ЮЗ-ФУ
СТРОКИ ГУСИНОГО ПЕРА, НАЙДЕННОГО НА ЧУЖБИНЕ*
1
Утро дня дарует успокоение скромностью жизни
Наша провинция — тихая заводь.
Цапле лень за лягушкой нагнуться.
Но и до нас долетают посланья.
Пьяный Юз-Фу их порою находит
в ветхой корзине из ивовых прутьев.
2
Весенним днем по-стариковски плетусь в монастырь
Два бамбуковых деревца.
Отдохну между ними,
вспоминая голенастых девчонок.
3
Строки насчет нашей большой безнаказанности
Бог держит солнце в одной руке.
В другой Он держит луну.
Вот и руки Его до нас не доходят!
4
Два трехстишия о полувековой опале Юз-Фу, одно из которых, как ему кажется, тщательно зашифровано
Гоняю чаи одиноко.
Два лимона на белом столе…
Рядом — черный котенок…
Вдалеке от придворных интриг
вспоминаю фрейлину И
в час, когда нас застукала стража…
5
К моей обители приближается судебный чиновник
У Юз-Фу — ни кола, ни двора.
Стол. В щели — два гусиных пера.
Печка. Лавочка… Что с него взять?
Чайник с ситечком, в горлышко вдетым?
Сборщик податей мог бы
все это легко описать,
если б был
очень бедным поэтом.
6
Четыре мудрости, которые Юз-Фу печально вспоминает
при возвращении из Пья-Ни
Лишняя пара яиц ни к чему однолюбу.
Слепой стороной не обходит говно.
Дереву нечего посоветовать лесорубу.
Самурай не обмочит в похлебке
рукав кимоно.
Кимоно: японское название китайского халата.
7
В годы мои молодые наблюдаю за домом свиданий
из окон служебной канцелярии
…Мандарин этот входит…
мнется, дурень, слегка на пороге…
Дама быстро снимает с него пальто…
Тухнет свет…
К потолку!..
поднимаются!..
белые!..
ноги!..
Вот — опять в Поднебесной
происходит что-то не то,
если я здесь торчу
и дрочу,
с заведенья напротив
взымая налоги…
Пальто: французское название китайского халата.
8
В осеннем лесу вспоминаю былые чаепития с фрейлиной И
Стол озерный застелен
скатеркою ломкой.
Воздух крепко заварен
опавшей листвой.
В белых чашках кувшинок
на блюдцах с каемкой
чай остыл твой и мой…
твой и мой…
9
Заеденный безденежьем, лежу в ночлежке
Столько б юаней Юз-Фу,
сколько блох на бездомной собаке, —
он бы, ядрена вошь, тогда не чесался!
10
Размышляю о том, что есть Красота
Лучшее в мире стихотворенье
накорябала кончиком ветки ива
на чистой глади Янцзы.
Им стрекоза зачитывалась,
умершая этим летом…
Ее глаза мне казались
каплей чистой слезы.
11
В приближении дня рождения фрейлины И
Если на дело взглянуть помудрей и попроще,
то, в конце-то концов, что такое
по сравнению с роскошью рощи
императорские покои? —
Сущая дрянь!
Сердце, как яблочко соком,
осенней налито тоскою.
Видимо, вишней горящей нагрета
фляга. И влага вишневого цвета
сушит гортань.
Осень… любовь… Разве этого мало?
Фрейлина И, ты права:
свечи погасли, но стала
источником света листва.
12
В зимнюю пору жду посланье от фрейлины И
Приближается снежная буря.
Зябнет птица
на голой ветке.
Согнут ветром бамбук.
Да поможет Господь
разносчику писем,
если он заблудится вдруг.
13
В первые заморозки полностью разделяю мудрость осени
Всей туши мира не хватит
обрисовать его же пороки.
Употреблю-ка ее до последней капли
на дуновение ветра,
пригнувшего к зыби озерной
заиндевелые стебли осоки…
Куда-то унесшего перышко
с одинокой, озябшей цапли.
14
После бурной ночи с фрейлиной И вновь постигаю
гражданское состояние и соотношу с ним основные начала Бытия
Пусть династию Сунь
сменяет династия Вынь —
лишь бы счастлив был Ян,
лишь бы кончила Инь…
15
Страдая от бессонницы, навожу мосты
между Востоком и Западом и думаю о Тамаре Григорьевой
Золотая Инь-Ту-И-Ци-Ян…
Эту рыбку о двух головах
я увижу во сне.
16
Мысль о великих странностях простоты,
пришедшая в голову на сеновале
Всей твоей жизни не хватит, Юз-Фу,
чтобы в сене иголку найти.
А вот травинку в куче иголок
найдешь моментально!
17
В холодном нужнике императорского дворца подумываю
о совершеннейшем образе домашнего уюта
Зимним утром, в сортире,
с шести до семи,
присев на дощечку,
— уже согретую фрейлиной И —
газетенку читать,
презирая правительственную печать,
и узнать,
что накрылась ДИНАСТИЯ!!!…
Это кайф.
Но не стоит мечтать
о гармонии личного
и гражданского счастия.
18
В снежную пору обращаюсь к белому гусю, отставшему от стаи
Снегопад. Сотня псов
подвывает за дверью.
В печке тяга пропала.
Закисло вино.
Развалилась, как глиняный чайник,
Империя.
Императорский двор и министры —
говно…
Бедный гусь!
Белый гусь!
Не теряй столько перьев!
Я нашел возле дома одно.
Вот — скрипит,
как снежок
на дороге,
оно.
