(Из воспо­ми­наний)

1
В детстве мне снился сон. Я с какой-то экспе­ди­цией оказы­ваюсь в густом лесу. То ли это тропи­че­ские джунгли, то ли тайга. Мы проходим сквозь чащу, и вдруг за ство­лами дере­вьев откры­ва­ется река. У водопоя неиз­вестный зверь в голубом сиянии. Мы его спуг­нули. Но свер­ка­ющий ореол настолько осле­пи­телен, что я долго его помню.
Много лет спустя я прочитал среди вещей моего отца Всево­лода Иванова его ранний рассказ о синем зверюшке. Мог ли я случайно услы­шать это соче­тание слов в разго­ворах взрослых? Скорее всего, нет. Тогда оста­ётся гадать, могут ли пере­да­ваться по наслед­ству те склон­ности, от которых зависят образы снови­дений и поэзии (теперь, после всех своих занятий мозгом и бессо­зна­тельным, я бы сказал: симво­лика правого полушария).
Но что бы я ни придумал потом по поводу проис­хож­дения этого, сна, его голубое сияние во мне не гасло. Прочитав Нова­лиса, я пора­зился сход­ству с его цветком. Мой голубой зверь забредал в зоопарки первых увле­чений женщи­нами и мере­щился в дали стихов, которые хоте­лось им посвятить.
С годами стано­ви­лось все яснее, что главное заклю­ча­ется в прекрасном. Я не знал еще ни причины, по которой Владимир пред­почёл визан­тий­скую веру всем другим (по лето­писи, грече­ская церковная служба пора­зила его посланцев своей красотой), ни развития этого эсте­ти­че­ского критерия как основ­ного у Досто­ев­ского (в формуле, ставшей хресто­ма­тийной, о спасении мира) и Инно­кентия Аннен­ского. Красотой постро­ения, как музыка, всегда так притя­га­тельна была мате­ма­тика, а другие науки в той мере, в какой и в них пере­да­ва­лась гармония вселенной и жизни. Оттого в моло­дости так потрясли открытие двойной спирали Криком и Уотсоном и дешиф­ровка Вентрисом и Чедвиком микен­ского линей­ного письма Б (не забыть день, когда я прочитал первую их статью в только что пришедшем новом журнале в акаде­ми­че­ском читальном зале истории; я доста­точно был подго­товлен преды­ду­щими заня­тиями, чтобы сразу понять размеры открытия, и было кинулся делиться радо­стью с прохо­дившим мимо известным знатоком антич­ности фило­софом Я. Э. Голо­сов­кером; тот меня осадил: «Линг­висты вечно что-нибудь приду­мают, вспом­ните Марра!»).
В том, что я буду учёным, у меня с детства не было сомнений. Я не знал только, чем именно я буду зани­маться. Я увле­кался то пале­он­то­ло­гией (случайно уцелевшие альбомы полны рисунков дино­завров, как нынешние попу­лярные издания), то химией. К. И. Чуков­ский, глядя на мои пробирки, дивился тому, какие опасные игрушки теперь дарят детям; я наносил ущерб и хозяй­ству семьи: когда двою­родная сестра, рабо­тавшая в хими­че­ской лабо­ра­тории, привезла по моей просьбе серной кислоты, я извёл с кило­грамм сахара, полу­чи­лось насто­ящее извер­жение вулкана. Любимым чтением стала книга Дарвина о его путе­ше­ствии на корабле «Бигль». Ту же двою­родную сестру я донимал вопро­сами о том, куда же дальше пойдёт эволюция чело­века, развитие ведь не может оста­но­виться, если мы согла­ша­емся с Дарвином. Она и брат подсо­вы­вали мне какие-то подложные иско­па­емые, заставляя рыть землю, чтобы их найти. Более сердо­больные люди дарили (или, как Б. Пастернак, только обещали пода­рить) древние рако­вины-аммо­ниты, которые можно было увидеть в земле на прогулке в Подмос­ковье. Волно­вала география; разгля­ды­вание карт стало любимым заня­тием. Наука с самого начала связы­ва­лась с опас­но­стями, которые придётся изве­дать в путе­ше­ствиях. На это я был готов, и случив­шееся потом подтвер­дило их реаль­ность, когда в экспе­диции к кетам — зага­доч­ному народу Западной Сибири матросы, выса­живая нас с корабля на Енисее в полночь, по ошибке пере­вер­нули шлюпку (нас не отвя­зали от судна, а его винт работал). Я всплыл подо дном большой лодки и ощупывал его снизу, посте­пенно двигаясь в воде к борту, но все боясь расстаться с рюкзаком, тянувшим ко дну реки: в нем были карточки с кетскими словами, и сейчас своим видом напо­ми­на­ющие о тогдашнем одно­мо­ментном прибли­жении к смерти. Постав­лявший души мёртвых как пищу низвер­женной с неба Хоседэм кетский черный шаман, к кото­рому на остров Комса мы проби­ра­лись, веро­ятно, радо­вался нашей неудаче, если не тщился вызвать ее своими заклинаниями.
К чему я меньше был готов, это к опас­но­стям соци­альным, стоящим на дороге учёного. Но я читал уже об инкви­зиции и о горьких судьбах многих изоб­ре­та­телей. В тогдашнем сокра­щённом издании Рабле (как, впрочем, и в других книгах) я пробовал вник­нуть и в приме­чания, что-то пытаясь понять в его эпохе и подходя к книге скорее всерьёз как к исто­ри­че­скому свиде­тель­ству, хотя мне и нравился юмор Панурга. В то, что сейчас бы назвали смеховой куль­турой чело­века игра­ю­щего, а тогда мы попросту считали юмори­сти­че­ской лите­ра­турой, в чтение Авер­ченко и особенно Зощенко меня втяги­вали старшие брат и сестра, подтру­ни­вавшие над моей слегка — или доста­точно? — надутой детской учёно­стью и педантизмом.
Потом нача­лись (перед самой войной, в начале лета 1941 года) стихи и посте­пенно зато­пили всю жизнь.
