---

ГОСПОДА УЧЕНЫЕ

Завершив первую поло­вину своего пути от Север­ного Вокзала до Академ­го­родка, семна­дцатый трол­лейбус свора­чи­вает с улицы Жуков­ского направо, на улицу Пушкина. От оста­новки «Асса­кин­ская», двигаясь далее почти по прямой линии на северо-восток, он начи­нает все более попол­няться госпо­дами акаде­ми­че­скими учёными, выхо­дя­щими к трол­лей­бусным оста­новкам из неглу­бо­кого подзе­мелья Чилан­зар­ской линии метрополитена.
И господа учёные пасса­жиры ведут во временном проме­жутке от нескольких минут до полу­часа учёные разго­воры на трёх языках: русском, узбек­ском, и на местном русско-узбек­ском пиджине по типу русско-укра­ин­ского суржика: «Кеча, бош бухгалтер деди: дости­жений – йок, чунки – финан­си­ро­вание йок. Сизнинг лабо­ра­тория закрывается».
Разго­воры делятся на проблемно-научные, способные заин­те­ре­со­вать, если есть чем, только рабо­та­ющих в данной области узких профес­си­о­налов, и на разго­воры общие, обычно инте­ресные всем. К общим отно­сятся: отно­шение с научным началь­ством, проблемы напи­сания и защиты канди­дат­ских и доктор­ских диссер­таций, конфе­ренции и симпо­зиумы, хлоп­ковые и прочие отвле­ка­ющие учёную братию от умствен­ного труда кампании, коли­че­ство, каче­ство и очерёд­ность в обре­тении дефи­цитных мате­ри­альных благ, распре­де­ля­емых по месту работы.
Такого рода разго­воры бывали как очень корот­кими, всего из нескольких фраз, так и весьма долгими, зани­мав­шими для одних и тех же, близко знакомых, рассказ­чиков и слуша­телей несколько совместных поездок. Обычно – поездок домой, по окон­чанию рабо­чего дня. Начну с того, что помню из своих рассказов друзьям и коллегам.

НАШ ДИРЕКТОР

В Институт /Институт Элек­тро­ники Академии Наук Узбек­ской ССР/ я поступил на работу в Сектор Теории Вторичных Процессов в начале марта 68-го года. Дирек­тора Инсти­тута – Акаде­мика и бывшего Прези­дента АН УзССР, члена ЦК Компартии Узбе­ки­стана, един­ствен­ного тогда доктора наук в руко­во­димом им большом, несколько сот сотруд­ников, Инсти­туте, я увидел лишь в самом конце апреля, на Учёном Совете. Директор поздравил трудовой коллектив с насту­па­ющим Перво­май­ским праздником.
Но услышал я его в первый же свой рабочий день. Не полу­чивший еще своего рабо­чего места, я сидел в пустом каби­нете моего шефа – Заве­ду­ю­щего Сектором Эдуарда Риви­лиса, погру­жен­ного в те дни, среди прочих инсти­тут­ских учёных мужей, в твор­че­ский процесс напи­сания большой коллек­тивной инсти­тут­ской моно­графии под един­ственным автор­ством Акаде­мика. Я сидел по другую сторону шефского стола и с трудом, и в раздра­жении от всех несбыв­шихся надежд, пытался вник­нуть в на бегу брошенное мне шефом для озна­ком­ления с пробле­ма­тикой Сектора учебное пособие. Сидел в тишине до того, как на шефском столе ни затренькал допо­топный телефон. Я снял трубку и услышал очень тихий голос:
– Это сэм?
Мне послы­ша­лось: «Это семь?» И я ответил:
– Нет. Это восемь. И в раздра­жении бросил трубку.
/На следу­ющий день от коллег я узнал, что вопрос был понят мной неверно. Услы­шанное «сэм» озна­чало не «сэм – семь», а «сэм – ЦЭМ» – Центральные Экспе­ри­мен­тальные Мастерские/.
Через пару секунд телефон зазвонил снова. И тем же очень тихим, спокойным, инто­на­ци­онно никак не окра­шенным голосом представился:
– Директор Инсти­тута говорит. С кем я сейчас разго­ва­ривал? – И услышав «с кем», в той же манере продолжил:
– Кто такой? Почему не знаю? Кто твой научный руководитель?
Объясняю, что только сегодня поступил на работу. Руко­во­ди­тель – Ривилис.
Директор больше вопросов не задавал. И без каких-либо признаков раздра­жения почти ласково сфор­му­ли­ровал с лёгким акцентом своё решение по мне, сего­дняш­нему инсти­тут­скому новобранцу:
Передай своему Риви­лису, что я тебе по телефон разго­ва­ри­вать запрещаю. Ты по телефон разго­ва­ри­вать не умеешь.
Очень скоро стало ясно, что столь странная по форме и содер­жанию речь не была эмоци­о­нальной реак­цией Акаде­мика и члена ЦК на моё теле­фонное хамство. Так же, как бы с далёкой и холодной горней высоты, откуда слуша­тели еле видны и плохо разли­чимы, говорил он и со всеми своими подчи­нён­ными, вне зави­си­мости от возраста, учёной степени и зани­ма­емой долж­ности. И подчи­нённые не роптали, а один из инсти­тут­ских старо­жилов пояснил мне после разумной дозы разве­дён­ного инсти­тут­ского гидро­лиз­ного спирта : «Директор так говорит потому, что он, пони­маешь, наш.. Он недавно еще больше был, весь Академия Наук хозяин был, а теперь остался только наш инсти­тут­ский товарищ Сталин».

