Мой старый москов­ский друг мог пить и дура­читься с большим пони­ма­нием дела. С тем же великим пони­ма­нием, с которым он говорил о фило­логии, мировой лите­ра­туре и прочей куль­туре. Совместная любовь к алко­голю и путе­ше­ствиям поро­дила наш союз. Торо­пецкий говорил на пяти или шести языках более или менее бегло, но порту­галь­ский в этот список, к сожа­лению, не входил. Поэтому спра­ши­вать дорогу до отеля в узких лисса­бон­ских пере­улках мы даже и не пыта­лись. Бежали. Вернее мета­лись. Я в ужасе, он в отча­янии, что наша заме­ча­тельная вылазка в Порту­галию закан­чи­ва­ется так сокрушительно.
Мне необ­хо­димо быть в Берлине. Сегодня. Сейчас. Сию минуту. Послать бы себя элек­тронной почтой…
Колики в боку от быст­рого бега, пот, моё лицо пурпур­ного цвета, расте­рянная физио­номия Торо­пец­кого при прощании, - и вот я уже откаш­ли­ваюсь в такси по дороге в аэро­порт Лисса­бона. Сметая со своего пути порту­гальцев, что-то вежливо жужжащих, рвусь к стойке и несусь с победой дальше на последний рейс. Пока в Барсе­лону, а оттуда первым утренним само­лётом в Берлин. Быстрее только силой мысли и невоз­можным чудом.
Барсе­лона встре­тила привычным влажным теплом, окутала, успо­коила: „Всё будет хорошо, выдохни.“ Стюар­дессы ласково, почти по-домаш­нему выпро­ва­жи­вали в ночной город пасса­жиров последней лета­ющей машины. Аэро­порт гото­вился ко сну, позё­вывая то там то сям гасну­щими лампами над стой­ками регистрации.
Первым делом найти источник элек­тро­энергии для един­ствен­ного моста, соеди­ня­ю­щего меня сейчас с Берлином. Кто думает, что это просто, тот не искал розетки в аэро­порту. Моя спаси­тель­ница нахо­ди­лась в туалете почти под рако­виной. Ничего, не страшно, ночью там будет безлюдно и, надеюсь, пол помоют.
Пооче­редно и последние кафе нервно закры­ва­лись, лязгая всевоз­мож­ными устрой­ствами, отго­ра­жи­ваясь от празд­но­ша­та­ю­щихся пасса­жиров. Осевшие на ночь сбива­лись в тёмные кучки, двига­лись не глядя друг на друга. Все мы, как зомби, медленно ползли, еле пере­двигая ноги к островкам света, музыки и запаха пищи.
Кола, побольше колы, кофе и гамбургер под оглу­ша­ющую попсу, самое то, что надо, чтобы не спать. Ближе к двум часам ночи во всём здании аэро­вок­зала гремел и сиял только красно-жёлтый островок Макдональдса.
Неиз­бежно и отсюда нужно буквально выме­таться - работник с опухшим лицом подгонял последних заси­дев­шихся, шоркая шваброй по полу.
И вот он огромный стек­лянный терминал, с рядами неудобных кресел, где кое-где крючатся в самых неве­ро­ятных позах тела. Иду на свет в конце зала к моей элек­тро­спа­си­тель­нице на полу туалета, а за моей спиной жужжа отклю­ча­ется сегмент за сегментом последнее осве­щение, погружая зал в полную темноту. Жутко необы­чайно, я прибавляю шаг, пытаясь опере­дить темноту, в животе холодеет.
Уже сидя в туалете на полу, привя­занная коротким теле­фонным кабелем к розетке, читаю последние сооб­щения, реву в голос, никто не услышит. Поло­жить телефон на пол я не могу, до рако­вины надо мной кабель не дотя­ги­ва­ется, оста­вить его здесь я тоже не могу и очень хочется свалиться прямо здесь от усталости.
Bсего месяц тому назад были мы с тобой в Барсе­лоне. Здесь и появи­лись у тебя эти подлые петехии. Как будто за одну ночь выкачав из здоро­вого заго­ре­лого тела всю кровь, усеяли они ставшую в одно­часье белой, как простыня, кожу. Кто же мог знать, что за страшные вест­ники эти мелкие чёрные точки.
