Прочи­тала тут роман А. Маку­шин­ского «Димитрий». Огово­рюсь сразу, что все, что дальше – это мысли чита­теля-профана, ибо я не уверена, что обладаю доста­точным лите­ра­ту­ро­вед­че­ским аппа­ратом для анализа.

Когда только закрыл «Димитрия» и размыш­ляешь о том, что же такое прочёл, первый вопрос - не «о чем эта книга», и не «кто ее герой», и даже не «что хотел сказать автор», а «почему напи­сано именно так». Книга не просто много­слойная; она похожа на торт (из тех, что любила лири­че­ская героиня), потому что в слои прова­ли­ва­ешься так легко, будто они из крема, без труда оказы­ваясь то в одном времени, то в другом, то вообще в парал­лельном, лите­ра­турном измерении.
Крема много, причем взби­того - автор взби­вает его беско­неч­ными, нароч­ными и наро­чи­тыми повто­рами, фиори­ту­рами, возвра­ще­нием к уже сказан­ному. Стиль - одна из причин, почему книга кажется (и явля­ется, наверное) нефор­матом: этакий собор Василия Блажен­ного посреди безупречных стек­лянных башен совре­менной «боллитры».
Что за книга? На первый взгляд - исто­ри­че­ский роман о герое и об эпохе, о которых мы знаем… Да не так много знаем, на самом деле. Я, читая, пыта­лась вспом­нить, что же нам расска­зы­вали о Димитрии на истории. Выхо­дило, что мало, в учеб­нике писали в основном о Минине и Пожар­ском. Фигура Димитрия – настолько трагично-роман­ти­че­ская (не зря же им заин­те­ре­со­вался Шиллер!), настолько шекс­пи­ров­ская, что, конечно же, ее не могли обойти внима­нием в лите­ра­туре. Но, боюсь, спроси о такой лите­ра­туре рядо­вого чита­теля (вроде меня), вспом­нится только неми­ну­емое «Бориску на царство?» и прочие иже херувимы.
Однако автор романа – человек не рядовой, он соби­рает и Шиллера, и Пушкина, и Лопе де Вега, и - вот инте­ресно – он их не просто цити­рует, не просто ссыла­ется, заме­ши­вает их в тесто для торта. В этом тесте оказы­ва­ются все - и герой, и его окру­жение, и сам автор, кото­рого мы видим со стороны (пишет Маку­шин­ский). Есте­ственно, в процессе чтения то и дело спра­ши­ваешь себя – чего это тут навер­тели? Зачем это отстра­нение героя от самого себя (пишет Димитрий), отстра­нение автора от самого себя, остра­нение героя, беско­нечная mise en abîme?
На этот вопрос автор отве­чает сам:
«Все самое важное проис­ходит, разу­ме­ется, в зазер­калье. Мы только думаем, что бывает важное наяву; наяву, суда­рыня, бывает только чепуха, шелуха, требуха».
Если только прини­маешь эту автор­скую позицию – дальше все стано­вится зеркально ясно. Ясно, с одной стороны, что «Димитрий» - это не исто­ри­че­ский роман. Это мениппея, разу­далый бахтин­ский карнавал, и на этом карна­вале ставят пьесу, которую тоже трудно назвать исто­ри­че­ской, но которая все-таки – об истории – россий­ской и чело­ве­че­ской, причем ее пласты без всякого труда совме­ща­ются и взаи­мо­за­ме­ня­ются. Тут любой, кто жил в России, автора без труда поймет. Да и с обще­че­ло­ве­че­ской точки зрения – Смутное время всегда смутное, в семна­дцатом ли веке или в конце двадца­того, и что удиви­тель­ного, если Зайков, Слюньков и другие офици­альные лица на глазах превра­ща­ются в москов­ских бояр – и обратно? И в общем-то любая история (и та, что творится в насто­ящий момент), легко сводится вот к этому:
Что-то созда­ется, недолгое время живет, растет, строит планы на будущее; потом приходят очередные фана­тики и заби­рают всех в ад, откуда сами и вышли.
У автора «распа­лась связь времен», и в этой безвре­мен­ности и вневре­мен­ности полу­ча­ется, что главное все-таки – история чело­века. Кто этот человек, нам толком не объясняют.
Если всмат­ри­ваться именно в «исто­ри­че­ского» героя - то мы увидим еще одного «русского Гамлета», как бедный Павел, тоже убитого своими царе­двор­цами. Россия - родина Гамлетов, всем известно. Увидим героя идеа­ли­зи­ро­ван­ного, просве­щен­ного иностранца, воспи­тан­ника социан, несу­щего евро­пей­ские ценности русским партийным боярам – и всем заранее было понятно, чем кончится внед­рение таких ценно­стей на россий­ской почве. (Вообще за картины России – и древней, и нынешней, к сожа­лению, легко узна­ва­емые, автор заслу­жи­вает иноагента первой степени).