Но здесь я меньше всего буду писать о том, что хотел выра­зить в стихах. Я обойду молча­нием кризисы моло­дости, да и после­ду­ющих лет, все то, что фило­софы назы­вают «я-пере­жи­ва­нием» (в бахтин­ском значении слова). Это было у многих, и не хочется повто­ряться. Я буду писать о выне­сенном наружу, об отно­ся­щемся к тем, кто на меня повлиял, о случив­шемся в мире, меня принявшем и вырас­тившем, том мире, который все еще меня терпит, хотя, говоря словами Пастернака:

Я послан Богом мучить
Себя, родных и тех,
Которых мучить грех.

БИБЛИОТЕКИ В МОЕЙ ЖИЗНИ

2
Я вырос среди книг. В самом бук-вальном смысле (от англий­ского book «книга» и от русского бук-инист). Отец был страстным книж­ником (я сам не так, меня зани­мает не книга, а ее содер­жание, и мои книги — следы моих занятий). В годы перед моим рожде­нием (я родился в 1 929 году) у отца были деньги: во МХАТе шёл его «Броне­поезд» и вышли уже первые собрания его сочи­нений. Он приходил в буки­ни­сти­че­ский магазин и просил прислать ему целиком «весь тот шкаф с книгами». Буки­нисты его хорошо знали и подби­рали то, что было ему по вкусу. Когда мы пере­ехали из купленной отцом избы, снесённой при рекон­струкции Старой Мещан­ской, в писа­тель­ский дом в Нащо­кин­ском пере­улке (потом улица Фурма­нова; и этот дом снесли, когда раковой опухолью по Приар­батью и Гого­лев­скому буль­вару располз­лись здания Пента­гона), в тот дом, где аресто­вали Мандель­штама и где жила вернув­шаяся из заклю­чения вдова Андрея Белого К. В. Бугаева (я позна­ко­мился с ней много позже, она лежала пара­ли­зо­ванная, но память оста­ва­лась чёткой), отцов­ские книжные полки стали продав­ли­вать не слишком прочные пере­крытия тогдашней стройки. Чтобы пол окон­ча­тельно не рухнул увезли грузовик книг. Отец потом жалел о довольно полном собрании мате­ри­алов по новейшей истории России; уцелевшие газеты первых лет рево­люции и другие издания я дал читать А. И. Солже­ни­цыну, когда он начал писать «Красное колесо». Но и оста­вав­шихся после вывоза на грузо­вике книг хватило потом на два огромных каби­нета в Москве и на даче и на шкафы в других комнатах. С частью книг отцу пришлось расстаться начиная с пред­во­енных лет, когда нужда выну­дила их прода­вать: его все меньше печа­тали, жить было не на что. Мама с утра преду­пре­ждала меня, что у него будет плохое настро­ение, опять нужно прода­вать книги. Из людей, живших торговлей книгами, я близко знал Кручёных, часто к отцу прихо­див­шего, особенно в годы войны (тогда за ужином у нас он меня поразил рассказом о том, как он себя поддер­жи­вает, разгрызая на завтрак кофейные зерна). Кручёных говорил, что жизнь состоит из двух половин: во время первой мы наде­емся поко­рить мир, а во второй пере­стаём быть Алек­сандрами Маке­дон­скими. Мне дове­лось его увидеть уже в этот второй период. От футу­ризма оста­ва­лась эксцен­трич­ность и резкость движений и слов. Ворвав­шись в мою комнату, где отец сложил пред­на­зна­ченные для продажи в музей Маяков­ского первые издания редчайших иллю­стри­ро­ванных стихо­творных сбор­ников десятых годов, Кручёных тут же распахнул форточку: «Что вы сидите без воздуха?!»
Когда мне было шесть лет, я заболел, меня не просто уложили, а привя­зали (за руки и за ноги) к постели, и очень надолго (счита­лось, что это — костный тубер­кулёз, оттого начальное школьное обра­зо­вание у меня было домашним, болезнь спасла меня от счаст­ли­вого детства совет­ских школь­ников). Возле моей кровати стала вырас­тать гора книг, с каждым месяцем меняв­шаяся. Что и о чем читать, выяс­ня­лось из разго­воров с отцом. Он сам читал очень много и быстро, эту черту я у него перенял. В своём эссе в сбор­нике «Всеволод Иванов — писа­тель и человек» я писал уже особо о широких научных инте­ресах отца, пред­опре­де­ливших мои ранние занятия. Приведу здесь только один пример.
Отец увле­кался чтением попу­лярных книг англий­ского астро­фи­зика Джинса, как и многие наши близкие знакомые, среди них Борис Пастернак, обсуж­давший со мной в последние годы своей жизни заме­чание Джинса о разре­жен­ности материи и роли пустоты в мире, и философ Валентин Ферди­нан­дович Асмус, в моем детстве много со мной возив­шийся (он, например, одолжил мне на лето свой теле­скоп). Отец и мне давал читать «Движение миров» и «Вселенную вокруг нас». В разго­ворах со мной он не раз возвра­щался к пора­зившей его мысли Джинса о значи­мости центра Галак­тики. Только в недавние годы подтвер­ди­лось, что в самом деле это одно из основных свойств Галактик: в их центрах сосре­до­то­чена масса незри­мого для нас тёмного веще­ства. Об этих новейших откры­тиях я читаю как о продол­жении моей беседы с отцом почти шести­де­ся­ти­летней давности. После разго­воров с отцом и В. Ф. Асмусом астро­номия и связанные с ней проблемы косми­че­ских полётов и внеземных циви­ли­заций стали очень меня зани­мать, я читал Циол­ков­ского и книгу Перель­мана о межпла­нетных путе­ше­ствиях даже с большим инте­ресом, чем «Аэлиту». Случайно сохра­ни­лась книжка о жизни на Марсе (тема, ставшая настолько попу­лярной, что ее высме­и­вали эстрад­ники). Там на каждой стра­нице есть сделанные мной в деся­ти­летнем возрасте заметки о том, что так бурно продол­жает обсуж­даться в связи с резуль­та­тами работы «Викингов».
