На пригла­си­тельном билете, воспро­из­во­дящем репро­дукцию картины А.Н. Волкова «Свадьба» (1927), трубач в красном обра­зует вместе со стоя­щими рядом узбе­ками в синем и зеленом одея­ниях живо­писное трезвучие. Среди длин­ного ряда лиц, погру­женных в созер­цание тайн бытия, можно разгля­деть и лицо автора работы (второй справа).
Алек­сандр Нико­ла­евич Волков (1886-1957), вся твор­че­ская жизнь кото­рого прак­ти­чески проте­кала в Средней Азии, являлся созда­телем в целом чуждых мусуль­ман­скому Востоку стан­ковых живо­писных и графи­че­ских произ­ве­дений. В них он стре­мился пока­зать в живых образах непо­вто­римую красоту родного края, соединив при этом восточные и западные худо­же­ственные и духовные традиции. Турке­стан пред­стает у него полным несрав­ненной, подлинно эпиче­ской мощи. В горящих красках живо­писной материи оживают всепро­ни­ка­ющие природные стихии Азии - стихия огня, источ­ником которой явля­ется солнце, и стихия земли. Своей свето­нос­но­стью цвета произ­ве­дения Волкова конца 1910-х - начала 1920-х годов напо­ми­нают витражи. Персо­нажи соче­тают почвенную силу с кроткой покор­но­стью судьбе и умением обре­тать полноту суще­ство­вания в замкнутом пространстве.

Старый Ташкент

А.Н. Волков, сын русского воен­ного врача и, по преданию, цыганки, которую девочкой подо­брал русский военный отряд, родился в г. Скобе­леве (ныне Фергана). По долгу службы отец Алек­сандра посто­янно разъ­езжал с семьей по всей терри­тории Турке­стана. С детства будущий живо­писец впитал в себя красоты сред­не­ази­ат­ской природы и свое­об­разие искус­ства - от цветущей Ферган­ской долины, лежащей в чаше столь любимых Волковым гор, до полных гроз­ного величия турк­мен­ских пустынь и от узбек­ских и таджик­ских осле­пи­тельных вышивок, шелков и кера­мики до турк­мен­ских ковров - этой несрав­ненной «живо­писи шерстью».

КАРАВАН

Под гулкий беско­нечный звон
Несут верблюды вешний сон.
Цветок, горящий на песке,
Мне вспо­ми­на­ется в тоске.
К горбу прикован кочевик,
Сраженный солнцем он поник -
Виденье черное пустыни
На истлелой желтой глине.
Роняя всюду медный стон,
Плывет свободы дикий звон.
Песок и дым, песок и дым
Был мне сопут­ником немым.
Разрезы глаз красавиц юных,
Их грудь из слитков золотых.
Несут верблюды вешний сон
Под гулкий беско­нечный звон.
1923

Караван (Шествие кара­ванов на фоне мазаров).

После окон­чания в 1916 году Киев­ского худо­же­ствен­ного училища Алек­сандр Волков посе­ля­ется в Ташкенте, совершая оттуда поездки в основном в пределах Средней Азии. Занятия живо­писью он сочетал с препо­да­ва­нием, к кото­рому у него было явное призвание. Еще одним данным ему Богом талантом явля­лось стихо­твор­че­ство. В течение всей жизни очень мало сказав в прозе о своем собственном искус­стве, художник как бы создал в сотнях стихо­творных строк его вполне адек­ватный поэти­че­ский экви­ва­лент, высоко оцененный прие­хавшим в 1920-е годы в Ташкент Сергеем Есениным (вполне серьезно пригла­сившим автора в свой «цех имажинистов»).

