После взятия в июне 1865 года русскими войсками Ташкента видный госу­дар­ственный и обще­ственный деятель, меценат, в то время госсек­ре­тарь Россий­ской империи Алек­сандр Алек­сан­дрович Половцев в своём днев­нике написал: Сегодня пришло сооб­щение, что генерал Черняев взял Ташкент. Никто не знает, почему и зачем. Есть всё-таки что-то эроти­че­ское в проис­хо­дящем на границах нашей империи.

Тайны ресто­рана «Шарк»
Армия Андерса и путаны в погонах

Не верьте, если вам скажут, что летом в Ташкенте сухо и жарко, словно в тандыре, из кото­рого выгребли золу и закла­ды­вают первую партию лепёшек. В Ташкенте случа­ются летом дожди. Не часто, но случа­ются. Один такой дождь: шумный, пахнущий грозой и свеже­со­рван­ными сред­не­ази­ат­скими коло­коль­чи­ками, (в России и Западной Европе они, как уверяют, не пахнут), обру­шился на город в июле 1978 года. Число я забыл, а месяц запомнил. Итак, в июле мы вышли из редак­ци­он­ного корпуса на «Правде Востока», мино­вали, постро­енный япон­скими воен­но­плен­ными по проекту выда­ю­ще­гося архи­тек­тора Алексея Щусева театр оперы и балета им. Алишера Навои и уже спус­ка­лись в прохладный бар в полу­под­вале под ресто­раном «Шарк», как в небе загро­хо­тало и по асфальту ударили тяжёлые, словно из ртути, капли дождя. Витя Энкер, он заве­довал отделом стро­и­тель­ства в ташкент­ской «Вечёрке», момен­тально запел любимую тогда одино­кими девуш­ками и разве­дён­ками песню Андрея Эшпая на слова Евгения Евтушенко:

А дождь идёт, а дождь идёт,
И всё мерцает и плывёт,
За то, что ты в моей судьбе,
Спасибо, дождь, тебе…

– Не дождь, а снег, – попра­вила его сдоб­но­телая барменша Марина. – Окстись, Маринка! Какой снег? Разве не видишь – дождь, – радостно закричал Энкер. – У нас теперь всё время будут дожди, как в Венеции. И, чтоб ты не опаз­ды­вала на работу, мы в склад­чину купим тебе гондолу.
– Я и так не опаз­дываю, – отве­тила Марина и с неко­торым сомне­нием в голосе доба­вила: – А насчёт Венеции – врёшь. Там море, а не дожди. – И у нас будет море, – прогудел мой коллега по отделу инфор­мации, но не «Вечёрки», в которой я тогда работал, а респуб­ли­кан­ской «Сель­ской правды» Саша Сафронов. – Или ты не веришь Энкеру? – А ну вас, – махнула рукой наша верная подруга и выру­чаль­щица, — чего зака­зы­вать будете? – Пару белого бургунд­ского, буты­лочку шабли, есте­ственно сыр. Только понежнее. Лучше – козий, – програ­си­ровал, копируя фран­цуз­скую речь, Энкер. – Понятно, – не удиви­лась Марина, – Есть пол-ящика «Ок Муса­ласа» и вино­град. Лежалый. Берёте?
– Не глядя, – сказал Сафронов – только деньги завтра. Завтра у нас гоно­рарный день.
– Знаю, – усмех­ну­лась Марина. – И не только у вас.
– Я, Мари­ночка, угощаю этих пираний пера, если они согла­сятся присесть к моему столу, – раздался голос с неиз­менно насмеш­ливой инто­на­цией, который мог принад­ле­жать только одному чело­веку из мне известных – Раулю Мир-Хайдарову.