Когда мне уже разре­шили двигаться, я проводил большую часть времени среди отцов­ских книг и неплохо их знал. Брат, обозлив­шись, как-то назвал меня «книжной крысой». Даже есте­ственные для парня воин­ственные инте­ресы (еще на Нащо­кин­ском наш сосед Матэ Залка, будущий генерал Лукач из Интер­на­ци­о­нальной бригады в Испании, научил меня стре­лять из револь­вера тайком от моей мамы, с ужасом потом от него узнавшей о мили­та­рист­ских успехах пяти­лет­него сына) претво­ри­лись в чтение спра­воч­ника военно-морских судов (я знал наизусть водо­из­ме­щение каждого линкора) и много­чис­ленных трак­татов по воен­ному делу, прежде всего Клау­зе­вица и Шлиф­фена. Меня увле­кала идея «Канн», то есть окру­жения войск против­ника, оттого я хорошо понял стра­те­ги­че­ский замысел Жукова, читая в газетах о Сталин­град­ском сражении и удив­ляясь тому, как он пере­играл немецких гене­ралов, не увидевших клас­си­че­скую шахматную позицию, подробно проана­ли­зи­ро­ванную в их же перво­классных учеб­никах (кстати, шахма­ти­стом я был очень плохим, проиграл множе­ство партий В. Шилову, буду­щему соби­ра­телю записей голосов русских поэтов, который терпе­ливо приходил играть со мной, пока я болел). «Войну и мир» я впервые читал, сверяя рассказ о напо­лео­нов­ских войнах с картой боевых действий.
С отцов­скими книгами связаны не только годы детских радо­стей по поводу недет­ского чтения. Из-за них пришло и ощущение большой потери, непроч­ности и хруп­кости нашей куль­туры и нашего знания. Значи­тельная часть библио­теки (в том числе собрание книг по истории право­славной церкви, связанное с работой отца над романом «Кремль») сгорела во время войны на даче в Пере­дел­кине в Городке писа­телей. Дача была занята нашими воен­ными, штабная девица вклю­чила элек­тро­прибор (утюг, наверно) и уехала в Москву. Когда мы верну­лись из эваку­ации весной 1943 года, на месте большой сожжённой дачи на кирпичах фунда­мента еще валя­лись обго­ревшие кожаные пере­плёты многих старинных русских изданий (у отца была большая их коллекция).
С тех пор пожар библио­теки, повто­рение древней Алек­сан­дрий­ской ката­строфы, пресле­дует меня как врубе­лев­ский демон, как образ апока­лип­ти­че­ского буду­щего. Когда ждёшь несча­стий, они случа­ются. Я очень любил библио­теку Академии наук в Ленин­граде, всегда в ней зани­мался, приезжая в этот город, для меня многие годы вопло­щавший вечно к себе манящее совер­шен­ство (разу­ме­ется, не в архи­тек­туре здания библио­теки, доста­точно урод­ли­вого). Особенно мне памятно лето, когда в Ленин­граде проис­хо­дила очередная Между­на­родная встреча асси­рио­логов, отме­ченная докладом Шмандт-Бессера, заме­ча­тельной иссле­до­ва­тель­ницы абстрактных симво­ли­че­ских фигурок, на заре древ­не­во­сточной циви­ли­зации приме­няв­шихся для учёта: по ее мысли, из них произошло письмо. В пере­рывах между засе­да­ниями я зани­мался токар­скими текстами VIII в. после P. X. из Китай­ского Турке­стана (в их языке обна­ру­жено свиде­тель­ство самых далёких миграций индо­ев­ро­пейцев на Восток, отчего я ими давно заин­те­ре­со­вался). Из изуми­тель­ного собрания бывшего Азиат­ского музея на Двор­цовой набе­режной, где в Инсти­туте восто­ко­ве­дения хранятся еще неиз­данные буддий­ские токар­ские тексты (впервые их нашёл сто лет назад русский консул в Кашгаре Петров­ский, а потом несколько специ­альных экспе­диций), я приходил в библио­теку Академии наук и читал старые журналы, позво­лявшие мне понять, как — с трудом и ошиб­ками — дела­лись первые попытки дешиф­ровки этих текстов. Давно не было чувства настолько полного погру­жения в самый ход науч­ного познания. А следу­ющий раз я приехал в Ленин­град­ский универ­ситет оппо­нентом на защите диссер­тации об этрус­ских надписях, над толко­ва­нием которых я бьюсь уже несколько деся­ти­летий. Не зная о пожаре в библио­теке, я оказался в ее здании, когда оно еще дыми­лось. Я вдохнул в себя этот чад и горький запах, сразу напом­нивший пере­дел­кин­ские обго­релые пере­плёты. Оттого когда я в первый раз читал по-итальянски «Имя розы» Умберто Эко и потом пере­чи­тывал русский перевод, к журнальной публи­кации кото­рого писал преди­словие, сцена пожара в библио­теке была мне особенно тягостна. Во мне нет пиро­мании моего покой­ного друга Андрея Тарков­ского, норо­вив­шего в каждом фильме что-нибудь сжечь: если не чело­века, то корову или, по меньшей мере, дом. Пред­став­ление об огне, пожи­ра­ющем книгу, из самых для меня мучи­тельных. Насколько прак­тичнее был предмет моих много­летних занятий — клино­писная древ­не­во­сточная глиняная книга, от огня только укреп­ляв­шаяся. При мне приезжий асси­риолог убеждал сотруд­ников Пушкин­ского музея изоб­ра­зи­тельных искусств поли­зать одну из храня­щихся там во множе­стве драго­ценных старо-асси­рий­ских глиняных табличек, чтобы убедиться, сколько в ней соли. Рядом с музеем сделали водный бассейн, влаж­ность повы­си­лась, таблички могут разру­шиться. По словам асси­рио­лога, спасти их может только пожар (если не делать специ­альных печей для обжига, как в Британ­ском музее).