Чайхана. Начало 1920-х

В твор­че­стве Волкова сере­дины 1910-х - начала 1920-х годов при отно­си­тельной повто­ря­е­мости образных мотивов проис­ходит, как в кино­ленте, посто­янная смена стилевых приемов. Не будучи, по его словам, рабом того или иного направ­ления совре­менной русской и евро­пей­ской живо­писи, он, похоже, прошел почти их все, не жертвуя при этом собственной инди­ви­ду­аль­но­стью и посто­янно соот­нося созданное с произ­ве­де­ниями наци­о­наль­ного искус­ства. Его главная цель в данный период состояла в создании работ, которые в виде стан­ковых картин, витражей или фресок могли быть инте­гри­ро­ваны в тради­ци­онную мусуль­ман­скую архи­тек­туру. Так же как в азиат­ском искус­стве, но евро­пей­скими, точнее, евро­пейско-азиат­скими сред­ствами он стре­мился постичь непре­хо­дящие черты види­мого мира. Наиболее харак­терные образные мотивы Волкова, которые проявятся потом во всем его твор­че­стве, - караван, «пустыни карнавал» и одно­вре­менно символ движения времени и круго­вого вращения солнца; музи­ци­ро­вание, поскольку мусуль­мане, подобно древним китайцам или пифа­го­рейцам, верили в его маги­че­скую силу, а также много­чис­ленные «беседы» и «обще­ства», имевшие место, как правило, в чайханах. Как в «священных собе­се­до­ва­ниях» ренес­сансной живо­писи, разговор людей проис­ходит у Волкова через разговор с Богом. Суфизм, рели­ги­озно-мисти­че­ское мусуль­ман­ское учение, в те годы широко распро­стра­ненное в Средней Азии, признавал инди­ви­ду­альное общение чело­века с Богом. Куль­ми­на­цией всех «бесед» 1910-х - начала 1920-х годов, высшим вопло­ще­нием суфист­ской духов­ности и при этом самым глубоким и самым пора­зи­тельным по красоте цвета произ­ве­де­нием всего твор­че­ства Волкова стала знаме­нитая «Грана­товая чайхана» (1924). В ее компо­зи­ци­онной схеме есть нечто общее с «Троицей» Рублева. Но если всякая икона, по утвер­ждению П. Флорен­ского, явля­лась «дверью, через которую боже­ственные сущности входят в видимый мир», то в полотне Волкова реальные обита­тели Турке­стана, словно совершая так назы­ва­емый «тихий зикр», сами, говоря словами Саади, «глядят в дверь иного мира». Важнейший знак этого незем­ного мира - свето­носный грана­товый цвет, имевший симво­ли­че­ское значение для многих мировых религий. В картине худож­ника он звучит с несрав­ненной силой, стано­вясь вопло­ще­нием высшей радости, которую может испы­тать человек.

Слушают бедану

С сере­дины 1920-х годов твор­че­ство Волкова в соот­вет­ствии с общей тенден­цией развития миро­вого искус­ства пово­ра­чи­ва­ется лицом к окру­жа­ющей действи­тель­ности. В его произ­ве­де­ниях повто­ря­ются многие прежние темы, но героями стано­вятся уже не духовные руко­во­ди­тели народа, а простые люди, источ­ником жизни которых и усло­вием самого их суще­ство­вания оста­ются рели­ги­озно-нрав­ственные устои. Возвращая своим персо­нажам жизне­по­добие, Волков не делает их нату­ра­ли­стич­ными - в частном он по-преж­нему пере­дает общее, используя приемы неопри­ми­ти­визма, геомет­ри­че­ского обоб­щения или гипер­бо­ли­зации. Его герои, как и прежде, соеди­няют в себе мощь, порой застав­ля­ющую вспом­нить персо­нажи его люби­мого Джотто, и кротость, ибо источ­ником их силы оста­ется духовное начало.
В 1920-е и в самом начале 1930-х годов в небольших по размерам и мону­мен­тальных полотнах мастер дает широкую пано­раму народной жизни.

Нельзя не сказать несколько слов также о волков­ской графике того же периода, о его много­чис­ленных и пора­зи­тельных по красоте и силе контурных рисунках и красочных акварелях.

Верблюды в пустыне

В начале 1930-х годов художник, как и многие его собратья по цеху, был увлечен ритмами новой эпохи, размахом стро­и­тель­ства: дорог, заводов, колхозов. Энергия всех этих строек, сулящих пробу­дить Азию к новой жизни, нашла отра­жение в целом ряде произ­ве­дений, таких, например, как «Штурм бездо­рожья» или «Кирпичный завод». Однако куль­турная поли­тика побе­див­шего тота­ли­та­ризма оказа­лась в равной степени направ­ленной против главных ценно­стей волков­ского искус­ства - аван­гар­дист­ской эсте­тики и рели­ги­озно-худо­же­ственных наци­о­нальных восточных традиций. Призывы новой критики к «пере­ковке» приво­дили лишь к омертв­лению образов. Тем не менее Волков нашел в себе силы к обнов­лению и спасению своего искус­ства. В гуашах и аква­релях 1930-х годов и в много­чис­ленных картинах, в основном неболь­шого формата, он уходит от соци­альной тема­тики и пока­зы­вает чело­века как часть огром­ного природ­ного целого. Простран­ство его произ­ве­дений расши­ря­ется, стиль стано­вится более живо­писным, форма стро­ится свободно поло­жен­ными дина­мич­ными мазками и моду­ля­циями цвета, а суще­ство­вание чело­века подчи­ня­ется ритмам природы, оста­ваясь ее духовным средоточием.

В стихо­тво­рении «Поэтам Грузии» любимый худож­ником С. Есенин писал, обозревая мировую историю: «Дралися сонмища племен, зато не ссори­лись поэты…» Твор­че­ство А.Н. Волкова, нераз­рывно соеди­нив­шего Запад и Восток, - яркий тому пример.