И я не ошибся. Именно Рауль – одно из чудес застой­ного Ташкента скром­ненько и одиноко сидел за столиком в углу. Почему «чудес»? А потому, что первым из узбе­ки­стан­ских лите­ра­торов пишущих по-русски издал книгу в Москве. Это был сборник рассказов «Орен­бург­ский платок», вышедший в изда­тель­стве «Молодая гвардия» в 1978 году. А ещё раньше, в 1974-м и 1975-м его рассказы были опуб­ли­ко­ваны в москов­ских лите­ра­турных альма­нахах «Родники» и «Мы – молодые». Почему об этом помню? Да потому что в те времена опуб­ли­ко­вать в москов­ской газете даже небольшой репортаж уже было событие, а тут книга! Ну и конечно все мы знали, как бывший инженер-стро­и­тель, увле­кав­шийся боксом и футболом, вдруг стал писа­телем. Сразу уточню: влия­тельных родствен­ников-земляков у Рауля никогда не было, а вот дух с талантом присут­ство­вали. Они то и помогли. Однажды, а было это в далёком 1971-м, сидя в компании молодых ташкент­ских лите­ра­торов и кине­ма­то­гра­фи­стов он, будучи не совсем трезвым, возьми да скажи, мол, нечего вам щёки наду­вать, изоб­ражая из себя участ­ников некого таин­ства. Мол, если захочет, он тоже может рассказ напи­сать, хотя ничем подобным не зани­мался, и даже опуб­ли­ко­вать его сможет. Друзья, услышав подобное, очень обиде­лись и за себя, и за профессию. Спор у них разго­релся нешу­точный. В итоге заклю­чили пари на ящик коньяка. Спор Рауль выиграл, написав рассказ «Полу­станок Самсона». Более того, умуд­рился опуб­ли­ко­вать его в москов­ском альма­нахе «Родники» и стать участ­ником VI Всесо­юз­ного съезда молодых писа­телей СССР. Ну а потом, войдя, как гово­рится, во вкус, он бросил «стройки пяти­летки», став профес­си­о­нальным лите­ра­тором. А ещё Мир-Хайдаров был денди, то есть, одевался с необык­но­венным вкусом, приоб­ретая вещи в лучших комис­си­онках Ташкента и Москвы, дирек­тора и продавцы которых, только на руках его не носили. Почему? Да Бог его знает. Но не меньше, а может даже больше, его любили красивые женщины и некра­сивые тоже. Хотя, разве бывают женщины некра­си­выми, особенно, если они влюб­лены? А ещё Рауль обладал редкой по тем временам частной коллек­цией живо­писи, скупая картины у безвестных худож­ников, боль­шин­ство из которых стоят сегодня целое состо­яние. И вот этот человек, улыб­чиво взирая на нас, приглашал разде­лить его скромную трапезу. И мы её разделили.
Не знаю, как сейчас, но тогда «Ок Мусалас» был совер­шенно необык­но­венным по вкусу, букету и аромату полу­сухим мускатным. Его вместе с «Баян-Ширеем», «Алеа­тико», «Гуля-Кандозом» и «тремя топо­рами» – леген­дарным порт­вейном «Три семёрки», – выпускал ташкент­ский винзавод, постро­енный на берегу Салара ещё в сере­дине XIX века отпрыском москов­ских купцов Иваном Перву­шиным. Но мы этой прелести, в смысле вина, тогда не ценили. Мы смот­рели фран­цуз­ские фильмы, читали журнал «Иностранная лите­ра­тура» и мечтали о бургундском.
Так вот сидели мы, значит, чудной такой компа­нией, удив­ляясь дождю, обме­ни­ваясь лите­ра­тур­ными сплет­нями, и вдруг заго­во­рили о войне, в смысле Великой Отече­ственной, а вообще-то Второй мировой, которую неко­торые назы­вают нынче Великой граж­дан­ской 1939-45 годов. И когда стали обсуж­дать участие союз­ников во всяких там битвах и сраже­ниях, Мир-Хайдаров спрашивает:
– А знаете ли вы, как в войну назы­вался ресторан, в котором мы отдыхаем?
– Кажется, «Наци­о­наль», – ответил, не помню уж кто.
– А чем он знаменит? – задал он второй вопрос.
– Люля-кеба­бами, – хохотнул Энкер.
