ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКТОР
Прошу прощения, товарищи, за вмешательство в ваш разговор. Но не вмешаться не могу… сам давно, долго и мучительно о предмете этом размышляю. Вы оба все верно говорите и по фактической стороне никаких возражений у меня нет. Да, с экономикой у нас все хуже и хуже. И в промышленности, в той, которая не самая тяжёлая и не оборонная, и, особенно, в сельском нашем хозяйстве. И все изменения только к худшему.
Вот, замечаете вы, Косыгин Алексей Николаевич очень разумные реформы разработал. Взамен хрущёвскому фантазёрству: через две пятилетки догнать и перегнать Америку и через три семилетки построить коммунизм; взамен его кампанейщине: засадить кукурузой все поля от Ашхабада до Архангельска, а пшеницу отправить на ссыльное поселение на целинных землях Сибири и Северного Казахстана, – предложил научный экономический подход: хозрасчёт, прибыльность производства, материальная заинтересованность трудящихся.
Надеялся и я: теперь, наконец, пойдёт дело, по всей точной политэкономической марксистской науке, как и положено идти, пойдёт… а вот не пошло, не заладилось, только еще хуже стало.
И в том я с вами согласен, что есть противоречию практики с теорией, утверждающей превосходство социалистической экономики, объективные причины: гонка вооружений, помощь социалистическим и дружественным недоразвитым странам, и суровый климат наш, и что главной является субъективная причина: не желает почему-то народ наш честно и добросовестно трудится.
Конечно, имеется заметное количество и очень даже хороших работников, стахановцев и прочих героев труда, как наши Люба Ли и Джура Султанов, о которых в газетах пишут. Но большинство работает плохо: пьянствует, прогуливает и приворовывает с места работы, если есть там чего полезного в быту.
Но если я был бы со всем согласен, то не стал бы встревать в ваш в учёный разговор. Только сидел бы и слушал умных людей в почтительном внимании.
Но я полностью и категорически не согласен с утверждением, что наплевательское отношение к труду есть вековая национальная особенность русского или даже всего советского народа.
Я знаю, я слышал об этом не раз… многие интеллигентные люди так думают. И берут в доказательство наши народные пословицы и поговорки о труде: «Работа не волк, в лес не убежит»; «От работы кони дохнут» и многое другое в том же самом роде.
И еще… Будто в народных сказках наших любимым положительным героем сплошь и рядом является бездельник, лежебока, получивший все что пожелает на халяву и на зависть честным труженикам: или по щучьему веленью, по его, дармоеда, хотенью, или с помощью скатерти-самобранки, кошелька-самотряса и неразменного рубля.
Уверяют также бездоказательно, что в фольклоре других народов будто ничего подобного и нет. Добавляют сюда и кое-что из прошлой русской литературы, от сказок Пушкина и чьих-то плохих стихов:
Работай, работай, работай:
Ты будешь с уродским горбом
За долгой и честной работой,
За долгим и честным трудом.
до такой вот уличной двусмысленной песенки:
Работа есть работа.
Работа есть всегда.
Хватило б только пота
На все мои года.
Так думать и так рассуждать еще можно было бы до войны, когда мы были единственной соцстраной. Но опыт… один только опыт и есть подлинный критерий истины.
Теперь, когда к нам прибавилось еще тринадцать социалистических стран, стало совершенно очевидно, что национальные особенности важной роли не играют. Состояние экономики у непьющих трудоголиков корейцев и китайцев, у добросовестных трудяг восточных немцев, чехов и венгров, у родственных нам болгар и поляков, и даже у вороватых румын и праздных кубинцев – примерно одинаково. А производительность труда у всех у них – много хуже, чем в соседних капиталистических странах.
Стало ясно, что несогласие марксовой экономической теории с практикой носит, увы, принципиальный характер.
Должен признаться, товарищи, что сам я – человек идеологический. В том смысле, что не представляю себе будничной жизни в обывательской бездумной простоте. Родись я лет сто назад – истово верующим православным христианином был бы, или даже церковным священником или учёным монахом. А по нынешним временам я – истово верующий марксист и жизнь мне не в радость если колеблется моя вера.