3

Москов­ские библио­теки были главным содер­жа­нием жизни в универ­си­тет­ские годы и весь следу­ющий отрезок времени, посвя­щённый лекциям и науке. В Ленин­скую библио­теку, тогдашний наш клуб, воспетый в романе Пяти­гор­ского «Фило­софия одного пере­улка», попасть было трудно, с утра надо было зани­мать очередь, зато сколько нового узна­ва­лось сразу как входишь в зал; особенно вдох­новлял список текущих иностранных поступ­лений (даже в самые гнусные годы оста­вав­шийся обширным). Именно с Ленин­ской библио­текой уже в ту пору, когда я мог зани­маться там в более удобном научном зале, связана занятная история, объяс­нения которой у меня пока нет. Я доде­лывал большую работу о культе близ­нецов в Африке для ленин­град­ского «Афри­кан­ского сбор­ника». Приме­ни­тельно к отдельным племенам, странам, группам языков на эту тему писали многие. Мне нужно было успеть к опре­де­лен­ному сроку, а труд­ность была в огра­ни­чении числа книг и журналов, которые можно было в Ленинке зака­зать за один раз. С грустью размышляя о том, что это меня тормозит, я случайно взглянул на стопку книг, лежавшую на полке рядом с моими. Они были приго­тов­лены для другого чита­теля, чей номер билета следовал за моим, оттого книги были рядом. Все они были на нужную мне тему. Я дого­во­рился, чтобы мне их дали. Пока я их читал, зака­завший их чита­тель не приходил. На следу­ющий день и моя, и соседняя стопка обно­ви­лись, обра­до­ванный помощью неиз­вест­ного, продол­жав­шего зака­зы­вать необ­хо­димые мне издания, я работал все быстрее. Так длилось неделю, пока я не закончил статью и не отослал ее в срок в Ленин­град. Я так и не узнал, кто был моим помощником.
Когда я писал канди­дат­скую диссер­тацию, в один день прихо­ди­лось иногда обойти несколько библиотек, нужные иностранные книги, сбор­ники и журналы были по ним рассеяны. Мне помо­гало имя отца. Удава­лось открыть абоне­мент на него, и тогда можно было брать книги домой и продол­жать зани­маться ночью, когда чита­тель­ские залы не работают.
В шести­де­сятые годы и книги, и люди, мне близкие, были сосре­до­то­чены в Инсти­туте восто­ко­ве­дения, в каби­нете Ю. Н. Рериха, который до того был моим учителем тибет­ского языка. Он сочув­ствовал мне и В. Н. Топо­рову, помог нам издать наш очерк санскрита, вызы­вавший у началь­ства сомнение своей струк­ту­ральной ориен­та­цией. Этот тихий воспи­танный человек умел доби­ваться своего. Помню, как на открытии выставки картин своего отца Юрий Нико­ла­евич, гово­ривший с индий­ским послом К. Меноном, прервал беседу и участ­ливо расспра­шивал меня о судьбе нашей руко­писи. Ю. Н. Рерих умер вскоре после возвра­щения из Индии в Россию. Сердце не выдер­жало непри­вычных волнений совет­ской жизни, особенно обманов и лжи по поводу так и не открыв­ше­гося музея его отца. Полотна, приве­зённые им для этого музея, разбро­сали по разным картинным гале­реям страны, что и было главной причиной сердеч­ного приступа у Юрия Николаевича.
После смерти Ю. Н. Рериха все его книги соста­вили библио­теку каби­нета его имени, где зани­ма­лись его ученики и сотруд­ники. Там я нашёл все мне нужное для нескольких работ, отно­сив­шихся к языкам и истории Бактрии, Китай­ского Турке­стана и сопре­дельных обла­стей Центральной Азии. В книге «Чет и нечет» я писал о частной библио­теке как непо­сред­ственном продол­жении мозга чело­века, как бы его части. Зани­маясь в каби­нете Рериха, я продолжал общаться с Юрием Нико­ла­е­вичем и после его смерти самым прямым образом: он говорил со мной подбором книг на разных восточных и западных языках. Его буддий­скому сознанию эта мысль была бы близка.
Неко­торые другие хорошие мои знакомые тоже сохра­ни­лись в сово­куп­но­стях своих книг. Я вспо­минаю собрание русских поэтов И. Н. Роза­нова, необы­чай­ного энту­зи­аста изучения стихов, когда-то моему отцу и мне пока­зы­вав­шего свои сокро­вища. Когда умер отчим моей мамы, историк права Борис Иванович Сыро­мят­ников (он участ­вовал в 1917 году в пред­пар­ла­менте как кадет; о его воин­ству­ющем отри­цании боль­ше­виков у нас дома было принято гово­рить с юмором, цити­ро­вали его слова: «в их метро я ездить не буду»), книжные мага­зины по цензурным причинам отка­за­лись купить неко­торые из фило­соф­ских книг, ему принад­ле­жавших. Их отдали мне. Так, совсем молодым я узнал о Бердяеве, С. Булга­кове и особенно о Шестове, кото­рого не устаю пере­чи­ты­вать. Многие годы он был для меня образцом неза­ви­си­мого скеп­ти­че­ского мысли­теля, склон­ного к сомнению (таких нам в России недо­стаёт, недаром столько людей без пере­садки попали из комму­низма в право­славие, лишь бы запол­нить вакуум).
Библио­теки распо­ла­гают думать о жизни и смерти. Ко мне попа­дали книги, как части души, таких людей, погибших в сталин­ское время, как философ Г.Г. Шпет. Один мой друг с мате­ма­ти­че­ским уклоном посмотрел на мои книги на даче в Пере­дел­кине (он не знал, что это только часть библио­теки, теперь разбро­санной по разным домам, странам и конти­нентам) и заметил с явным укором, что, когда он их пере­считал грубо (помножив число полок на число книг на каждой полке в среднем), их оказа­лось гораздо больше, чем я смогу прочи­тать за жизнь. Он не принял во внимание, кроме всего прочего, того, что фило­логи поль­зу­ются слова­рями, грам­ма­ти­ками, да и старыми текстами особым образом: к одному месту мы обра­ща­емся так часто, что зазуб­ри­ваем его наизусть неза­метно для самих себя, а другие стра­ницы не раскры­ваем вообще.
