повесть

3.

Однажды он набрёл на крохотный скверик посреди пере­крёстка узких улиц; в центр его так и просился старинный фонтан, источник, под тоненькой струйкой кото­рого девы напол­няли бы свои кувшины, однако на этом месте не было никаких укра­шений, хотя бы клумбы, вообще ничего, только стояли одна супротив другой две садовые скамейки. Тут и устро­ился отдох­нуть Орочко. Ближайшее здание было обра­щено к нему углом, так что на обеих его стенах видны были невзрачные вывески небольших мага­зин­чиков, принад­ле­жавших русским, а точнее – выходцам из бывших союзных республик. Торго­вали во всех примерно одним и тем же, так что беспо­лезно было срав­ни­вать – кастрю­лями, скобя­ными изде­лиями, чайни­ками, элек­три­че­ской мелочью. И всё же в витрине одного Захар Ильич с изум­ле­нием разглядел, среди ножниц и зажи­галок, нечто отличное: писто­леты (боевые, газовые или вовсе пугачи – он, конечно, не имел понятия: подобные инстру­менты он раньше видел только в кино). «Неужели их поку­пают? Находят же приме­нение!» – сказал он про себя и, привязав Фреда на улице, зашёл внутрь. Там он всё же постес­нялся сразу приник­нуть к оружей­ному прилавку, а для начала принялся разгля­ды­вать утюги.
Не прошло и полми­нуты, как в поме­щение весело ввали­лась ватага молодых мужчин, пере­го­ва­ри­вав­шихся на смеси русского и другого, явно тоже славян­ского, языков. Продавец привет­ствовал их, словно знакомых.
– Что, хозяин, продашь сегодня ствол? – услышал Захар Ильич зычный вопрос.
– Отчего же не продать? – с готов­но­стью ответил тот.
– А знаешь ты, что’ нам нужно?
– Как не знать, когда я здесь торгую.
Посе­ти­тели, видимо, смущённые такой логикой, замол­чали, а Захар Ильич, стараясь не суетиться, вышел прочь, тотчас пожалев, что остался в неве­дении отно­си­тельно того, какой товар нагря­нули поку­пать славяне: его смущало, что продавец первым делом не спросил, есть ли у них разре­шение на оружие. Захару Ильичу тоже захо­те­лось иметь пистолет.
«Скорее всего, они не поку­па­тели вовсе, – подумал он. – Это у них балов­ство, шутка старых знакомых».
Вот и ему следо­вало бы позна­ко­миться с продавцом, чтобы потом иметь право, зайдя в лавку, с порога поин­те­ре­со­ваться при посто­ронних, не продаст ли тот «ствол», а потом уже объяс­нить пространно: «Хоте­лось бы соору­дить какую-нибудь само­за­щиту: живу на первом этаже – не знаю, как у вас, а в Союзе это было риско­ванным делом». Как это осуще­ствить, он пока не знал, тут приго­ди­лась бы женщина, только ту он не хотел трогать всуе. Ему невольно пришлось приду­мать собственный план. Будущее приклю­чение захва­тило его, словно мальчика.
Игру Захар Ильич начал с поне­дель­ника – и неудачно. Вечером он сел на скамейку в знакомом уже скве­рике и, дождав­шись, пока хозяин мага­зина закроет все запоры, пошёл за ним следом, как думал – до пивной («Куда ж ещё, – решил он, – податься поря­доч­ному немец­кому бюргеру после работы, тем более, если он – русский?»). Тот, однако, прямиком отпра­вился домой. Захар Ильич, обсле­довав окрест­ности, вообще не обна­ружил пивных заве­дений и расстро­ился, но всё-таки повторил свой опыт на следу­ющий день – и увидел, как продавец завернул в крохотную заку­сочную – такую тесную, что там и присесть сколько-нибудь надолго было нельзя, а только – стоять у прибитой к стене полки. Тут, впрочем, и не пили – нет, пили, конечно, только не так, как мог видеть в прежней жизни Захар Ильич: не усев­шись за липким столом, а стоя, отхлё­бывая из горлышка небольшой буты­лочки. Продавец утюгов и писто­летов купил бумажную таре­лочку с жареной картошкой и пиво, а Захар Ильич – тоже буты­лочку, но с водой, и, подходя к полке, будто бы осту­пился и толкнул торговца:
– Ах, простите!
На русское «Ах» тот и ответил, маши­нально, на том же языке:
– Да ничего, что вы – в такой тесноте!
– О, да вы – русский? – удивился Захар Ильич. – И, постойте, я вас где-то встречал…
– В мага­зине, навер­няка. Я торгую на соседней улице. Чайники, радио – захо­дите, у меня дешевле, чем у немцев.
– А я пото­ро­пился, уже купил музыку и навер­няка пере­платил. Жаль. Меня, правда, умные люди учили не торо­питься на первых порах, когда глаза разбе­га­ются. Мне навер­няка и ещё много чего пона­до­бится – зайду, спасибо. Да и просто так загляну – посмот­реть, что и как: инте­ресно, как устра­и­ва­ются наши люди.
«И устро­иться самому, – продолжил он про себя. – Не волно­ваться больше, так пойдёт или этак, а твёрдо знать выход».
______

Обидно было бы кончить свои дни в чужой земле – вот о чём он до сих пор не подумал, хотя всё считал свои годы и годы Фреда, скла­дывая, деля и вычитая числа, но оста­ваясь при этом в пределах чистой ариф­ме­тики: будто бы не понимая, что никто не придёт погру­стить на его могилу. Эта мысль пришла ему в голову лишь после того, как Муся заго­во­рила о своём пере­езде; тогда он решил заве­щать захо­ро­нить урну рядом с Ритой – но и к той, наверно, уже никто не приходил. Племян­ница? Вряд ли, не такая уж это близкая родня, а её дети – тем более. И всё же лежать там было бы лучше, чем зарасти травой и пылью в немецкой глубинке.
Захар Ильич не находил проти­во­речия в том, что хотел бы до послед­него дня жить в Германии, однако лежать на немецком клад­бище – увольте, когда бы мог, старался б избе­жать. Он, кстати, и не видел здесь кладбищ, не инте­ре­со­вался мрачным пред­метом. Считая, что погосты должны бы встре­чаться почти при всяких церквах (вряд ли здешние костёлы или кирхи могли стать исклю­че­нием), он как раз храмов, никаких, и не нашёл в городе – и ужас­нулся: неужели красные пору­шили их и здесь, как у него на родине, как в укра­ин­ских сёлах? Он попы­тался вспом­нить свои немногие здешние пере­дви­жения: вот он ехал на поезде, на машине, объехал всё, что можно, на трамвае – и нигде не заметил церковных построек, лишь в одном из старых квар­талов набрёл на памятную стелу на месте сожжённой гитле­ров­цами синагоги.
