые писа­лись в 30-е годы.
После смерти Аделаиды Герцык в 1925 году семью разме­тало по стране. Д. Е. Жуков­ский был арестован в Симфе­ро­поле, где имел небольшой зара­боток в Таври­че­ском универ­си­тете. Млад­шего сына взяли знакомые, старший, Даниил, поступив в Крым­ский педин­ститут на физико-мате­ма­ти­че­ское отде­ление, живёт само­сто­я­тельно; уже сложился круг его инте­ресов: мате­ма­тика, поэзия, теория стиха. Он размыш­ляет о психо­логии стихо­сло­жения и воспри­ятия поэзии, что позже вопло­тится в три амбарные книги руко­писей с назва­ниями «О ритме» и «Слово – звук – образ» (одна глава из этой работы была опуб­ли­ко­вана в журнале «Новое лите­ра­турное обозрение» в 1992 году).
На короткий срок (1931 – 1934 годы) отцу и двум сыно­вьям удалось объеди­ниться в Иванове. Д. Е. Жуков­ский, полу­чивший запрет на житель­ство в больших городах и нахо­див­шийся под наблю­де­нием НКВД, работал в лабо­ра­тории, младший брат учился в меди­цин­ском инсти­туте, а Даниил препо­давал рабочим мате­ма­тику и физику. Затем он пере­ез­жает в Москву: влекут москов­ские друзья, возмож­ность общения, обсуж­дения инте­ре­су­ющих его тем. Здесь он посе­щает лите­ра­турные кружки, участ­вует в дискус­сиях, его мате­ма­ти­че­ские занятия выходят на более высокий уровень (он посту­пает заочно в МГУ). Напи­саны несколько десятков стихо­тво­рений, венок сонетов. Но един­ственное, что удалось напе­ча­тать, – пере­воды стихов в сказках Андер­сена, да и то без указания имени пере­вод­чика, и увидеть их Даниилу не пришлось: книга вышла в 1937 году, когда он уже нахо­дился в Орлов­ской тюрьме.
Из писем, сохра­нив­шихся в архиве семьи Герцык-Жуков­ских, скла­ды­ва­ется трога­тельный образ Даниила Жуков­ского – неза­щи­щён­ного юноши, всту­пив­шего в неравную борьбу со временем. Эта внут­ренняя борьба, часто отзы­вав­шаяся тяже­лыми, угне­тен­ными состо­я­ниями при через­вы­чайно жизне­ра­достном и деятельном природном харак­тере Даниила, продол­жа­лась всю его недолгую жизнь.
23 ноября 1935 года он пишет Евгении Герцык: «Теперь для меня уже нет сомнения в том, что больше всего эпоха вино­вата в том, что я не пишу. Сейчас действи­тельно просто стыдно петь соло­вьем, а я, по-види­мому, именно так и пел бы… Весной было особенно страшно, когда каждый день прихо­ди­лось вычер­ки­вать из записной книжки адреса своих това­рищей гибнущих…»
Беда не мино­вала и его: 1 июня 1936 года пришли с ордером на обыск и арест. Ему предъ­яв­лено обви­нение в «хранении контр­ре­во­лю­ци­онных стихов Воло­шина» и «измыш­лении о жизни совет­ских людей» (где-то в разго­воре упомянул о голоде на Украине).
В архиве КГБ сохра­ни­лась папка с его делом. Даниил Дмит­ри­евич, проведя двадцать месяцев в застенках, держался с досто­ин­ством, не изменяя себе. На вопрос следо­ва­теля о воло­шин­ских стихах он отве­чает: «Я хранил эти стихи из любви к ним…» И далее начи­нает приво­дить свое опре­де­ление поэзии… С кем он пыта­ется гово­рить чело­ве­че­ским языком?
Первый приговор – пять лет. Но там же, в тюрьме, по доносу – новое обви­нение и новый приговор, подпи­санный особой тройкой 15 февраля 1938 года. Веро­ятно, на следу­ющий день, в день рождения матери, двадца­ти­вось­ми­летний Даниил Жуков­ский был расстрелян.»

* * *
15 февраля, в день приговора
он пишет последнее письмо отцу:

«Несмотря на болезнь, обо мне не беспо­койся. Думаю, что сейчас на свободе моя болезнь разви­ва­лась бы более прогрес­сивно. Даже в худшем случае, если я никогда уже не буду чувство­вать себя здоровым –– и то ничего. Я пожил хорошо, всё, что нужно, испытал в жизни, хотя и в маленьких дозах, но ведь я сам «маленький». Ну, ещё раз прощай, крепко, крепко целую тебя. Твой Далик».