Я всегда близко знако­мился, как с домо­чад­цами или с соба­ками, с книгами своих друзей настолько, что меня раздра­жало, если что-нибудь пере­став­ля­лось на полках. Но я зани­мался и древними част­ными библио­те­ками, например, асси­рий­скими. В них перед гибелью культур Месо­по­тамии не было никакой худо­же­ственной лите­ра­туры, одни гадания о будущем, и всегда с песси­ми­сти­че­скими отве­тами. Дурные пред­ска­зания оправ­да­лись. Не правда ли, поучи­тельно? Нетрудно накли­кать беду. Продол­жать своё дело сложнее.
За несколько тысяч лет библио­теки и архивы очень мало изме­ни­лись. Уже в древней Эбле (город с семит­ским насе­ле­нием в Северной Сирии, где двадцать лет назад нашли самый большой архив Древ­него Востока) за четыре с поло­виной тыся­че­летия до нас обожжённые глиняные клино­писные книги лежали на дере­вянных полках так, как теперь печатные издания в научном зале бывшего Румян­цев­ского музея, то есть Ленин­ской библио­теки. За три тысячи лет мы неда­леко ушли и от изоб­ре­тён­ного тогда алфа­вит­ного способа упоря­до­чи­вания книг. Я очень давно стал заду­мы­ваться о более совер­шенных способах пред­став­ления знаний. Моим размыш­ле­ниям на эту тему способ­ство­вала работа в Лабо­ра­тории элек­тро­мо­де­ли­ро­вания. Ее заве­ду­ющий талант­ливый инженер Гутен­махер думал о приме­нении компью­теров (как тогда громоздко гово­рили, «элек­тронных вычис­ли­тельных машин», сокра­щённо ЭВМ) с очень большой быст­ро­дей­ству­ющей памятью. Мой друг мате­матик В. А. Успен­ский и я начали рабо­тать в этой лабо­ра­тории в 1957 году. Не состоя в штате, я заве­довал там небольшой группой линг­ви­стов. В том же году на сове­щании о будущих «инфор­ма­ци­онных машинах» (сейчас бы их окре­стили еще более расплыв­чато в терминах искус­ствен­ного интел­лекта) я читал доклад о прин­ципах постро­ения компью­терных хранилищ знаний, через год напе­ча­танный по-русски, а потом дважды по-английски и по-китайски.
Тогда это было еще утопией, но первые (пока очень робкие) шаги в исполь­зо­вании компью­теров в библио­теках (преиму­ще­ственно только для авто­ма­ти­заций ката­логов) и, главное, в уста­нов­лении связей между ними стали делаться в мире везде, кроме нашей страны. Отста­вание было большим. Меня это настолько забо­тило, что я включил соот­вет­ству­ющий пункт в свою изби­ра­тельную программу на депу­тат­ских выборах весной 1989 года. Надежда чего-то добиться в этой области не поки­дала меня и тогда, когда я осенью того же года поддался на уговоры своего покой­ного друга о. Алек­сандра Меня и неко­торых сотруд­ников Библио­теки иностранной лите­ра­туры, которые убеж­дали меня выста­вить свою канди­да­туру при выборах ее дирек­тора. За четыре года, что я был дирек­тором этой библио­теки (до осени 1993 года), мне мало удалось сделать для вопло­щения замыслов компью­терной энцик­ло­педии. Пока речь идёт обычно только о замене чело­ве­че­ской работы компью­тером по отно­шению к тради­ци­онным, веками сложив­шимся способам упоря­до­чить списки книг. Еще далеко до того, чтобы пере­дать компью­терам весь запас наших знаний и даже пору­чить им поиск выводов из уже извест­ного, как это нам мечта­лось в лабо­ра­тории Гутен­ма­хера (машинные дока­за­тель­ства теорем пока мало инте­ресны). Я все еще не теряю надежды на то, что эта задача, как и другие, с ней связанные опыты соеди­нения разных обрывков нам мере­щив­ше­гося целого — науки и куль­туры как един­ства, — веро­ятно, будет осознана как перво­сте­пенная в будущем веке.
Я впервые попал в Библио­теку иностранной лите­ра­туры еще в студен­че­ские годы, а потом часто, почти ежедневно зани­мался в ней, когда был аспи­рантом. Это было одно из главных книжных окон в Европу. По абоне­менту отца я брал книги домой из книго­хра­ни­лища, поме­щав­ше­гося в здании церкви в самом центре Москвы (по сосед­ству с домом К. Чуков­ского, кото­рого я там встречал). Тогда библио­текой заве­до­вала осно­вавшая ее в начале двадцатых годов Марга­рита Ивановна Рудо­мино; ее имя библио­тека теперь носит (это одно из немногих дости­жений времени моего дирек­тор­ства). Рудо­мино с самого начала встре­чала почти непре­одо­лимые труд­ности. Расска­зы­вают,’ например, что ее вместе с книгами выселял нарком просве­щения Луна­чар­ский. Его жена бале­рина Розе­нель захо­тела жить в поме­щении библио­теки и, по слышан­ному мной рассказу, запу­стила в стену комнаты блюдом с пода­ренной ей свежей клуб­никой, когда ее просили повре­ме­нить с пере­ездом. Но М. И. Рудо­мино умела выхо­дить из трудных поло­жений и за полвека своего управ­ления библио­текой собрала несколько милли­онов хороших изданий. Она построила для библио­теки удобное новое здание, откуда Рудо­мино вытес­нила дочь премьера Косы­гина, захо­тевшая занять ее место: продол­жа­тель­ницы дела Розе­нель были более удач­ливы. Я позна­ко­мился с Рудо­мино до этого, в тяжёлые годы, когда она помо­гала многим, кому по анкетным причинам трудно было устро­иться на работу. Уже дирек­тором я вместе с моей заме­сти­тель­ницей и помощ­ницей Е. Ю. Гени­евой (теперь меня заме­нившей в этой долж­ности) успел побы­вать у Рудо­мино перед самой ее скоро­течной болезнью и смертью. Мы зару­чи­лись ее поддержкой наших замыслов.