Там, откуда уехал Захар Ильич, всё было нена­дёжно, зато понятно, и сейчас решение далось ему без труда. Оста­ва­лось лишь проду­мать неко­торые, на его взгляд, мелочи: он не знал, например, кого назна­чить душе­при­каз­чиком; решив было, что – Мусю, он тут же посме­ялся над собою: та у себя на западе могла вообще не узнать о его смерти.
Как только у Захара Ильича заве­лись знаком­ства в Мусином обще­житии, он и её стал встре­чать не то чтобы часто, но – стал встре­чать. Общих забот у них не нахо­ди­лось, и он, так ни разу и не заглянув к Мусе, не полю­бо­пыт­ствовав, как она живёт – она, правда. и не пригла­шала – с какой стати?), сейчас, когда неожи­данно пона­до­би­лось уточ­нить её планы, пред­почёл потер­петь, сколько уж полу­чится, в неведении.
Он, впрочем, считал, что знает её ответ.
– Немного погожу с этим, – так и сказала Муся, когда они случайно столк­ну­лись в центре, у ратуши.
Пого­дить – теперь, после окон­чания курсов, значило искать работу при заве­домом её отсут­ствии: рассы­лать свои пред­ло­жения и акку­ратно предъ­яв­лять полу­ченные отказы в соци­альное ведомство.
– Не всё ли равно, где это делать? – сказала Муся. – Тем более, что у нас – заметьте, у нас! – на востоке работы нет и для молодых. Буду ломать комедию и дальше: искать и предъ­яв­лять, искать и предъявлять.
– Придётся выехать из хайма, – напомнил он, – а квар­тира свяжет по рукам и ногам.
– Ну, мы же не в совке. Только я погожу и с этим, поста­раюсь остаться в обще­житии. В прин­ципе это возможно, у нас есть несколько таких старо­жилов. Удоволь­ствие маленькое, зато сэко­номлю на свете, воде и отоплении.
Орочко как раз учился урезать себя во всём этом – и не думал, что стоит делиться такими забо­тами с нею. Пере­ез­жала Муся или нет, она оста­ва­лась чужой женщиной, хотя её то или иное решение всё равно должно было отра­зиться на обоих.
Тут он вспомнил: что-то всё-таки случилось.
Нет, с нею не произошло ничего плохого, она лишь, начав поиски маклера, вняла неожи­дан­ному предо­сте­ре­жению. Ей пока­зали: вот, Элла… С Эллой она жила на одном этаже, и обе много знали друг о дружке. Мусе легко было поин­те­ре­со­ваться, что это за история, о которой все говорят, и та расска­зала – инте­ресно, в который раз – с видимым удоволь­ствием: ей пред­ло­жили помочь пере­браться в Аахен, и она заго­ре­лась идеей, стала грезить знаме­нитым собором, пред­ставляя, как будет рисо­вать его с самых разных точек, писать аква­релью при разном осве­щении (она была отменной рисо­валь­щицей, известной у себя в Киеве). Маклер оказался симпа­тичным юношей испан­ского типа – она так и звала его про себя: Хозе,– однако Элле сразу не понра­ви­лось, что он запросил все деньги – четыре тысячи марок – вперёд. Ещё больше ей не понра­ви­лось, что он, когда Элла, объяснив, что не может риско­вать такой суммой, реши­тельно отка­за­лась от сделки, легко, слишком легко назвал новую сумму аванса: тысяча. Ей не хоте­лось расста­ваться даже и с такими день­гами – под честное слово, без дого­вора, немыс­ли­мого, конечно, при неза­конных опера­циях, – но и, как она считала, каприз­ни­чать было стыдно.
– Дальше можете не расска­зы­вать, – оста­новил Захар Ильич.
– Вы угадали: Хозе больше не появился.
– Значит, вы остаётесь.
– Ни за что. Просто поищу чело­века с реко­мен­да­циями. И вычеркну из списка Аахен.
– Уж это то вы могли сделать сразу: моск­вичке в маленьком городе не прижиться.
– В таком, как этот.
– Этот, всё же, первый. Вы ещё будете его вспо­ми­нать. Эту ратушу…
Здание сложенное пару веков назад из теперь почер­нев­шего камня, зани­мало всю сторону площади; другая сторона пред­став­ляла собою обширный огоро­женный метал­ли­че­ской сеткой пустырь на месте разбомб­лённых полвека назад кварталов.
– …перед которой, – продол­жила Муся, – едва не выросли панельные здания «свет­лого соци­а­ли­сти­че­ского города».
– Я понимаю вас, – уныло прого­ворил Захар Ильич. – Или вы дока­зы­ваете это – себе?
– Вам, дорогой Ильич, вам.
– Я и сам вспо­минал о жёнах декабристов.
– Ну зачем же так? Мне грустно, что вы… сдались. Не забудьте: я дала себе слово, что не уеду, пока не наберу вам целый класс детей.
До сих пор Захар Ильич так и не сказал ей, что в одно­часье остыл к своему делу, а только ссылался на годы, на уста­лость. Для себя же он находил всё новые дока­за­тель­ства собственной правоты.
Когда-то у него были два очень способных ученика – Серёжа Лапкин и Коля Кочешков: один, Серёжа – поживее и муже­ственней, второй – потоньше. Оба, талант­ливые, каза­лось, во всём, странно не тверды были в выборе поприща, но Захар Ильич, не принимая их сомнений во внимание, готовил обоих в училище. Он настоял на своём: маль­чики пошли по его стопам и учитель­ство­вали, а он только сейчас увидел, что обрёк их на прозябание.
– Дома я всё мечтал, мечтал о жизни, – признался он, – а теперь, когда это стало доступно, никак не начну жить. И дело не в учениках.

______

Пора было возвра­щаться домой, но Фред потянул в сторону, и Захар Ильич не стал проти­виться, обошёл лишний квартал.
– Если тебе известно, чего ты хочешь, то почему бы и нет? – пробор­мотал он с сожа­ле­нием, потому что ему самому многое уже стало безразлично.