– Я серьёзно, – не поддержал шутки Рауль. Все молчали.
– Именно здесь, на этажах, – придав голосу торже­ствен­ность и даже неко­торую бравур­ность, произнёс Мир-Хайдаров, – в 1942 году распо­ла­гался бордель для офицеров поль­ской армии Андерса.
– Что, во всём здании? – спросил Энкер. – Прямо во всех номерах гости­ницы, которая на втором этаже?
– Не во всех, конечно, а в опре­де­лённых, – уточнил Мир-Хайдаров. – Размеч­тался. Где б они столько прости­туток взяли? Это ж не текстиль­щицы- моталь­щицы, маляры-штука­туры. Это всё были сотруд­ницы органов. При этом учти, не всякие разные, а обяза­тельно с шармом, интел­лектом, сексапильностью…
– И зада­сто­стью, – добавил Сафронов.
– Да, и зада­сто­стью, – вздохнув, согла­сился Рауль.
– Ну, это кому что нравится, – с неко­торым скеп­ти­цизмом в голосе сказал Энкер.
– Что это за армия Андерса, которую прости­тут­ками снаб­жали? – спросил я.
– Это сейчас не то что тайна, а вроде нехо­ро­шего воспо­ми­нания, – разливая вино по бокалам, сказал Мир-Хайдаров. – Армию, во главе которой поста­вили Влади­слава Андерса, сфор­ми­ро­вали у нас в Союзе в 1941 году из поль­ских воен­но­пленных, немножко добавив своих поляков, западных укра­инцев и евреев. Согла­со­вали это с поль­ским прави­тель­ством, сбежавшим в Лондон, надеясь, что армия начнёт воевать на Восточном фронте. Но поляки, как известно, больше гусары, чем бойцы, и потом к Совет­скому Союзу они отно­си­лись почти так же, как и к гитле­ров­ской Германии. – Ты прямо, как Осип Эмильевич рассуж­даешь, – сказал Энкер. – Какой Осип Эмильевич? – насто­ро­жился Рауль. – Мандель­штам. Он прямо говорил: «Воевать поляки не умеют. Но бунто­вать!» – А-а, – улыб­нулся Рауль. – В какой-то степени да, тем более что подобное срав­нение льстит и за это пред­ла­га­ется поднять бокалы. Мы чокну­лись и с удоволь­ствием выпили. – Ну а во время Первой мировой войны в этом самом «Наци­о­нале», который, зачем-то сменил имя на «Шарк», – продолжил Рауль, жили пленные австрий­ские офицеры, так что разме­щение в нём поляков не явля­ется чем-то необычным. – Наверное, потому, что отсюда уходишь шарка­ющей походкой, – пред­по­ложил Энкер.
– А вот поляки, они никого не любят, – вздохнув, неожи­данно сказал Сафронов.
– А то мы любим? – придвигая к себе блюдо с вино­градом, возразил Энкер.
– «Мы» – это кто? – как-то нехо­рошо хмыкнул Сафронов.
– Подо­ждите, давайте про армию, – перебил я их.
– Форми­ровал поль­скую армию едва ли не сам товарищ Берия, – продолжил Рауль. – Проис­хо­дило это в Сара­тов­ской и Орен­бург­ской обла­стях. Туда из тюрем и лагерей отпра­вили несколько десятков тысяч поляков. Потом их пере­бро­сили, чтобы откор­ми­лись и чтобы окрепли, в Среднюю Азию, а штаб разме­стили прямо под Ташкентом – в Янгиюле, в котором примерно в то же время жил Иосиф Кобзон. Пред­став­ляете? – А он что там делал? – недо­вер­чиво спросил Сафронов. – Он эваку­и­ро­вался туда вместе с матерью, сестрой, братом, бабушкой с Украины. Неужели не знаете? – Знаем, – успо­коил я Рауля. – Кобзон по радио сам об этом расска­зывал. И о том, что в 44-м они обратно на Украину уехали знаем. Ты нам про поляков заверши.