Основное, что за последние годы удалось сделать для библио­теки, — продол­жить попол­нять ее фонды, несмотря на оску­дение госу­дар­ственных субсидий. Самый богатый дар мы полу­чили от амстер­дам­ской Библио­теки герме­ти­че­ской фило­софии. С этим заме­ча­тельным книжным собра­нием и его осно­ва­телем Ритманом мы позна­ко­ми­лись доста­точно случайно. Уже после моего избрания дирек­тором библио­теки я в феврале 1990 года читал лекции по русской поэзии начала XX века в Амстер­дам­ском универ­си­тете. Амстердам — город книжных мага­зинов. Я давно научился тому, что буки­нист может заме­нять библио­те­каря; в студен­че­ские годы, когда денег на покупку книг было мало, я часто проста­ивал у прилавка в почти всегда пустой Акаде­мкниге, читая новые издания. В Амстер­даме я погру­зился в богат­ства его книж­ного мира, сопер­ни­чав­шего с музеем, где можно было лист за листом доста­вать из папок и разгля­ды­вать гравюры Рембрандта. Один из буки­ни­сти­че­ских мага­зинов по сосед­ству со зданием славян­ского факуль­тета универ­си­тета отли­чался хорошим подбором оккультных сочи­нений. Я разго­во­рился с хозя­ином, и он сказал мне, что еще больше я найду в специ­альной библио­теке, этому пред­мету посвя­щённой. На канале Бломен грахт рядом с музеем Анны Франк ее мне помогла разыс­кать библио­те­карь славян­ского факуль­тета, с которой мы к тому времени подру­жи­лись. Я ходил зани­маться в Библио­теку герме­ти­че­ской фило­софии регу­лярно. Меня давно инте­ре­совал англий­ский философ начала XVII века Роберт Фладд, придворный врач англий­ского короля, изда­вавший свои обширные латин­ские трак­таты в Германии. Читая эти старо­пе­чатные тома в собрании Ритмана, я снова убеж­дался в том, как научно-техни­че­ский пере­ворот XVII века связан с пред­ше­ство­вавшей ему мисти­че­ской пред­на­укой. Я уже дога­ды­вался об этом раньше по своим заня­тиям фило­ло­ги­че­скими, исто­ри­че­скими и фило­соф­скими трудами Ньютона. Их до сих пор не полно­стью напе­ча­тали и мало изучали (исклю­че­нием 50 лет назад — задолго до недавних специ­альных книг на эту тему — явилась статья нашего учёного-энцик­ло­пе­диста С. Я. Лурье, егип­то­лога, иссле­до­ва­теля мифа об Эдипе, исто­рика античной мате­ма­тики, чьим «Письмом грече­ского маль­чика» я зачи­ты­вался в детстве). А на самом деле можно пока­зать, что, вопреки обще­при­ня­тому, два аспекта занятий Ньютона — физи­че­ский и исто­рико-бого­слов­ский — не проти­во­стояли, а помо­гали друг другу; напомню, что он первым исполь­зовал даты солнечных затмений для проверки библей­ской хроно­логии, доказав ее досто­вер­ность. Амстер­дам­ские чтения открыли мне, насколько фило­соф­ская терми­но­логия другого зачи­на­теля совре­мен­ного мате­ма­ти­че­ского знания — Лейб­ница уходит корнями в оккультную традицию. Из последней, в част­ности, им заим­ствован термин «монада» и отчасти самое это понятие основной замкнутой единицы, нужной для описания вселенной. Неверно было пред­по­ло­жение, будто научно-техни­че­ская рево­люция нача­лась с того раци­о­на­ли­сти­че­ского пере­хлёста, которым в следу­ющем веке горди­лось Просве­щение. Наоборот, на примере тех, кто первым основал это движение, — Ньютона и Лейб­ница — мы видим и роль ирра­ци­о­наль­ного начала. Ритман позна­комил меня с буки­ни­стом, помо­гавшим ему созда­вать его библио­теку. У того в книжном мага­зине три этажа. Наш разговор начался на верхнем этаже, где собраны драго­ценные редкие издания, под стать томам библио­теки Ритмана. На втором этаже — совре­менная лите­ра­тура, иссле­ду­ющая гности­цизм и его ответв­ления. На первом этаже — пустяки на потребу широкой публике. Эти три этажа есть не только в амстер­дам­ском книжном мага­зине, но и во всей этой области оккультных занятий, сейчас и у нас ставшей попу­лярной. Из них мы часто знаем только первый. Буки­нист подо­брал хорошую коллекцию (преиму­ще­ственно книг со второго этажа, в России в недавнее время мало­из­вестных) общей стои­мо­стью в сто тысяч долларов. Ритман подарил ее нашей библиотеке.
Между нашими библио­те­ками завя­за­лись тесные отно­шения. Весной 1993 года мы устроили вместе с другими боль­шими библио­те­ками России и ритма­нов­ской Библио­текой герме­ти­че­ской фило­софии совместную выставку. Она была посвя­щена пяти­сот­летней истории гности­че­ских иссле­до­ваний в Европе и связанным с ними изда­ниям москов­ского розен­крей­це­ров­ского кружка последней четверти XVIII века. Тираж неко­торых из этих русских книг был истреблён (сожжён — опять же старая моя травма!) в годы перед арестом Нови­кова, но считанные их экзем­пляры оста­лись, и впервые после стольких лет офици­альных и фашист­ских поно­шений масон­ства можно было пока­зать им достиг­нутое всем инте­ре­су­ю­щимся (их было не очень много). Я увле­кался Нови­ковым и его журна­лами в первые универ­си­тет­ские годы. Когда я писал преди­словие к ката­логу выставки, мне удиви­тельно было снова увидеть, как много могут сделать несколько одарённых русских людей за короткий им отпу­щенный срок и как безжа­лостно все их начи­нания пресе­ка­ются властями. И все же сделанное сохра­ня­ется и рано или поздно (но иногда спустя целых два века, как в случае пере­водов мистика Я. Беме, сделанных розен­крей­цером Гама­леей) доходит до исследователей.