Повернув за угол, он увидел идущую навстречу Мусю в сопро­вож­дении трёх мужчин. Что ж, город был настолько мал, что здесь не удив­ля­лись неча­янным встречам. Все охотно оста­но­ви­лись, заго­во­рили, и Захару Ильичу почему-то сразу стало ясно, что эти трое вовсе не один дружный кружок, а неблизкие люди, каждый сам по себе. Прочные компании ещё не попа­да­лись ему здесь: все приезжие, пройдя через обще­жития, быстро где-то раство­ря­лись пооди­ночке. Нынешние незна­комцы в первую минуту не заин­те­ре­со­вали его, и он насто­ро­жился лишь услышав, как один из них (Муся, пред­ставляя, назвала его Свеш­ни­ковым) обра­ща­ется к общей спут­нице на «ты» и назы­вает Марусей. Захар Ильич подумал, что тот, наверно, знает её по России, и что вряд ли они услов­ли­ва­лись встре­титься в глубине Германии. Подобные странные истории уже разыг­ры­ва­лись на его глазах, смущая неправ­до­по­доб­но­стью повто­рений: человек, навсегда оста­вивший дом, бросивший всё и всех, вдруг, спустя год другой, начинал в самых неожи­данных местах встре­чать людей из прежней жизни, старых друзей, после чего только и оста­ва­лось, что тою жизнью зажить и здесь. «Стоило стараться, менять», – усмех­нулся Захар Ильич в этом месте своих размыш­лений, словно позабыв, что сам, можно сказать, и не старался: не выбирал участь, а лишь согла­сился с подсказкой.
Пёс подбежал к Мусе ласкаться.
– Мы прие­хали в Германию в один день, – сказала она спут­никам о Захаре Ильиче; он понял, что это сказано для него.
– Удиви­тельно, как всё полу­чи­лось, – согла­сился он.
– Привет, малыш, – сказал буль­догу старый знакомец Муси, присев перед собакой на корточки и протя­гивая для знаком­ства открытую ладонь.
– Это Фред, – сказал хозяин.
– Привет, Фред. Ты не из люби­телей борьбы под ковром? Впрочем, извини, вижу, что это не про тебя. Сколько ему?
– Двенадцать.
– О, солидный джентльмен.
– Не то слово. Боюсь, что мы с ним даже и не ровес­ники: если пере­вести по нынеш­нему курсу, он давно перерос меня. Век буль­догов недолог. Я со страхом считаю его годы: если один из нас сляжет…
– Славно, что вы реши­лись его привезти.
– Славно! Знали бы вы, чего это стоило… Но у меня больше никого нет.
– Вот как…
– Захар Ильич, – заме­тила Муся, – считает Фреда лучшим своим собеседником.
– Навер­няка тот прекрасно умеет слушать и, что приятнее всего, не задаёт лишних вопросов, – пред­по­ложил Свешников.
– Собач­ники склонны преуве­ли­чи­вать, – снис­хо­ди­тельно заметил второй из тройки, – Какие там беседы?.. У меня у самого собака.
– Была, Михаил, была, – с сочув­ствием в голосе поправил третий, немо­лодой здоровяк с остро­ко­нечной головой.
– В каком смысле? – смешался тот. – Что вы, она жива, здорова. Мы её оста­вили у знакомых, в хороших руках.
– Щеночек? – понял Захар Ильич.
– Один­на­дцать лет, почти как вашему. Совер­шенно разумное суще­ство, ризен­шна­уцер. И краса­вица в придачу.
– Потом, когда обжи­вё­тесь, соби­ра­е­тесь забрать её сюда?
Нет, тот не соби­рался, да и попросту не понимал, как можно провезти такое крупное животное – опла­тить отдельное купе в поезде или разо­риться на самолёт? Захар Ильич хотел было немед­ленно поде­литься опытом, сказать, что сам только что провёз собаку без приклю­чений да и особенных неудобств в пути не испытал, но понял, что лучше промол­чать – чужих людей преда­тель­ством не попре­кают, – и что дело вовсе не в дорожных труд­но­стях. Он заметил, что и Свеш­ников глядит на хозяина шнау­цера с недоумением.
Михаил между тем разговорился:
– Мы, конечно, устроили репе­тицию, оста­вили её в том доме сначала всего на три дня. Знаете, одни собаки в чужих домах, бывает, стано­вятся агрес­сив­ными, другие – отка­зы­ва­ются от еды. Так вот, у нас, пред­ставьте, всё сошло.
– У людей чаще случа­ется наоборот, – непри­ятным голосом быстро сказал Свеш­ников. – Они стано­вятся агрес­сив­ными как раз в родном доме. Когда их там запирают.
– Однако никогда не теряют аппе­тита, – напомнил яйце­го­ловый. – Чаще не мы отка­зы­ва­емся от еды, а нам в ней отказывают.
– О, Альберт, к слову: в Москве (вы не слышали?) инсце­ни­ро­вали для теле­ви­дения заме­ча­тельную демон­страцию «Похо­роны еды» – насто­ящую похо­ронную процессию вблизи кремля. Это – к вопросу об аппе­тите. А как, Маруся, обстоит с агрес­сив­но­стью здесь? – обер­нулся к своей знакомой Свеш­ников. – Ты человек наблю­да­тельный и старожил.
– На мой взгляд, никак не обстоит: здесь очень мирные, добро­же­ла­тельные обыва­тели. Зато чинов­ники – будто из другого теста.
– На них иной раз просто зла не хватает, – поддержал Захар Ильич. – У меня была кура­тором одна симпа­тичная молодая римлянка, с которой обо всём можно было дого­во­риться, а потом я почему-то пошёл по рукам, меня стали пере­да­вать из отдела в отдел, из одного учре­ждения в другое, и я насмот­релся всякого.
– Такое впечат­ление, – подхва­тила Муся, – что они иной раз даже нарочно посту­пают во вред. Кадры ведь так и не смени­лись, всё оста­лось, как в ГДР, всё те же комму­няки на постах, и мы, сбежавшие из Союза, для них – идейные против­ники. Заметьте, они были куда прин­ци­пи­альнее наших – те самые подданные, которые монар­хичнее самого короля.
– Но тогда отчего же, говорят, и нацисты снова разве­лись опять же здесь, на «новых землях,» а не на Западе? – запаль­чиво спросил Михаил.