Мой угол освещён, даже слишком. Люби­тели спать в темноте уползли вглубь, я абсо­лютно одна на широком мраморном подокон­нике, рюкзак под головой. Рекламная колонна продол­жает петь и что-то обещать зазыв­ными голо­сами, неоновые лампы режут глаз, но в мрак я не пойду, пусть так. Уснуть я пока не могу и пытаюсь читать.
Хорошо, что Торо­пецкий сунул книгу в мой рюкзак. С жаром вещал он мне в одном берлин­ском кафе, что «Ночной поезд на Лиссабон» Паскаля Мерсье пере­вернёт моё сознание, и что нам просто необ­хо­димо лететь в Порту­галию, дабы пропи­таться её поэзией. Можно поду­мать, меня нужно было на такое путе­ше­ствие угова­ри­вать! Этот город звал меня давно, ещё со студен­че­ства, когда впервые прочи­тала «Ночь в Лисса­боне» Ремарка. С тех пор берега Тежу пред­став­ля­лись мне неким последним приста­нищем стран­ников. Долой, однако, щемящие мысли, завтра меня ждет Берлин.
Веки тяжело падают и снова дёрга­ются. Вязкое и неглу­бокое забытьё, как бред. Бред. Не иначе. Нечто увеси­стое нада­вило на мои ноги, стало тепло. Пытаюсь поднять голову, но не могу, шея не слуша­ется. Тёплая тяжесть двину­лась толч­ками от ног к моей голове и замерла на груди. С усилием приот­крыв глаза и щурясь, пытаюсь рассмот­реть ярко рыжее пятно перед собой: Огромный кот смотрел внима­тельно мне прямо в глаза.
Сарáн был братец меньший, пода­ренный моим роди­телям соседкой-буряткой. Расска­зы­вали, что старшая моя сестра пеле­нала его, как ребёнка, и подкла­ды­вала мне в люльку: мы умили­тельно смот­ре­лись рядом - его рыжая усатая морда в чепчике и моя розовая мордашка. Так мы и росли с котом вместе. К старости он был неве­ро­ятно толст, вальяжен и мудр своей коша­чьей мудро­стью. Прожил он долго и ушёл умирать гордо и неза­ви­симо в одино­че­стве. Однажды вечером, сделав из одеяла шатёр, сестра расска­зала мне, будто слышала от соседки, что имя Саран озна­чает у бурятов древнюю бессмертную душу, посред­ника между мирами, настав­ника больных и заблудших. И может быть наш кот просто перешёл в другой мир и помо­гает там поте­рянным и стра­да­ющим. Мысль эта мне очень понра­ви­лась. Страстная поклон­ница Алисы в стране чудес, я пред­став­ляла себе нашего рыжего толстяка парящим в воздухе как чешир­ский кот. Мне, между делом, уже сорок семь, я не верю в сказки, и без всяких сомнений на груди моей сидит Саран.
„Кыся, привет, дорогой“, шепчу я коту. Кот, как будто облег­чённо вздохнул, обмяк и плюх­нулся своей тушей мне на грудь. „ Нашёл меня, мой хороший, я знала, что ты вернёшься!“, глажу я его большую голову, кот басисто мурлычет в ответ.
Просну­лись мы все разом: я, кричащий аэро­вокзал, ароматные кофейные аппа­раты, клаца­ющие чемо­даны. Только кота не было. Оста­лась какая-то необъ­яс­нимая радость. Не радость чему-то, а просто сама по себе. Вот кофе, вот мой терминал, спокой­ствие, только спокойствие!
Раннее утро в Берлине для одних начало, для других - конец дня. Прямо с само­лёта, не заходя домой, спешу к тебе. Клиника „Алек­си­анер“ на Большой Гамбург­ской улице, отде­ление онко­ге­ма­то­логии. Палата с круглым, как иллю­ми­натор, окном в двери. «Ну, здрав­ствуй, родной! Всё будет хорошо. Спра­вимся. Откуда такая уверен­ность? Кот знакомый нашептал! Смешно, тебе? Смейся, конечно смейся! Не уставай смеяться.»