– А что поляки? Вместо Восточ­ного фронта, со скрипом и оговор­ками, получив от Сталина «добро» в августе 1942 года они ушли в Иран. Всего их было тысяч 70, в том числе военных – 41 тысяча. Из тех же поляков, что не ушли вместе с Андерсом, была создана Первая поль­ская пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко, подчи­нённая совет­скому коман­до­ванию. Да, кстати, инте­ресный факт. Когда в августе 41-го Совнарком и ЦК ВКП (б) приняли поста­нов­ление «О порядке осво­бож­дения и направ­ления поль­ских граждан, амни­сти­ру­емых согласно Указу Прези­диума Верхов­ного Совета СССР», это чтобы было из кого армию Андерса форми­ро­вать, то союз­ники поин­те­ре­со­ва­лись у Иосифа Висса­ри­о­но­вича судьбой взятых в плен поль­ских офицеров. Мол, почему о них ни слова в поста­нов­лении? И знаете, что ответил товарищ Сталин? – Что? – хором спро­сили мы. – Он им ответил, что не знает, а потом, сделав свою знаме­нитую паузу, пред­по­ложил, что все поль­ские офицеры сбежали в… Монголию.
– Где ты всё это выведал? – спросил Энкер. – Для повести, а может романа, фактуру собираю и случайно наткнулся. – Ну а прости­тутки… Они где? Тоже в Иран ушли? – Нет, на пенсию. Но факт, что именно здесь, под сводами этого здания, то же самое вино, что и мы с вами, а может, и джин с тоником пили шановные паны, – факт доку­мен­тальный. Как и то, что в составе Британ­ской армии андер­совцы всё же приняли участие в боевых действиях, но не под Сталин­градом, а в Италии. В самом конце войны. Об этом даже песня сложена. «Красные маки на Монте-Кассино» назы­ва­ется. Да что там генерал Андерс и какое-то Монте-Кассино, когда именно здесь, в «Наци­о­нале», гимн Совет­ского Союза был написан. Если конкретнее – слова гимна. А вот музыку к ним, как вы знаете, написал дважды лауреат Сталин­ской премии компо­зитор Алек­сандр Александров.
Чей гимн поёт Россия? Услышав это, мы онемели и даже отрез­вели, хотя пьяными ещё не были. А может, как раз захме­лели? Не помню, но то, что обал­дели – факт. Надо же, как Рауля понесло!
– Его, наверное, Халил сочинил, – усмех­нулся я.
– Слова, слова здесь сочи­нили, а не музыку! Ты ещё Луи Армстронга с Бингом Кросби вспомни. Давайте лучше помянем Халила, – снова поднимая фужер, сказал Рауль, – а потом, если хотите, расскажу, как созда­вался гимн Совет­ского Союза.
Есте­ственно, мы хотели, но прежде, уважа­емые чита­тели, чем я поведаю эту историю, поясню, что те далёкие годы, о которых вспо­минаю, пришлись на расцвет джаза, и именно в «Наци­о­нале» тогда играл лучший в Ташкенте джаз-секстет с необык­но­венно талант­ливым саксо­фо­ни­стом Халилом – высоким, смуглым до черноты узбеком, с нервным, подвижным лицом. В самом зените ресто­ранной славы Халил неожи­данно покончил жизнь само­убий­ством, оставив после себя разбитый вдре­безги саксофон и лако­ничную записку: «Ухожу, никому не желаю зла». А ещё в «Наци­о­нале» на контра­басе играл… шеф гестапо Генрих Мюллер. Ну, тот, который из «Семна­дцати мгно­вений весны», в смысле Леонид Броневой. Многие знают, что Леонид Серге­евич окончил Ташкент­ский теат­рально- худо­же­ственный институт им. А.Н. Остров­ского, но мало кто, что в 50-е годы прошлого века, на жизнь он зара­ба­тывал, в том числе играя на контра­басе в оркестре «Наци­о­наля». Ну а теперь, пора возвра­щаться к истории, где, кем и при каких обсто­я­тель­ствах был написан текст гимна Совет­ского Союза, которую я услышал от моего друга и земляка (оба мы роди­лись в ссылке в Казах­стане) Рауля Мир-Хайда­рова. Она значи­тельно отли­ча­ется от офици­альной версии напи­сания «главной песни страны», что, на мой взгляд, ничуть не умаляет авто­ри­тетов её офици­альных авторов – Сергея Михал­кова и Эль-Реги­стана, а напротив, свиде­тель­ствует, что ничто чело­ве­че­ское и им было не чуждо.