За время моих поездок за границу, ставших возмож­ными после реформ, нашлись и другие иностранные библио­теки, которые вызва­лись нам помочь. Директор библио­теки Техни­че­ского универ­си­тета Берлина (тогда еще Запад­ного, хотя стена уже была разру­шена) пред­ло­жила мне отобрать для нашей библио­теки все нужные нам книги из огром­ного собрания дубли­катов прекрасных изданий преиму­ще­ственно 20-х годов нашего века. Я работал там целый день, мы вдвоём с дирек­тором Берлин­ской библио­теки, не затрудняя ее сотруд­ников, дружно пере­ка­ты­вали нагру­женные мной тележки с книгами. К концу дня я вспомнил, что, таская толстые порт­фели, я часто думал: фило­логия (да и другие гума­ни­тарные науки, без книж­ного осна­щения немыс­лимые) — это прежде всего физи­че­ский труд
Не буду дальше удли­нять пере­чень наших благо­де­телей. Самым главным дости­же­нием была бесплатная «книжная помощь» России, орга­ни­зо­ванная англий­скими изда­тель­ствами и лондон­ской филан­тро­пи­че­ской орга­ни­за­цией «Сигналы», избравшей меня своим пред­се­да­телем. В общей слож­ности несколько сот тысяч (всего пред­по­ла­гался целый миллион) новых книг было послано безвоз­мездно Библио­теке иностранной лите­ра­туры и через неё другим библио­текам России, в том числе и таким провин­ци­альным храни­лищам книг, где до того было очень мало лите­ра­туры на иностранных языках или она просто отсут­ство­вала. И наши библио­те­кари труди­лись само­от­вер­женно, а высо­ко­по­став­ленные чинов­ники (как тогдашний министр куль­туры Губенко, на кото­рого мне пришлось по этому поводу наорать самым неци­ви­ли­зо­ванным образом) не помо­гали, а то и мешали в орга­ни­зации пере­возок, которые были нашей частью всего дела.
Работая дирек­тором библио­теки, я столк­нулся с такими сторо­нами нашей жизни, которые иначе бы мне не откры­лись. Когда я приступил к своим обязан­но­стям, партия еще была у власти. О неот­ложных делах пришлось гово­рить с секре­тарём райкома партии Жуковой. Когда я сказал ей, что библио­теке не хватает места, а многие соседние дома на Улья­нов­ской улице пустуют, она отозва­лась: «А вы запла­тите валютой, дадим вам дом». Я встречал и таких чинов­ников, которые пыта­лись отнять у библио­теки ей принад­ле­жащие здания, отдав их мошен­никам. Передо мной прохо­дили разные действу­ющие лица. Одни, как патриарх Алексий, пере­давший библио­теке во временное поль­зо­вание один из принад­ле­жавших церкви домов на Улья­нов­ской улице (за это мы обяза­лись его реста­ври­ро­вать, и уже это дела­ется), нам охотно помо­гали, другие, как секре­тарь райкома Жукова, с нами враж­до­вали (эта же Жукова пыта­лась поме­шать присво­ению библио­теке имени Рудо­мино). Был и помощник район­ного проку­рора, заду­мавший по чьим-то доносам (и, как он говорил, по распо­ря­жению Гене­раль­ного Проку­рора Степан­кова) завести на меня уголовное дело и вызвавший меня для допроса.
Когда я только разду­мывал, принять ли пригла­шение рабо­тать в библио­теке, меня отго­ва­ри­вала Т. Б. Князев­ская, знавшая меня по Совету мировой куль­туры Академии наук (я ведал там Комис­сией по комплекс­ному изучению твор­че­ства). Она мне гово­рила: «Вы согла­си­тесь, а в библио­теке протечёт крыша, и вы должны будете зани­маться этим, а не наукой». Редко плохие прогнозы бывают настолько точными.
В первый же день моего дирек­тор­ства пришлось зани­маться протёкшей крышей и уволь­нять хозяй­ствен­ника, за это ответ­ствен­ного (кстати, потом крыша не проте­кала; если поль­зо­ваться модным жаргоном, «крыша поехала» позднее у наших началь­ников, пере­ставших помо­гать куль­туре). Может быть, в этом и состоит охрана куль­туры: не рито­ри­че­ский зажжённый свет, уносимый в глубину пещеры от грядущих гуннов, а забота о крыше, чтобы не проте­кала? Все эти годы мы зани­ма­лись спасе­нием накоп­лен­ного Рудо­мино досто­яния. Оказа­лось, что сделать можно много. Это был как бы семинар по исто­ри­че­скому опти­мизму, совсем не в духе времени.
Начиная с 1990 года я связан и с другим большим мировым книго­хра­ни­лищем — Библио­текой Конгресса в Вашинг­тоне. Ее дирек­тором несколько лет назад стал Джеймз Биллингтон, известный знаток истории русской куль­туры, автор книги «Икона и топор» (я ее посто­янно реко­мендую своим студентам, когда читаю им лекции с обзором тысячи лет русской куль­туры, а в нашей офици­альной совет­ской печати в своё время за неё Биллинг­тону доста­лось). Мы с ним подру­жи­лись еще в шести­де­сятые годы, когда он провёл в Москве несколько месяцев. Мы позна­ко­ми­лись на кухне у Н. Я. Мандель­штам (тогда я бывал у неё очень часто, встречая там друзей: прекрас­ного худож­ника В. Вейс­берга, писа­теля В. Шала­мова, поль­ского манде­лы­шта­мо­веда Р. Пшибыль­ского) и потом много раз виде­лись у неё и у меня дома. Джеймз Биллингтон пригласил меня войти в состав Совета учёных Библио­теки Конгресса. Там я увидел впервые физика Янга, чьи работы о симметрии (напи­санные в соав­тор­стве с другим нобе­лев­ским лауре­атом — Ли), в том числе и связанные с тради­ци­он­ными китай­скими пред­став­ле­ниями о ней, произ­вели на меня большое впечат­ление в моло­дости, и с тогдашним дирек­тором Париж­ской наци­о­нальной библио­теки, видным пред­ста­ви­телем школы «Анналов» Леруа Ладюри, неко­торые мысли кото­рого, изло­женные в книге «Терри­тория исто­рика», задолго до нашего знаком­ства натолк­нули меня на занятия связью древних эпидемий с другими исто­ри­че­скими процес­сами (в част­ности, индо­ев­ро­пей­скими пере­се­ле­ниями, пути которых я тогда пытался открыть вместе с Т. Гамкре­лидзе). По пред­ло­жению Янга Совет учёных, объеди­ня­ющий специ­а­ли­стов в разных обла­стях, на своих засе­да­ниях обсуждал программу конфе­ренций, которая подвела бы итоги закан­чи­ва­ю­ще­гося века. В каче­стве первого опыта было устроено осенью 1991 года совместное обсуж­дение с япон­скими учёными проблем этни­че­ских различий в совре­менном мире. Мне и моему давнему другу Иосифу Брод­скому, в тот год бывав­шему в Вашинг­тоне в каче­стве амери­кан­ского поэта-лауреата, дове­лось гово­рить о ситу­ации в разва­лив­шемся СССР.