– Именно поэтому: плоды комсо­моль­ского воспи­тания, – усмех­нулся Свеш­ников. – Воспи­тания в тота­ли­тарном духе.
– И – безра­бо­тицы, – напомнил Альберт. – Такое впечат­ление, что после Объеди­нения оста­но­ви­лись сразу все геде­эров­ские заводы: кому нужна их дрянная продукция?
Ему не нужно было дока­зы­вать свои слова: с места, где они стояли, были видны шесть завод­ских труб, все – холостые.
– Хорошо, что меня, в моём возрасте уже не заставят искать работу, – прого­ворил Захар Ильич. – А наша моло­дёжь ещё намается.
– Если не секрет, – поин­те­ре­со­вался Свеш­ников, – чем вы зани­ма­лись там?
Захар Ильич приосанился:
– В прежней жизни я препо­давал музыку.
– В прежней? – рассме­ялся Альберт. – Вы имеете в виду преды­дущие воплощения?
– Кстати, Альберт, – живо отклик­нулся Свеш­ников, – а ведь как раз вы, с вашими позна­ниями в биоэнер­ге­тике, должны были бы помнить, в каком виде вы суще­ство­вали в древ­ности. Навер­няка сохра­ня­ются какие-нибудь оста­точные поля, которые вы чувствуете, или что-то в этом роде. Обидно будет, если вы не поделитесь.
– У вас есть предположения?
– Моей фантазии не хватит, чтобы приду­мать вам роль под стать. Даже если обра­титься к клас­сике – надеюсь, вы помните эту песню Высоц­кого? – знаете, о вопло­ще­ниях в баобаба, в пса… С вами эти формы что-то не вяжутся.
– Там была ещё и свинья.
– Да вы и в свиньи не годитесь.
– В этой жизни?
– Браво! – восклик­нула Муся, и все расхохотались.
– Слишком высокий темп, – смутился Свеш­ников. – Простите.
– Вот, пожалуй, что: путь, – задум­чиво прого­ворил Альберт. – Что-то в этом роде было. Но это, как у гадалок: упомянут «казённую дорогу» – и конечно же какая-нибудь дорога да выпадет. А я… Возможно, я был ходоком (или как это назы­ва­лось?) при китай­ском импе­ра­торе. Бродил себе по какой-нибудь пустыне Гоби…
– Кстати, о наци­о­нальном вопросе, – много­зна­чи­тельно поднял палец хозяин шнауцера.
– В прежних жизнях его не существовало.
– Ещё как суще­ство­вало! – возразил Орочко. – Иначе мы бы здесь не оказа­лись. Я всё поры­ваюсь пояс­нить: прежней жизнью мы назы­ваем то, что было до отъезда.
– Двух жизней не даётся никому, – строго заявил Михаил.
– Какая новость! Просто одна из них не была жизнью, – пожала плечами Муся.
– Двум жизням не бывать, а одной не мино­вать, – важно изрёк Альберт.
– Я хотел сказать иначе, – помор­щился Михаил, – но вы всё шутите, враз­нобой и невпопад: то разгла­голь­ствуете о старых воплощениях…
– Но это – Свешников!
– …то сокру­ша­е­тесь, что не мино­вать – един­ствен­ного. Честно говоря, первая ваша позиция увле­ка­тельнее, недаром это – модная тема. Увы, к боль­шому, быть может, сожа­лению, она сейчас для нас с вами не имеет значения. Вот господин Свеш­ников подтвердит, он серьёзный человек.
– Что это вас так вдруг задело? Так, чтобы искать истину прямо сейчас, на улице? Дело всего лишь в том, что каждый хотел бы доско­нально знать всё о своём прошлом, в том числе и далёком, среди баобабов, а значит, быть уверенным, что у него есть и будущее.
– Подхо­дящее место для подобных речей, но…
– …но ведь, – перебив, подхватил Свеш­ников, – суще­ствует же внутри нас нечто, кроме, скажем, мяса и каркаса, позво­ля­ющее каждому ощущать себя в мире. Беда в том, что тут ничего не изме­ришь в физи­че­ских вели­чинах, а значит – и не объяс­нишь ощущение собствен­ного «я». Почему я это я, а не вы? И это незнамо откуда взяв­шееся ощущение должно вдруг исчез­нуть всего лишь при оста­новке насоса, кача­ю­щего кровь. Но вот исчез­нуть ли – в это не хочется верить: в конце концов, никто не привёл доказательств.
– Вы всё сводите к бессмертию души, – недо­вольно прого­ворил Михаил.
– Господа, о мета­фи­зике – только под водочку, – взмо­лился Альберт.
– А мы – о физике, Альберт, о физике, – улыб­нулся Свеш­ников. – Ну, хотите – о ноосфере? Тоже ведь к делу отно­сится. Или о том, что недавно открыли душу?
– Кто и кому?
– Обна­ру­жили суще­ство­вание души.
– Тому уже шесть тысяч лет, – тихо напом­нила Муся.
– Нет, нельзя пускать женщин в науку, – убеж­дённо сказал Альберт.
– Не знаю, не утка ли это, – преду­предил Свеш­ников. – Я просто услышал по радио. Только вдуматься: физики открыли душу! Не знаешь, лико­вать или смеяться.
– И что, её поймали на выходе из тела?
– Нет, гораздо скучнее: нашли, что моле­кулу ДНК нельзя уничто­жить бесследно: она остав­ляет после себя поле. Такой вот скромный результат опыта, да и расска­зано было мимо­ходом, но я насто­ро­жился: осме­лятся сказать или нет? Так и понятней было б, напрямую: тело исче­зает, а душа оста­ётся. И ведь было произ­не­сено! Вскользь, стес­няясь, но слово «душа» произнесли.
– Серьёзные, однако, материи…
– Уж вам то, Альберт, следо­вало бы принять новость без удивления.
– До такой лирики я не опускался.
– Не подни­ма­лись, скорее, – поправил Михаил.
– Полно вам брюзжать.
– Вернёмся к началу, – пред­ло­жила Муся.
– К прежней жизни? – обра­до­вался Альберт. – Или к Еве?
– К тому, что в прежней жизни Захар Ильич препо­давал музыку.
– А в этой?
– Некому, не на чем, – развёл руками учитель.
– Отго­ворки, – живо возра­зила Муся с таким видом, словно гово­рила это уже не в первый раз. – Надо же хотя бы попро­бо­вать. Было бы желание, а кого учить, всегда найдётся. И с инстру­ментом разберёмся.