– Сергей Влади­ми­рович, чтобы вы знали, – начал Рауль, – всегда был не только детским поэтом, депу­татом, но и большим ходоком. То есть люби­телем женщин. Впрочем, кто их не любит? Ах да, вспомнил. Но о них из сооб­ра­жений полит­кор­рект­ности, сегодня, ни слова.
Итак, в 1943 году в Ташкент к одной из своих много­чис­ленных пассий – актрисе Рине Зелёной, прямо с фронта прилетел капитан Красной Армии Михалков. Прибыл, чтобы помочь устро­иться в «хлебном городе», в котором она, кстати, роди­лась и даже училась в местной гимназии, пока её отца не пере­вели в Москву. И надо же такому случиться, что именно в это время в Ташкенте не то в отпуске, не то в коман­ди­ровке нахо­дился его прия­тель и коллега по газете Военно-Воздушных Сил «Сталин­ский сокол» – бывший сотрудник «Правды Востока», затем собственный корре­спон­дент «Правды» и «Изве­стий» по Средней Азии, а в то время майор Эль-Регистан.
Вообще-то, насто­ящая фамилия этого журна­листа, писа­теля и сцена­риста – Уреклян, и звали его Габриэль Арка­дьевич. Если ещё точнее – Габриэль Арша­луй­шович. Родился он в Самар­канде, в семье пред­се­да­теля прав­ления Турке­стан­ского коммер­че­ского банка в 1899 году. Прибавьте к этой «непри­ят­ности» дворян­ское проис­хож­дение, хорошее обра­зо­вание, свободное владение шестью языками и поймёте, что с такой фами­лией грешную землю ему долго топтать не пришлось бы. Понял это и наш герой, быст­ренько соединив окон­чание своего имени и название главной площади Самар­канда, став – Эль-Регистаном.
Звучит красиво, а в пере­воде с фарси всего лишь – «Песчаная площадь». Никакой роман­тики, но это в Средней Азии, а вот для России, Украины, Кавказа – сплошная зага­доч­ность. То есть, даже в тревожные дни и часы бытия Габриэль всегда оста­вался армянином.
В семье моей жены любят расска­зы­вать о дедушке, который был богат, успешен и владел конди­тер­ской фабрикой в Коканде, но случи­лась рево­люция – всё отобрали. Семья стала бедство­вать, но никто не жалился, не унижался – держали марку. Когда дедушка, звали его Семён Кеворков, соби­рался в город, из потай­ного места извле­ка­лась склянка с хлоп­ковым маслом, которым он легонько смазывал лихо закру­ченные усы: пусть все думают, только что он сытно отобедал. Так вот дедушка в глазах окру­жа­ющих выглядел насто­ящим, то есть солёным армя­нином (в Армян­ской церкви при крещении в воду иногда добав­ляют соль).
Эль-Реги­стан, как мы знаем, тоже был армя­нином и навер­няка тоже солёным, а ещё – талант­ливым. Алексей Толстой, выступая в 1934 году на первом съезде писа­телей СССР, сказал, что «в стране рабо­тают три насто­ящих журна­листа, на которых остальным нужно равняться, – Михаил Кольцов, Илья Эрен­бург и Эль-Реги­стан». Чтобы завер­шить портрет этого невы­со­кого, поры­ви­стого в движе­ниях чело­века, добавлю: застолья и женщин он любил ничуть не меньше Михал­кова, но, в отличие от русского дворя­нина, был безумно щедр и ради дам всегда готов был совер­шить (и совершал!) безрас­судные поступки.