А она заколебалась и жизнь моя покатилась под откос. Распалась семья, замучила бессонница, обострился гастрит, за два года я похудел на 16 килограмм и потерял половину шевелюры.
К тому же, хотя я был только беспартийный сменный инженер на заводе «Подъёмник», направил наш партком меня на учёбу в Университет Марксизма-Ленинизма без отрыва от производства. И по вечерам учился я там серьёзно и вдумчиво. Учился совсем не так, как многие другие, которые пришли только карьерного роста ради: пробубнят, бу-бу-бу, на семинаре кое-как бездумно вызубренное и на следующий день все забудут.
А я… я единственно ради собственного углублённого понимания читал, конспектировал и вновь перечитывал «Капитал». И в размышлениях об экономике социализма все пытался понять, так в чем же гениальный Карл Марс ошибался.
И я нашёл ответ. Честное слово… Эврика! Я нашёл! Маркс всего лишь не учёл такой, на первый взгляд, пустяк как человеческий психологический фактор.
Мне, товарищи, скоро сходить, потому буду говорить кратко. Вот рабовладельческое общество: рабы – работают, рабовладельцы – правят: пьют-едят в лежачем положении, развлекаются с дамами или бои кровавые гладиаторские смотрят, или воюют, или там стихи или научное что-нибудь сочиняют если захочется, но ничего, ничего по принуждению и через не могу, как правящий класс, не делают.
Аналогично и в следующих формациях. При феодализме феодалы правят, а крестьяне и ремесленники работают. При капитализме: капиталисты правят, рабочие и крестьяне работают. А при социализме…?
Социализм – это же власть рабочих и крестьян. Если они, рабочие и крестьяне – правящий класс, то кому же теперь работать? Может быть эксплуататорам бывшим… Ну, да… много они, белоручки изнеженные и бездельные наработают, да и числом они не велики.
Теория марксистская полагает, что работать должны те же самые рабочие и крестьяне, но теперь труд будет им не в тягость, а в радость. В это свято верили и этому настойчиво учили. Но психология… психология человеческая противилась: ну, как же так, власть теперь наша, мы – правящий класс, и опять же нам, нам, как и прежде, горбатиться?
И еще… Во всех прежних формациях правящий класс был подавляющим меньшинством населения. При социализме же он стал, увы, большинством.
В России, после окончания гражданской войны, Ленин и его соратники поняли: в новых условиях вопрос о надёжной рабочей силе встал из-за голода и разрухи во всей остроте и требует немедленного решения.
По этому вопросу и произошёл раскол в нашей партии большевиков. Образовались непримиримые левая и правая оппозиции.
Левые троцкисты видели решение в создании трудовых армий. Мобилизовать всех без разбору и по призыву, a далее просто: на войне – как на войне. Делать все то, что командир приказал, за дезертирство и неповиновение, само-собой, расстрел, и никакой там психологии. А какая солдату разница для чего ему землю копать: окопы там… или русло Беломорканала, или котлован под заводское строительство.
Но руководящее партийное большинство было против и трудармии не прошли. Но идею эту отвергли не полностью. В Советской Армии были и сегодня есть строительные части. Я и сам в пятидесятых оттрубил три года в стройбате на целине, где мы строили в чистом поле, что нам прикажут, для новых совхозов. Строили и строили под надзором и за бесплатно, и все оно, построенное, было никаким не военным.
Ленин предложил гениальное решение: НЭП. То есть на некоторое время вернуться назад к экономике капитализма. Большевицкое боевое большинство опять же было душевно против, но спорить с великим вождём не решилось. И тогда голод с разрухой быстро сошли на нет.
Сошли-то сошли, но осадок остался… В том смысле, мол: за что боролись, столько кровушки своей и чужой пролили… за зря что ли выходит… буржуазное свинское благополучие это… оно и само собой бескровно бы произошло.