– Игра того не стоит.
– Именно стоит: лишние денежки никогда не поме­шают. Надо же кормить ещё и вот эту живую душу, – пока­зала она на бульдога.
«Нет, Фреду не выжить без меня, – подумал Захар Ильич, – не жить».
– Тему души мы пока закрыли, – напомнил Альберт.

______

В прежней жизни Захар Ильич, выгу­ливая собаку, развле­кался чтением само­дельных объяв­лений. Напи­санные часто от руки на листках из школьных тетрадей и раскле­енные где попало, они в боль­шин­стве были одно­об­разны – сниму сдам комнату, продам поль­ские сапоги (зеркало, кана­рейку, югослав­ский светильник, сервиз «Мадонны»), даю уроки, – но среди них встре­ча­лись и насто­ящие перлы. Если речь шла о продаже, обычно указы­ва­лось проис­хож­дение вещи, так как отече­ственные заве­домо шли за полцены, и однажды он увидел на заборе корявую запи­сочку: «Прода­ётся детская коляска нашего отече­ства». Он не прошёл мимо и хотел было сорвать себе на память, но одумался и только тщательно пере­писал слова, а дома изго­товил подобие, решив отныне соби­рать коллекцию. Этот экспонат оказался в ней первым и последним: в Германии попол­нить собрание оказа­лось нечем. Лишь по проше­ствии нескольких месяцев он внезапно обна­ружил, что фонарные столбы запест­рели бумаж­ками. Текст на всех был один и тот же: «Nazi, go home!» Не поняв, какие, откуда взялись нацисты, Захар Ильич запо­до­зрил съёмку фильма, но дни шли, призывы не исче­зали, а кинош­ников не было видно, и Муся наконец объяснила:
– Нацисты из Лейп­цига приедут бить наших панков.
Встречая панков чуть ли не ежедневно, когда они, каждый с каким-нибудь ручным животным, от собаки до крысы, просили у прохожих на прокорм своих питомцев или соби­ра­лись неболь­шими групп­ками на ратушной площади – трезвые, тихие, Орочко ничего не знал о них. Глядя на их красно-зелёные головы, он только всякий раз спра­шивал себя: «Что бы я сделал, если бы мой сын соорудил такую безумную причёску?» – а теперь подумал, что брито­го­ловые наци враж­дуют с панками отнюдь не из-за разницы во вкусах.
– За что? – спросил он Мусю.
– Говорят, это бывает регулярно.
Никто, однако не знал, когда случится побоище.
Между тем насту­пали два концертных дня (в этот раз играли Малера), и пора было поза­бо­титься о билете: дешёвых, по соци­альной карте, прода­вали всего несколько штук. Соби­раясь пойти в кассу, он пред­ложил свои услуги и Мусе – это будто бы разу­ме­лось само собою, – но та, замяв­шись, неожи­данно отказалась:
– Я обещала Свешникову
– Что же, куплю и ему. Дайте только его карту.
Но с этим уже были сложности.
– Вот, Фред, – сказал он на следу­ющий день своему прия­телю, – не дают нам с тобой сделать доброе дело. Так бывает всегда: вот пако­стей разре­шают – нет, не Муся – делать сколько угодно. Но возра­зить нечего: была бы, как гово­рится, честь пред­ло­жена. А мы с тобой пойдём, поза­бо­тимся сами о себе – если это будет тебе по силам: ты что-то стал пыхтеть пуще прежнего.
Последние слова он сказал в пустоту: бульдог уже сидел у двери.
Когда Захар Ильич посетил город­ской зал впервые, его удивила публика: среди непразд­нично одетых местных жителей то и дело он видел знакомые лица; к этому дню он наконец успел узнать многих обита­телей обще­жития – и, кажется, почти все они собра­лись здесь. Захар Ильич раскла­ни­вался издали, но не подходил: уже настро­ив­шись слушать симфонию, он отча­янно не хотел отвлекаться.
На нынешний концерт он пришёл рано, и всё равно ещё в гарде­робе встретил двух знакомых, а в фойе, едва туда подняв­шись, – Мусю со Свеш­ни­ковым. «Честно говоря, неплохая пара, – сказал он себе. – Кавалер, правда, не выше дамы (вернее, она – не ниже), но вот что инте­ресно: Муся говорит с ним – и смотрит словно снизу вверх. А я – я на вид чуда­коват для неё».
– Как вы, однако, элегантны, – заме­тила она.
Захар Ильич надел сегодня бабочку и лаки­ро­ванные туфли и приче­сался на пробор. На причёску и обра­тила внимание Муся:
– Какие же вы, господа, молодые! Как это я раньше не видела: у вас всего два седых волоса на двоих.
– И оба – мои, – уточнил Свешников.
– Сам не понимаю, как мне удалось остаться гнедым, – развёл руками Захар Ильич.
– Краситесь?
– Как вы могли запо­до­зрить? Просто собачка влияет.
– Обычно собачки влияют всего лишь хвостиком.
– Оговорка, достойная наших кураторов.
В антракте Захар Ильич не выходил в фойе, а после концерта, как ни всмат­ри­вался, не разглядел среди выхо­дящих из здания ни Мусю, ни её спутника.
Публику выпус­кали на улицу почему-то через боковые двери, в тёмный сквер. Ветер играл ветвями дере­вьев, и скупые огни площади проблёс­ки­вали сквозь них поочерёдно.
– За пейзаж адми­ни­страция, видимо, не отве­чает, – провор­чали сзади по-русски.
Обер­нув­шись, Захар Ильич узнал Кузне­цова и сказал, смеясь:
– Зато вы не так резко вернё­тесь к действи­тель­ности. Пока-то выйдете на белый свет… Мне даже нравится. Да мы уже и вышли почти.
– Но если сопоставить…
Захару Ильичу хоте­лось бы помол­чать, повторяя музыку про себя. Досадуя на то, что ввязался в болтовню, он ответил, раздражаясь:
– Пусть этим зани­ма­ются другие. Мне, например, неиз­вестно, но и не хочется знать, сопо­став­ляли ли шестую симфонию Малера и музыку к фильму «Дети капи­тана Гранта».
– Что с ним? Да смот­рите же! – восклик­нула жена Кузнецова.