Кто первым из них в 1943 году услышал сооб­щение по радио о том, что объявлен конкурс на напи­сание слов и музыки гимна СССР, не знаю. По одной версии, оба сразу, по другой – Эль-Реги­стан, который, не мешкая, отпра­вился к Михал­кову и пред­ложил напи­сать текст вместе. Ну а по ташкент­ской версии события разво­ра­чи­ва­лись следу­ющим образом.
В момент объяв­ления конкурса Эль-Реги­стан уже был маститым журна­ли­стом, опуб­ли­ко­вавшим блиста­тельные репор­тажи о прокладке Бело­моро-Балтий­ского и Боль­шого Ферган­ского каналов, возве­дении Магнитки, Сталин­ского трак­тор­ного завода, Сибмаша… Он побывал на Тянь-Шане, на острове Диксон и даже на Северном полюсе. Выпу­стил несколько книг. По его сцена­риям сняли несколько фильмов, в том числе «Джуль­барс», который демон­стри­ру­ется даже сегодня. Но вот стихов Эль-Реги­стан не писал.
Михалков, кото­рому на тот момент испол­ни­лось трид­цать лет, стихи писал, но исклю­чи­тельно для детей. И вообще он тогда, если и был изве­стен, то в доста­точно узком кругу, хотя и обладал редкими пробив­ными способностями.
Короче, шансы на победу у друзей были весьма призрач­ными. И тут на сцене, точнее за пись­менным столом, возни­кает Гарольд Эль-Реги­стан – 19- летний сын Габриэля от первой жены, родив­шийся в Ташкенте и названный так в честь одного из героев Байрона.
Услышав о конкурсе от отца, сын тоже решил принять в нём участие, тем более он уже считал себя поэтом и написал несколько песен.
Габриэлю текст, напи­санный сыном, понра­вился, но он понимал, что шансов побе­дить у юноши – никаких. И тогда в его голове возникла идея пред­ло­жить Михал­кову принять совместное участие в конкурсе. Мол, ты – русский, я – кавказец. У тебя – связи, и я не сирота. Возьмём эту крепость!
Что же каса­ется Гарольда, то отец тоже отвёл ему роль в своей постановке.
Встре­ти­лись они все, что есте­ственно, в лучшем ресто­ране Ташкента – «Наци­о­нале», где с доре­во­лю­ци­онных времён сохра­ни­лись пальмы в огромных кадках, потолки укра­шали люстры из голу­бого хрусталя, а закуски пода­вали на сереб­ряных подносах.
Пока мэтры обсуж­дали шансы на победу в случае своего участия в конкурсе, обго­ва­ри­вали гене­ральную линию гимна, выпи­вали и заку­сы­вали, молчавший всё это время Гарольд, взял листок и, написав на нём уже сочи­нённые слова, протянул им. Всё это он сделал будто под гипнозом, собой не владея и себя не контро­лируя. Будто это не он, а кто-то сверху водил его рукой.
Прочтя напи­санное сыном, Габриэль изоб­разил состо­яние шока, ну а Михалков действи­тельно в нём оказался. Придя в себя, они прика­зали юноше держать язык за зубами, и ни в коем случае никому, ничего и никогда не расска­зы­вать. А на следу­ющий день друзья отпра­ви­лись в Москву, где Михалков, подключив связи в компе­тентных органах, умуд­рился, минуя комиссию, пере­дать текст гимна самому Сталину.
Спра­вед­ли­вости ради заметим, что неко­торые строфы, напи­санные младшим Реги­станом, они подпра­вили. Внёс незна­чи­тельную, но очень важную по смыслу правку в понра­вив­шийся ему текст и Иосиф Висса­ри­о­нович. Так, строку «Славься, совет­ское наше Отече­ство» он исправил на «Славься, Отече­ство наше свободное».