На таком нервном настроении НЭП и решили свернуть. Но не все были согласны. За его оставление боролась правая оппозиция. Борьба эта закончилась тем, что ее вождей, как и их прошлых левых противников, объявили врагами трудового народа и всех до одного перестреляли.
И только один товарищ Сталин решил проблему недостающей социализму рабочей силы.
Он начал с того, что разделил крестьянство. Только самую бедную, мало трудоспособную его часть он оставил в правящем классе. Вместе с прочими деревенскими жителями почти бесплатную рабочую силу составили и многие горожане, осуждённые как вредители или враги народа, и также заключённые в исправительно – трудовые лагеря. Все они вместе и образовали вполне пригодную для упорного труда немалую часть населения.
И очень скоро, тем, кто еще оставался на свободе, жить стало и лучше, и веселее. Однако нравилось это не всем. Поползли провокационные слухи: будто власть от рабочих и крестьян перешла к партийной бюрократии, которая как бы и стала новым эксплуататорским правящим классом.
Но в 50-х годах, когда закрыли многомиллионные лагеря, вопрос снова встал в прежнюю острую позицию, и так и стоит до сих пор нерешённым.
Последнее он произнёс уже на выходе из троллейбуса. Но сидевший рядом со мной коллега еще успел спросить: «Так где же, по-вашему разуменью выход, опять что ли полстраны в лагеря?». И оттепельный марксистский мыслитель прокричал уже со ступенек: «Нет, ну что вы…я уверен… выход есть… есть… технический прогресс… роботы… роботы… первую партию надо… надо в Японии…
/Касательно рассмотренной выше проблемы, и в связи с Японией, существовал такой антисоветский анекдот. У приехавшего в СССР японского туриста спросили, что ему здесь у нас понравилось. Он сказал: «дети… у вас прекрасные дети». Вопрошатели не успокоились: «ну, хорошо, дети… а еще что?». Он – снова за своё: «дети… замечательно красивые и умные дети». Наши, уже раздражённо: «а все-таки еще что-нибудь кроме детей?» Но косоглазый ни с места: «дети, дети… а все, что вы руками делаете – никуда не годится». Справедливости ради отмечу, что японец не так уж во всем был прав. Но он, сам по себе, и не виноват. Его маленькая островная страна, после молниеносного разгрома Квантунской Армии Советскими войсками осенью 45-го года, ставшая очень миролюбивой, не смогла предоставить ему, в отличие от жителей стран Азии, Африки и Латинской Америки, возможность ознакомиться с высочайшим качеством стрелкового и прочего оружия, сделанного умелыми руками советских людей. А видел он только то, чем обставляли наши гостиницы, что продавали нам в общедоступных магазинах и на чём ездили мы по мощёным нами же улицам наших городов. Но более всего, и на всю оставшуюся жизнь, он запомнил наши городские общественные туалеты. /
И уже с предпоследней на улице Жуковского остановки 17-го попутчик дружески помахал нам вослед своей старенькой мятой кепчонкой-шестиклинкой очень малого, почти что детского размера.
А 17-й троллейбус продолжал своё движение в пространстве и во времени, подобно тому, как движется там же и движется так же человеческая жизнь. Люди входили в салон, размещались на местах разной степени комфорта, кто как сумел или кому как повезло. Одним предстоял долгий путь, другим – путь покороче, третьи выходили уже на следующей остановке, но в конечном, в уравнивающем счёте салон покидали все.
Покидали, чтобы он мог снова заполниться другими людьми, в одеждах из других материалов и другого покроя, с другим содержанием сумок и авосек, рюкзаков, портфелей и дипломатов. Заполниться мужчинами, пахнущими другим перегаром от других крепких напитков и сигарет, и женщинами, пахнувшими другой дешёвой косметикой.
Заполнится пассажирами, которые читают другие книги, рассказывают другие смешные анекдоты про тёщу и про супружескую измену, про евреев, про Чапаева, про чучмеков, про чукчей и про армян, и, прикрыв рот рукой – про других генсеков или про других президентов, расплачиваясь за свой проезд монетами другой чеканки, другого названия и другого достоинства.