Впереди, за дере­вьями вдруг зале­тали неожи­данные тени, забе­гали тёмные чело­вечки, и из глубины сквера, чуть ли не из дверей концерт­ного зала, растал­кивая публику, туда бросился какой-то плотный человек. За ним тут и там объяви­лись и другие, доселе неви­димые, заме­та­лись кто напе­ререз, а кто вдогонку, все – молча, и далеко впереди, на проезжей части, сгусти­лась неплотная группа. Было видно, как странно дёрга­ются состав­ля­ющие её силуэты – словно выпол­няют физкуль­турные упраж­нения. В этом вовсе не угады­ва­лось драки. Она проис­хо­дила в неесте­ственной тишине, в которой, впрочем, Захар Ильич впослед­ствии готов был винить один лишь собственный слух, всё ещё настро­енный на симфо­ни­че­скую музыку и закрытый для всего осталь­ного. Этого осталь­ного он не дождался: побоище не успело толком начаться, а изо всех сходя­щихся на площади улиц уже выка­ты­ва­лись зелёные поли­цей­ские авто­бу­сики. Группка быстро разду­лась, на сей раз – за счёт людей в формах, и так же быстро растаяла: действу­ющие лица сует­ливо наби­лись в машины, и те смирной цепочкой втяну­лись в темноту.
– Это и есть?.. – начал спра­ши­вать Захар Ильич.
– Гости из Лейп­цига, – подтвердил Кузнецов.
– Хозяева, похоже, кара­у­лили за углом.
– Разыг­рали как по нотам.
– Именно по нотам: мы как раз шли с концерта.
______

Наскучив безде­льем, Захар Ильич не мог приду­мать себе занятия кроме прогулок с собакой («Мечтал о пенсии, – ворчал он про себя, – и вот она в действии»). Теперь он часами бродил по городу, заодно загля­дывая в обще­жития, где завязал кое-какие знаком­ства, чаще – в то, где жила Муся; доби­раться до второго, по шумной, тесной улице, было дале­ко­вато: Фред, уставая, начинал зады­хаться. Сегодня воздух был отменно чист после дождя, и Захар Ильич решил пойти туда, прове­дать Фаину с Сашей.
Маль­чика он увидел, едва войдя во двор. Сидя верхом на лавочке, тот строгал складным ножом чурку. Ранец валялся на земле.
– Достойное занятие, – подойдя, заметил Захар Ильич.
– Мусор я уберу, – отво­ра­чи­ваясь к стен, буркнул Саша, – не сердитесь.
Пёс, встав перед­ними лапами к нему на колени, пытался дотя­нуться до лица и лизнуть.
– Поздо­ро­вайся же с чело­веком, – сказал Захар Ильич Саше и, вдруг, когда тот всё же накло­нился к Фреду, увидев разбитые губы и зреющий под глазом подтёк, воскликнул: – Что с тобой? Беги сейчас же домой и срочно приложи холодное – лёд, если найдётся. Что ты медлишь?
– Да баба Фаина…
– Что – Фаина? Боишься, зару­гает? Поделом. Только идти то всё равно придётся. Если ты думаешь тут отси­деться, пока не пройдёт твой фонарь, набе­рись терпения на неделю. Хлеб и воду я буду тебе приносить.
Когда они вдвоём пере­сту­пили порог, Фаина картинно воздела руки:
– Нет, нет покоя! Это же не ребёнок, это мальчик для битья! Скажи, пожа­луйста, где тут разда­вали такие украшения?
– В школе.
– Понятно, что в школе – где ж ещё?
Это случи­лось, оказы­ва­ется, уже не в первый раз.
Чтобы сосре­до­то­читься только на языке, Саша запи­сался не в свой, седьмой, а в шестой класс – напрасно: он знал больше, чем одно­класс­ники, и скучал на уроках. Слишком выде­ляясь в классе, где больше не было русских, он, со своим плохим немецким, не подру­жился ни с кем.
– Так теперь и пойдёт, – озада­ченно прого­ворил Орочко.
Но Фаина уже проду­мы­вала ходы («Смотри-ка, не бросила трудный клавир после первых тактов, – похвалил про себя он. – Не узнаю: в деревне она была другая»). Первым делом она соби­ра­лась пере­вести внука в школу, где училось много русских детей; то, что та нахо­ди­лась чуть ли не за городом, её не смущало: рядом было ещё одно обще­житие эмигрантов, и она могла пере­се­литься туда.
– Вам одной с ним непросто, – сказал он без задней мысли.
– Не пойти ли мне замуж? – поняла она по-своему. – Вы-то меня пони­маете, вы человек одинокий.
Захар Ильич смешался: разговор грозил повер­нуть в неверную сторону.
– Я бы не сказал…– промямлил он, возражая.
Фаина решила, что он имеет в виду собаку.
– Зря вы прото­ми­лись в деревне, – сказала она. – Знай вы об этом нашем хайме – и жили бы себе припе­ваючи. Задер­жись тут – и никто вашего кобеля не увидит, не услышит.
– А меня провезли мимо дома с песнями.
Мысль о том, что здесь он мог бы скрытно жить с Фредом, прихо­дила в голову и ему – когда Саша впервые привёл его к себе; но тут должно было сойтись много всяких «если».
Обще­житие разме­ща­лось в типовой панельной пяти­этажке, в обычных трёх­ком­натных квар­тирах – никаких гости­ничных кори­доров во всю длину дома, ника­кого вести­бюля с дежурным: тайно держать здесь собаку всякий мог бы годами. Захар Ильич так и сказал тогда Фреду: «Если бы всё знать наперёд, мы с тобой, не тоскуя ни на какой даче, прекрасно жили бы среди многих людей». Вообще, подумал он, здесь можно было бы прятать кого угодно: во всех, даже одно­местных, комнатах стояли двух­этажные кровати, и навер­няка нестарые посто­яльцы пригла­шали к себе на ночь или на срок каких-нибудь подруг. Его не удивило, что в свои немалые годы он пустился в такие игривые фантазии: они свелись к тому, что, появись в городе Рита, она могла бы прихо­дить к нему незаметно.
Его не удивило и то, что в этой мечте он прочил своей жене неле­гальное поло­жение: дело было в ней, в своё время не горевшей жела­нием сбежать из Союза. Какие-то знакомые уезжали в Израиль, как гово­ри­лось – на исто­ри­че­скую родину, а она ирони­зи­ро­вала, заявляя, что у неё лично нет истории, напо­миная при этом Захару Ильичу, что их не изводят больше (или почти не изводят), земля не горит под ногами и, значит, можно спокойно дожить свой век там, где роди­лись. Всякие доводы, считала она, хороши только для тех, кто их приводит: те люди, что соблаз­няли их примером, уезжали ради детей – но у неё с Захаром детей больше не было.