Короче, прави­тель­ственная комиссия, рассмотрев 223 вари­анта, присланные на конкурс, приняла тот, что впервые прозвучал под сводами «Наци­о­наля», решив в каче­стве музыки главной песни страны исполь­зо­вать мелодию «Гимна партии боль­ше­виков» Алек­сандра Алек­сан­дрова, который, а это никогда не афиши­ро­ва­лось, был последним регентом церков­ного хора Храма Христа Спаси­теля в Москве. 13 декабря 1943 года в газетах опуб­ли­ко­вали сооб­щение о Госу­дар­ственном гимне, а в ночь на Новый, 1944 год, он впервые прозвучал по радио. С 15 марта того же года новый гимн стал испол­няться по всей стране. Авторов удостоили Сталин­ской премии и пригла­сили в Кремль на торже­ственный приём. Там Иосиф Висса­ри­о­нович, пригласив их к своему столу, поин­те­ре­со­вался, что бы они ещё, кроме озна­чен­ного гоно­рара, хотели полу­чить за блестяще выпол­ненную работу? Михалков попросил новую квар­тиру, мол, в старой тесно­вато, а Эль-Реги­стан попросил… карандаш, которым Сталин делал пометки в тексте гимна.
Вскоре Моссовет выделил Сергею Влади­ми­ро­вичу большую квар­тиру в новом доме № 8 по улице Горь­кого, а Эль-Реги­стану и его молодой жене – бале­рине Вален­тине Гала­ниной, в допол­нение к каран­дашу Иосифа Висса­ри­о­но­вича выпи­сали ордер на трёх­ком­натную квар­тиру в доме № 6 на той же улице, которую занимал Михалков. Не забыли и компо­зи­тора Алек­сан­дрова. Ему пода­рили трофейный немецкий авто­мо­биль ручной сборки «Мерседес».
«Ну а как Гарольд?» – спро­сите вы. Отвечаю: успешно поступил и не менее успешно окончил москов­ский Лите­ра­турный институт, выпу­стил около двадцати стихо­творных сбор­ников и написал слова более чем к четы­рём­стам песням, многие из которых звучат и сегодня. Но до самой смерти в 1999 году он никому не расска­зывал о том, что написал текст, лёгший в основу гимнов СССР и России, кроме нескольких дове­ренных и очень близких ему людей. Но ведь недаром ещё древние гово­рили: «То, что знают двое, знает свинья». Да и главный Эль-Реги­стан перед ранней своей кончиной в июле 1945 года об этом тоже вроде бы обмол­вился. А почему нет? Заслуг у него и без гимна хватало, а Гарольд – един­ственный сын. По крайней мере, официально.
Конечно, прочтя эту историю, многие возму­тятся и скажут, что по их сведе­ниям всё было не так. И гимн писался не в Ташкенте, а в Москве. И не на листке в «Наци­о­нале», а на счёте столичной гости­ницы «Москва». Ну а идея о соав­тор­стве у Михал­кова с Эль-Реги­станом роди­лась за столиком в «Арагви». И вообще принять участие в конкурсе стар­шему Эль-Реги­стану пред­ложил тогдашний заме­сти­тель пред­се­да­теля Совета народных комис­саров СССР, возглав­лявший прави­тель­ственную комиссию по утвер­ждению гимна, Климент Воро­шилов. Именно он позвонил ему по теле­фону, а уж тот привлёк затем Михал­кова. Может быть. Не спорю. Но в Ташкенте, по крайней мере, во времена моей моло­дости, быто­вало своё, особое мнение. Да и вы, уважа­емые чита­тели, окажись в «Шарке», который раньше назы­вался «Наци­о­налем», навер­няка разде­лили бы его. Но нет «Шарка», нет «Наци­о­наля», нет Габриэля Арша­луй­шо­вича, Гарольда Габри­э­лье­вича, Сергея Влади­ми­ро­вича и това­рища Сталина тоже нет, а вот гимн и легенда, оста­лись. … В день, когда закончил