О судьбах Россий­ской империи и ее куль­тур­ного наследия я много думал и позже, когда в марте-апреле 1994 года ежедневно работал в Библио­теке Конгресса, помогая ее сотруд­никам гото­вить выставку, приуро­ченную к 200-летию русской Право­славной церкви на Аляске (в конце сентября во время встречи Ельцина с Клин­тоном оба прези­дента ее откры­вали, а мне пришлось ее им пока­зы­вать). В библио­теке хранится огромный архив этой церкви, каса­ю­щийся всей епархии: Аляски, Алеут­ских островов и Курил. В этом архиве и в архиве Юдина в той же библио­теке я нашёл любо­пытные свиде­тель­ства и стати­сти­че­ские данные о «мохнатых курильцах» — айнах, живших в конце XVIII и в XIX в. на Куриль­ских островах вместе с эски­мо­сами, алеутами и русскими; японцы, уже начавшие спор с русскими за острова, упоми­на­ются только в этой связи. Я давно инте­ре­со­вался удиви­тельно свое­об­разным айнским языком, хранящим, как и япон­ский язык, следы взаи­мо­дей­ствия с насе­ле­нием более южных островов Тихого океана (когда-то мне посчаст­ли­ви­лось купить айнский словарь, состав­ленный русским врачом Добро­твор­ским на Саха­лине, где после 2-й мировой войны айны исче­зают). Из-за этого, попав в 1992 году в Японию, я просил меня повезти на Хоккайдо. После долгих розысков, поко­лесив по острову, в доме для преста­релых я отыскал старуху, испол­нившую для меня несколько айнских тради­ци­онных песен и просившую наве­стить ее еще раз: «Я знаю, что ты изда­лека, но поста­райся еще прие­хать. Здесь кругом одни японцы, а тебе я могу спеть на своём языке». Судя по прочи­танным мной в аляс­кин­ском архиве записям священ­ников, в сере­дине прошлого века на Курилах айны хорошо пони­мали по-русски. А теперь хотя бы один русский пыта­ется разо­браться в почти вымершем айнском языке (у меня есть выве­зенное из Японии собрание айнских магни­то­фонных записей).
Для меня особенно инте­ресны доку­менты архива Аляс­кин­ской церкви, каса­ю­щиеся пере­водов библей­ских текстов на туземные языки. Многие пере­воды были изданы в Петер­бурге главным образом благо­даря неуто­мимой деятель­ности выда­ю­ще­гося орга­ни­за­тора всей этой пере­вод­че­ской работы епископа Иоанна (Инно­кентия) Вени­а­ми­нова, который сам в совер­шен­стве изучил алеут­ский язык и написал прекрасную его грам­ма­тику, а также своё изло­жение христи­ан­ской веры по-алеутски. В доку­ментах архива выра­жена воля этого чело­века, повли­яв­шего на судьбы всего края, который стал меняться в сторону сосу­ще­ство­вания разных языков и культур. Начатое по его же замыслу препо­да­вание в церковно-приход­ских школах успешно велось на алеут­ских диалектах, аляс­кин­ском эски­мос­ском и тлин­кит­ском (амери­кан­ский индей­ский язык, русскую грам­ма­тику и словарь кото­рого тоже написал и напе­чатал Вени­а­минов), русском и церков­но­сла­вян­ском (он и до сих пор в этих краях сохра­ня­ется в бого­слу­жении). Алеуты - мужчины почти все стано­ви­лись грамот­ными. Пере­вод­чики на алеут­ский язык были в своём боль­шин­стве священ­ни­ками из креолов (так тогда на офици­альном языке по-русски назы­вали детей, родив­шихся в первом поко­лении от смешанных браков русских с алеут­ками). Из них наибольший интерес у меня вызвал священник Нецветов, человек больших линг­ви­сти­че­ских способ­но­стей (о них говорят не только его пере­воды на алеут­ский, но и состав­ленный им алеут­ский словарь, пока еще неиз­данный). По мате­ри­алам архива можно соста­вить себе пред­став­ление о его мучи­тельно трудной жизни на Крайнем Севере. Особенно увле­ка­тельны днев­ники священ­ников-креолов. В них я читал, например, о покло­нении алеутов мумиям их предков (обычай, как и неко­торые другие детали туземных обрядов Севера, напо­ми­на­ющий о более известных краях Нового Света, пуэбло и перу­ан­ских инках). Мне было инте­ресно восста­но­вить и библио­теку Нецве­това по сохра­нив­шимся книгам и спискам зака­занной им лите­ра­туры. Занятия рекон­струк­цией частной библио­теки священ­ника-креола, жившего больше ста лет назад, продол­жали инте­ресы всей моей жизни. А когда я вспомнил, что моего отца, в начале 20-х годов по вызову Горь­кого прие­хав­шего из Сибири в Петро­град, принявшие его там в свою семью писа­тели — «Сера­пи­о­новы братья» назвали «Братом-Алеутом», я понял, что мой жизненный круг замкнулся.