В действи­тель­ности её просто пугали близость пустыни, злой климат, Восток, веро­ят­ность войны, и она угова­ри­вала себя пове­рить в то, что совет­ское госу­дар­ство уже ничего у неё не отнимет – после того, как отняло сына. Она не ведала, что это же госу­дар­ство скоро отнимет у Захара Ильича жену.
Когда после смерти Риты от лейкемии он решил уехать за границу, его долгое время оста­нав­ли­вало сомнение: не предаст ли он этим её: выхо­дило, что он только и дожи­дался кончины Риты, чтобы развя­зать себе руки. При этом он через несколько лет вовсе не посчитал преда­тель­ством брак с Мусей: мнимой женитьбой он всё-таки выручал человека.
– Мимо дома с песнями, – повторил он задум­чиво. – И кто знает, сколько раз так случа­лось за мою жизнь?
– Это всё ваша нерешительность.
– При чём тут нерешительность?
– Поздно гово­рить об этом, только волков бояться – в лес не ходить, – напом­нила она, совсем напрасно добавив: – Хоть и с собакой.
Без собаки Захар Ильич и не пошёл бы – не из боязни напа­дения в темноте, а потому, что дружок обиделся бы на хозяина.
– Когда-нибудь собаки превра­тятся в людей, – прого­ворил он, с улыбкой наблюдая, как Фред всё ещё обли­зы­вает разбитое лицо мальчика.
______

Недавно Захар Ильич бродил одиночкой, не различая встречных (немцы ли шли, евреи ли – он не понимал), а теперь не было случая, чтобы, попадая в центр, он не раскла­нялся с кем-нибудь, а то и не оста­но­вился побол­тать. Этого он раньше не знал за собою, да и Рита считала его нераз­го­вор­чивым (он, смеясь, поправлял: «несго­вор­чивым), но вдруг оказа­лось, что он стал нахо­дить удоволь­ствие в обмене словами, пусть иногда и лишними.
В этот раз встречным оказался тот самый поджарый, англий­ского (в его пред­став­лении) вида мужчина с тонкими рыже­ва­тыми усиками, с которым Захара Ильича недавно позна­ко­мила Муся: Свеш­ников. Он не просто кивнул издали, а, пере­бежав улицу, вздумал попри­вет­ство­вать и собаку.
– Привет, Фред, – сказал он, присев на корточки и протя­гивая открытую руку – как и в прошлый раз.
Пёс важно подал лапу.
– Вы, я смотрю, ладите с этим народцем, – расплыв­шись в улыбке, сказал Захар Ильич.
– Лучше, чем с людьми. Не мне вам гово­рить, почему. И я вам завидую: у меня никогда не появ­ля­лось возмож­ности завести такого прия­теля: ему пришлось бы целыми днями маяться взаперти. А Фреду, кажется, сторо­жить пустой дом не приходится.
– Да и мне – что делать в пустом доме? Если не нужно идти в какую-нибудь здешнюю контору (как они надоели!) и если нет дождя, мне не приду­мать занятия кроме прогулки.
– Есть же книги. Вы – с книгой, и собака у ног. Как у вас с немецким?
Ему следо­вало честно отве­тить, что – никак. Нескольких слов, что сохра­ни­лись в памяти со школьных лет, было доста­точно, пожалуй, чтобы спро­сить дорогу и не понять ответа, но – не для чтения хотя бы газет.
– Я и русскими книж­ками, дома, особенно не увле­кался, – сообщил он. – Так, знаете, детек­тивчик на ночь. При условии, что его удава­лось раздобыть.
– Чем же вы запол­няете время? – не удер­жался от насмеш­ли­вого вопроса Свеш­ников. – Сидя, скажем, в очереди у дантиста?
– Припо­минаю какую-нибудь музыку.
Свеш­ников снова не стал скры­вать иронии:
– И в ней нахо­дите ответы на всё?
Но Захара Ильича в таких поло­же­ниях совсем не мучили трудные вопросы, он – слушал. А сейчас – возразил:
– Ответов нет и в книгах. Вот вы в прошлый раз заго­во­рили о душе, и я всё думал…
– Когда это мы с вами вели столь серьёзную беседу? – изумился Свешников.
– Вы гово­рили, что физики открыли душу.
– А, помню, конечно: было такое заме­ча­тельное сооб­щение, но оно бульк­нуло, как камешек, и – тишина. То ли опро­вергли, то ли засекретили.
– Видите, и в книгах не почитать.
– Напротив. Вас же не физика инте­ре­сует. Читайте Библию.
– Я так думал: если она не умирает вместе с телом…
Если душа не умерла с телом, думал он, то в каком виде она суще­ствует потом – в виде того, что дума­ется само по себе, или в виде некой застывшей записи, которую можно проиг­рать, словно грам­пла­стинку? Тут для него важно было одно: хранит ли она память о былом, знает ли, кем была при жизни тела, кем было – тело? Захар Ильич всё старался пред­ста­вить себе, как он, то есть то, что от него оста­лось – облачко, – встре­чает душу покойной жены; здесь и сейчас ему надобно было точно знать, узнают ли они друг друга и смогут ли пого­во­рить. Он хотел бы знать, узнает ли он самого себя.
– Читайте Данте, – снова посо­ве­товал Свешников.
– Вот и это не читал, – признался Захар Ильич. – Или забыл.
– На том свете он встречал тени – и узнавал же их, а? Надо бы – по чертам лица, да только какие ж там лица? Всё не так просто. Только странно, что это вас беспокоит.
Дома Захар Ильич не думал бы о таком.
______

После тихого провин­ци­аль­ного рожде­ства непо­свя­щён­ному чело­веку трудно было ожидать той ожесто­чённой ново­годней кано­нады, что, нагрянув вечером двадцать вось­мого, продол­жа­лась ещё и в январе. Напу­ганный бульдог вече­рами не хотел выхо­дить из дома и лишь третьего или четвёр­того числа, когда хлопки и выстрелы стали одиноч­ными, вновь начал ожив­ляться при слове «гулять».