писать эту историю, из Лейп­цига позвонил старинный друг, сокурсник по факуль­тету журна­ли­стики ТашГУ, Марат Абишев. Есте­ственно, вспом­нили Ташкент. «Молодец, – похвалил он, узнав, что я написал о «Шарке» и гимне, а потом спра­ши­вает: «Кстати, новый гимн Европы уже знаешь?» «Нет, – говорю, – я и старый не знаю». «Не беда, – успо­коил Абишев, – он как раз допи­сы­ва­ется, а начи­на­ется словами песни из старого совет­ского кино­фильма «Сердца четырёх», которую Людмила Цели­ков­ская испол­няла: «Всё стало вокруг голубым и зелёным…» Я рассме­ялся, а Марат продолжил: — А на Украине Юлия Тимо­шенко, после того, как её поса­дили за превы­шение власти и служебных полно­мочий при заклю­чении газовых контрактов с Россией, пред­ло­жила сменить гимн с «Ще не вмерла Украина» на «Таганка, зачем сгубила ты меня». Ну а Янукович, который её на нары отправил, тоже плани­рует поме­нять «бать­ков­щин­ский» гимн. Группа киев­ских поэтов уже пере­водит «Мурку» на укра­ин­ский. И в заклю­чение гимн россий­ских олигархов. Слышал уже? — Нет. — Тогда слушай:

Нас вырастил Ельцин на радость народу
И Путин великий нам путь озарил.
Мы Родине служим, мы слуги народа,
Россия без нас, как корабль без ветрил.
Виват Абра­мович! Виват Дерипаска!
Виват Роттен­берги! Виват Ковальчук!
Спасибо, что жизнь наша сладкая сказка,
Из ваших забот­ливых, ласковых рук!

Откуда Марат знал, а главное помнил всё это, для меня вечная загадка. Впрочем, я тоже много чего ненуж­ного помню. Хотя гимн, пусть и олигар­хи­че­ский, назвать ненужным никак нельзя. В нём суть не только совре­менной России, но и нынеш­него Запада. А Марат Серге­евич такие вещи цепко улав­ли­вает. Позна­ко­ми­лись мы в 1971 году. Третьим другом-сокурс­ником нашей не самой веге­та­ри­ан­ской юности был Виктор Лавренко. Марат родился в Одессе, иско­лесил полсвета, был суво­ровцем, моряком, барменом, изда­телем, держал на Беша­гаче неле­гальный цех по произ­вод­ству мацы, которую реали­зо­вывал, как неле­гально приве­зённую из Иеру­са­лима. В парках куль­туры и отдыха он открыл несколько буфетов с вывес­ками, ассор­ти­ментом, торговлей из-под полы и т. п., которые вообще-то принад­ле­жали ему, а в город­ском управ­лении торговли об их суще­ство­вании даже не дога­ды­ва­лись. И всё это в совет­ское время! Его высле­жи­вали конку­ренты, ловила милиция, грозили бандиты. Но он продолжал следо­вать прин­ципу: жить надо так, чтобы депрессия была у других. То есть, особо не расстра­и­вался и привычек не менял. Он подолгу жил в Москве и Одессе. Сейчас живёт в Лейп­циге. Но что удиви­тельно: продол­жает упорно считать себя ташкентцем. Виктор Лавренко с профес­сиями особо не экспе­ри­мен­ти­ровал, зани­маясь преиму­ще­ственно журна­ли­стикой и немного наукой, пытаясь дока­зать собственным примером, что импо­тенция никакая не болезнь, а элемен­тарное прояв­ление лени. Как и Марат, он тоже упорно считает себя ташкентцем. А ведь родился в Самар­канде, окончил там школу, долго жил в Киши­неве, а сейчас вот в Одессе. Оба они очень надежные друзья. Таковых в моей жизни было несколько и я обяза­тельно расскажу о них, тем более что дружба наша проте­кала весело и с массой забавных ситу­аций, чем-то напо­ми­на­ющих сюжет фильма «Мои друзья» Пьетро Джерми.
2011 г.