19
В работах по дому стараюсь забыть о стихийном бедствии
Цветов насажал в фанзе и снаружи.
Огурцов засолил.
Воду вожу с водопада.
Сделай, Господи, так, чтобы не было хуже,
а лучшего, видимо, нам и не надо…
Вместо кофты сгоревшей
фрейлина И
зимой мне свяжет другую.
20
Попытка выразить необыкновенное чувство,
впервые испытанное мною на скотном дворе
Что есть счастье, Юз-Фу?
Жизнь — в поле зрения отдыхающей лошади
или утки, клюв уткнувшей
в пух оперения…
Даже если исчезнуть навек
из поля их зрения…
21
На морском берегу чую приближение старости
Устриц на отмели насобирал.
Только вот створки никак не открою.
Очень руки дрожат у Юз-Фу.
К сожалению, не с перепоя.
22
Одна из бесед Юз-Фу с ослом
Вот уже несколько дней,
спасаясь от мух и слепней,
осел ошивается под хвостом у кобылки.
Тебе бы, Юз-Фу, вот такого пажа!
Но ослиная неблагодарна душа.
Но ослиные ироничны ухмылки.
Кроме того, в душе у осла
звучат нескромные жалобы.
Он думает: “Если бы это была
не кобылка, а моя госпожа
с благоухающим веером,
то меня тут, понимаете, не обдавало бы
чем-то, не имеющим ни малейшего отношения
к свежему сену и к душистому клеверу…”
Я говорю: “Осел,
ты бы хоть вспомнил ученье Басё!
Бедняк, не ропщи на то и на се,
будь благодарен судьбе за все,
ищи утешения в благе простом…
Ну-ка быстрей извинись за ухмылку.
И бо-го-тво-ри, дубина, кобылку
за то, что шугает она кровососов
от твоего ироничного носа
своим благородным хвостом,
и не воображай себя избалованным пони.
Понял?
23
Радуясь торжеству жизни водоплавающих,
думаю о бедах отечества
В воде ледяной
занимаются утки любовью,
а вот поди ж ты —
не зябнут!
Случайный, молюсь, чтоб любая беда
сходила с народа, как с гуся вода.
24
Погуляв, возвращаюсь к домашнему очагу
Малахай мой заложен.
Новый пропит халат.
В ночлежке забыты портки.
Лишь осталась надежда,
что голым узнают Юз-Фу.
Короткое послесловие для друзей
Все это начирикано в дивном одиночестве,
под покровительством
фрейлины И.
В Китае я был бы Юз-Фу,
а здесь у меня иное имя и отчество.
Поднебесная. Коннектикут.
Год Змеи.
Одинокий монах,
бредущий под дырявым зонтиком
(так и председатель Мао себя называл),
я думаю о Юз-Фу
Прославленные баллады (например, “Окурочек”) Юза Алешковского сродни его же романам. Это проза, организованная таким образом, чтобы можно было петь. Проза — с неожиданными поворотами фабулы (окурок со следами губной помады падает с неба под ноги зека), с целой толпой характеров (“жену удавивший Капалин”, “активный один педераст”, “гражданин надзиратель”, сам рассказчик и его неверная подруга) и, конечно, с изумительной выразительностью языка (“Только зря, говорю, гражданин надзиратель, / Рукавичкой вы мне по губам”). Только последнее качество роднит лирику Алешковского с его прозой. Фабула лирическому стихотворению противопоказана, и оно не терпит более чем одного персонажа — “я”.
Почему Алешковский напяливает на свое лирическое “я” китайскую маску? Может быть, потому что чистый, беспримесный лиризм подарен человечеству китайско-японской цивилизацией так же, как и бумага, на которую он изливается.
Я часто даю своим американским студентам подстрочники, которые в обратном переводе с английского выглядят так:
Снег стаял, и от земли поднимается теплый пар.
Синий кувшинчик расцвел.
Журавлей перекличка.
Или так:
Осенний ветер
уносит желтые листья из нашего бедного сада.
Но рябина еще красна на две долины.
Я прошу их определить жанр, и студенты говорят: хайку.
Конечно, в оригинале эти тексты тоньше, богаче нюансами: “Вот уж снег последний в поле тает, / Теплый пар восходит от земли, / И кувшинчик синий расцветает, / И зовут друг друга журавли…”; “Осень. Обсыпается / Весь наш бедный сад…” — и т. д. (Увы, словно не вполне доверяя своей гениальной лирической интуиции, А. К. Толстой прилепляет к каждому стихотворению концовку, как объяснительную записку: “Вышеприведенный пейзаж означает, что на душе у меня происходит то-то и то-то”.)
Существует всего сорок семь простых форм кристаллов — не больше в мире и лирических сюжетов, от Ду Фу до наших дней. Они лишь отблескивают по-разному в свете меняющихся эпох и поэтов.
Отвязывая стрелу для спортивного лука от стойки спального балдахина, поэтесса Митицуна-но хаха вдруг остро ощутила, что муж ее оставил, и написала:
Казалось мне,
Настанет вряд ли время,
Чтобы внезапно вспомнить о былом.
Но вот — стрела…
Как память поразила!
Ровно через тысячу лет Пастернак пишет о человеке, покинутом возлюбленной:
И наколовшись об шитье
С невынутой иголкой,
Внезапно видит всю ее
И плачет втихомолку.
Этот сердечный укол и есть лирика.
В забавных по виду миниатюрах Юз-Фу спрятано то же древнее острие.
Лев Лосев.
* Ответственность за сию находку редакция всецело слагает на ЮЗА АЛЕШКОВСКОГО.