Пред­лагаю, това­рищи бояре, не просто сжечь вот этого само­званца, иностранца, засранца, но пред­лагаю вот этого, отдельно взятого и особенно злост­ного засранца сначала сжечь, гори он адским огнем, а потом его, так сказать, пэпэл, тава­риши-баяры, взять и запихнут в балшую, очен балшую, прэбалшую пушку и выстре­лить им в сторону прадаж­наго, разврат­наго и загны­ва­ю­шего Запада, чтоб убирался, откуда пришел.
Димитрий, при этом, персонаж весьма живой и чело­вечный – во всех своих ипостасях, любящий, дружащий, пыта­ю­щийся сделать как лучше, еще не знающий, что полу­чится, как всегда.
[…]нет, Басманов, кровь не прольется. А она уже проли­лась. Уже проли­лась, как всегда проли­ва­ется. Всегда проли­ва­ется, до сих пор льется. И этого уже не изме­нишь, не отме­нишь, мертвые трупы живыми не сделаешь. И вот стоишь теперь, безмолв­ствуя, на Воро­бьевых горах, на пустой сцене, перед темным залом, огромной Москвою, и пони­маешь, что — все.
Его больше всего мучает вопрос - кто же он сам, на который автор, есте­ственно, ответа не дает.
Димитрий-рассказчик при этом - лошадка куда темнее. Сам Димитрий, необъ­яс­нимым образом «вспом­нивший» себя? (Невольно приходят в голову «эльфы» из «Нескуч­ного сада» - вся любовная история Димитрия и Ксении кажется ролевой игрой – и, как бывает у роле­виков, вместе они оба, только покуда верят в «квэнту»). Или все-таки – более реально – не Димитрий, а некий актер больших и малых акаде­ми­че­ских театров (с), под конец карьеры сошедший с ума? Или же с ума он вовсе не сошел, а только притворяется?
Если присмот­реться, рассказчик не только Димит­рием успел побы­вать (ролевым или насто­ящим), не только Гамлетом, но и Эдипом (ушел от своего автора, отбил у этого автора собственную лите­ра­турную мать – совсем уж непри­лично, дамы и господа). Потому ему доста­ется более «много­слойная» доля текста - тоже без всякого ответа в конце, един­ственный ответ - то, что со смертью персо­нажа пьесы поти­хоньку закан­чи­ва­ется и его собственная.
Что до исто­ри­че­ского Димитрия, ближе к сере­дине книги история героя, довольно линейная сама по себе, с другом, воспи­та­телем, приютив­шими его боярами и «кровавой свадьбой» немного, углом высту­пает из много­слойной то ли хроники, то ли эпопеи, скре­стившей множе­ство миров. И из мениппеи, из этого бала­гана выны­ри­ваешь к линей­ному, серьез­ному, очень печаль­ному концу. Кстати, ближе к концу - к смерти - финти­флюшек, повторов и прочего стано­вится все меньше. Может, потому что смерть не требует mise en abîme, она эта самая abîme и есть.
И еще что хочется сказать под конец - критики гадают, кто же та «суда­рыня», порой превра­ща­ю­щаяся в «мусью» и прочих, к кому посто­янно обра­ща­ется рассказчик. Мне на протя­жении чтения каза­лось, что эта «суда­рыня» - я, потому что я, наверное, из послед­него поко­ления, кто помнит все из совсем недавней истории. И если за описание Смуты я зуб не дам, то поздний СССР в книге описан прекрасно и верно - и по атмо­сфере, и по вбра­сы­ва­емым деталям. С одной стороны, это прекрасно, с другой - а что поймут те, кто этих времен уже не застал?
И отдельно прихо­дится пожа­леть переводчика.
«Куда ж на лыжах и прыгать-то, если не в Лужники? Лыжи, лужи. Ложь луж, лажа лыж. Облыжные лыжники в лужах лежат. Обла­жа­лись на лужах лыжники ложные. Лыко лыж в строку дней. Нала­живай лыжи на Ладогу Ладо­мира. Красным клином бей боль. Был бел, стал сталь. Компривет Круче­ныху. Хорошо-с, передам-с»
Впрочем, это еще ничего, алли­те­рацию пере­ведут, не таких бивали. Но вот когда автор не в стили­стике и фоне­тике упраж­ня­ется, а прямо обра­ща­ется к совет­скому куль­тур­ному пласту - вот это, ей-же богу, коллеги, не знаю, как вы собе­ре­тесь пере­во­дить. А пере­во­дить, на мой взгляд, надо. Книга все-таки мону­мен­тальная. Это не совсем компли­мент, в какой-то момент от текста устаешь, кажется, что автор хочет объять необъ­ятное, и кроме истории Димитрия мы полу­чаем историю его родствен­ников и знакомых; плюс рассказчик с его пассией; плюс позд­не­со­вет­ская Россия с ее путчем; плюс анализ напи­сан­ного Шиллером, Пушкиным и примкнувшим к ним Мериме. - поне­воле запу­та­ешься и детали забу­дешь. Но при этом книга - хорошая. Хоть и чертовски пессимистичная.
[…]Всегда все не так, как должно было бы - быть, а потому и не совсем - есть, вот в чем ужас, вот в чем трагедия».

Ина Голдин