Захару Ильичу понра­ви­лось, как горо­жане гото­ви­лись к празд­нику: уже в ноябре почти во всех домах горели по окнам элек­три­че­ские свечечки и звёзды, на площадях откры­лись базары, и прохожие задер­жи­ва­лись у киосков с глинт­вейном. Зато его непри­ятно удивила прыть, с какою те же самые обыва­тели уже на второй или третий день святок, не дожи­даясь ново­годней ночи, приня­лись выбра­сы­вать ёлки. В его городе, он помнил, их не разби­рали и через неделю, и через две – пока те не начи­нали отча­янно осыпаться, – и в комнатах всё это время стоял особенный празд­ничный воздух.
Оста­но­вив­шись перед сирот­ливо лежащим под забором пуши­стым, с тугими ещё игол­ками, деревцем, Захар Ильич заду­мался, не унести ли его к себе. Подби­рать что бы то ни было с полу было ему неловко, и он быстро подыскал возра­жение: нелепо ставить ёлку для одного себя, старого чело­века, у кото­рого, к тому же, не найдётся, чем её наря­дить. Базары закры­лись на ближайшие десять месяцев ещё в сочельник, и уже нигде не купить было ни ёлочных игрушек, ни мишуры, ни хотя бы конфет в обёртках. «Можно, правда, пове­сить манда­рины, – вспомнил он время, когда эти фрукты каза­лись почти чудом. – Только ведь и голая постоит – тоже хорошо».
Ёлочка так и оста­лась лежать на улице.
Это был уже второй Новый год, встре­ченный в Германии. Первый наступил в деревне (или, как он называл, по настро­ению, то – на даче, то – в ссылке), и там комен­дант не просто пристроил огни на росшей во дворе ели, но и, зная обычаи своих посто­яльцев, спра­вился, когда потом можно будет снять гирлянду. Дого­во­ри­лись на пятна­дцатом числе. Во второй раз смена года стала испы­та­нием из-за пальбы: до самого утра взры­ва­лись петарды, с воем летали неяркие ракеты, и Захар Ильич говорил, путая простые понятия:
– Какая нети­пичная зима! Вместо того, чтобы поскри­пы­вать снежку, а лишним звукам гаснуть в сугробах, тут от земли пахнет серой.
Местные жители тоже считали нынешнюю зиму нети­пичной – из-за холодов. Захара Ильича выру­чала ушанка, которую в прошлом году так и не пришлось достать из чемо­дана. Немцы ходили в джинсах, в курточках из плащёвки, с откры­тыми шеями – Захар Ильич подо­зревал, что – в том же, в чём и в летнюю непо­году, – и ужасался при виде девушек в митенках вместо перчаток (но, правда, и в свитерах с длин­ными, как у Пьеро, рука­вами). Те, кажется, чувство­вали себя в такой одежде прекрасно, но, будь они его учени­цами, он велел бы им являться на уроки на час раньше, чтобы успеть отогреть пальцы. Увы, не он учил их.
Пока что он надумал поучиться на старости лет и самому – запи­саться на курсы немец­кого языка. Плата была там небольшая, и его смущала только отда­лён­ность заве­дения: добрых полчаса езды (пустяк в прежней жизни) виде­лись ему, уже привык­шему к провин­ци­альным преуве­ли­ченным меркам, изрядной дорогою.
В первый раз – запи­сы­ваться – он поехал с собакой.
Место было живо­писным: край города, речка – мелкая и живая, леси­стый холм сразу за послед­ними домами; всё портило только непо­мерное движение по улице, непо­да­лёку от этого места влива­ю­щейся в авто­страду и несущей на себе одну за другой тяжёлые фуры. Захар Ильич пожалел, что взял Фреда, вынудив его сейчас дышать скопив­ши­мися у земли выхлоп­ными газами.
Впереди, собрав­шись в тесный кружок, колдо­вали над чем-то мальчишки.
Когда Захар Ильич миновал их, у его ноги взорва­лась петарда. Фред, шедший по самой кромке тротуара, шарах­нулся, вырвав поводок, в сторону – на проезжую часть, под колёса насти­гав­шего сзади грузо­вика. Захар Ильич отпрянул и сам, огля­ды­ваясь не в сторону хлопка, а на собаку, – туда, где уже никого не было, ни одной живой души. Он ничего не разглядел, оттого что вся картина мгно­венно застла­лась ярким чёрным светом. Он, кажется, зажму­рился, а когда снова открыл глаза, свет был уже белым и падал – на белые пред­меты: потолок, стены, шторы, бельё, небо за окном; то же, что разме­ща­лось под небом, оста­ва­лось неви­димым из-за высо­кого подоконника.
Он не спра­шивал, что случи­лось и где он нахо­дится – не из-за незнания немец­кого, об этом он даже и не подумал, – а оттого, что и сам понимал всё.
До сих пор он думал, что готов к концу, и посто­янно ждал его, но – не такого страш­ного, но – не на своих глазах, но – собственного.
Свой – приоб­ретал для него новый смысл: земное пребы­вание могло бы ещё длиться и длиться, но в том лишь мире, который вдруг сжался до пределов белой коробки. За её стен­ками навер­няка он не нашёл бы ничего путного, одну пустоту – и всё из-за пропажи верного спут­ника. Он не сомне­вался, что скоро выйдет наружу, – и не пред­ставлял, что же будет, когда он наконец поспешит в те беспре­дельные дали, что откро­ются за дверьми.
Его и в самом деле не стали удер­жи­вать, а выпу­стили, для начала только в коридор, попро­бо­вать, и первые шаги он сделал с опаской: не вспыхнет ли снова осле­пи­тельный свет, не упадёт ли он как раз в тот момент, когда этого некому будет заме­тить. Тем не менее всё сошло гладко, и Захар Ильич побрёл дальше почти так же уверенно, как бродил прежде. Путе­ше­ствие, однако, было огра­ни­чено окном в одном торце и окном – в другом. Первое выхо­дило на синие дали: на скромные горы, на жалкую речку. Второе – откры­ва­лось на город, откры­ва­лось – над городом: до самого гори­зонта уходили заме­ча­тельные крыши. Захар Ильич раньше не раз рассмат­ривал издали здание боль­ницы – одно из самых высоких, двена­дца­ти­этажное, усту­павшее только небо­скрёбу отеля «Меркур». Отворив створку и высу­нув­шись, он увидел, что нахо­дится на верхнем этаже. Внизу был мощёный двор – пустой, если не считать сваленной как раз под окном груды брус­чатки из разо­бран­ного непо­да­лёку тротуара. А больше ничего там ему и не понравилось.