Прошло совсем немного времени, чтобы правота старо­жила стала очевидной и мне, уже успев­шему прочи­тать опуб­ли­ко­ванные мемуары военных, поли­ти­че­ских и лите­ра­турных деятелей эпохи культа личности Сталина. Но прочи­танное не помогло понять чем по сути это локальное инсти­тут­ское сталин­ство было. Просто подра­жа­нием вели­кому вождю, как в 19-ом веке неко­торые монархи, мини­стры и полко­водцы пыта­лись, скре­стив руки на груди, подра­жать Бона­парту? Сход­ством властных евразий­ских харак­теров? Уверен­но­стью, что так, и только так надо руко­во­дить нашим добрым народом, чтобы дело хоть как-то дела­лось? Не знаю… Но, и в умень­шенных по размерам копиях, спектр идео­ло­ги­че­ских и пове­ден­че­ских совпа­дений «нашего Сталина» с Иосифом Висса­ри­о­но­вичем был весьма широк. Приведу несколько примеров.

Директор, всем своим подчи­нённым учёным говорил «ты» и называл их только по фами­лиям: ты – Рахманов, ты – Хаджи­му­хам­медов, ты – Ривилис. Но, как и Иосиф Висса­ри­о­нович, по свиде­тель­ству маршала Жукова, он разго­ва­ривал так со всеми своими вояками, за исклю­че­нием только одного чело­века, заслу­жив­шего право зваться по имени-отче­ству. /У Гене­ра­лис­си­муса – маршал Борис Михай­лович Шапош­ников. У Акаде­мика – кандидат физмат наук Ахмед Хали­лович Аюханов – высо­ко­ква­ли­фи­ци­ро­ванный экспе­ри­мен­татор ленин­град­ской школы, скромный соавтор Акаде­мика по основным публи­ка­циям, вклю­чённым в его доктор­скую диссертацию/.

Как и товарищ Сталин, самыми важными досто­ин­ствами подчи­нённых, Директор считал безусловное и неза­мед­ли­тельное испол­нение его руко­во­дящих указаний и, особенно – личную предан­ность себе.
Май 197о-го года. Впервые в Ташкенте – Всесо­юзная Конфе­ренция по Физи­че­ской Элек­тро­нике. Основной орга­ни­затор – наш Институт и лично его Директор. Еще в начале апреля на общем инсти­тут­ском собрании Директор объяснил коллек­тиву: «Это большая честь для нашей Респуб­лики. Ведущим учёным СССР и руко­во­ди­телям связанных с элек­тро­никой пред­при­ятий оборонной промыш­лен­ности необ­хо­димо проде­мон­стри­ро­вать не только наше тради­ци­онное восточное госте­при­им­ство, но и орга­ни­зацию всех участков работы конфе­ренции на высо­чайшем мировом уровне».
И закру­ти­лось… Несколько десятков работ­ников Инсти­тута, в их числе и я, были вклю­чены в Оргко­митет /глава Оргко­ми­тета – Директор/ и, забросив все свои научные дела, зани­ма­лись только грядущей конфе­рен­цией. Для ее прове­дения прави­тель­ство Респуб­лики предо­ста­вило недавно постро­енный в самом центре города Дом Знаний. И мы, члены Оргко­ми­тета, большую часть своего рабо­чего дня прово­дили том Доме.

Дней за десять до начала конфе­ренции, уже в конце рабо­чего дня, Директор и три члена Оргко­ми­тета ехали в дирек­тор­ской «Волге» из Инсти­тута в Дом Знаний. Директор сидел рядом с води­телем, а на заднем сидении распо­ло­жи­лись начальник инсти­тут­ского КБ Алек­сандр Ильич Кулагин, заве­ду­ющий лабо­ра­то­рией Физики Хлопка (!) Димитрий Ефимович /Д.Е./ Хармац и последним – я, со свёр­нутым в трубку большим плакатом, демон­стри­ру­ющим дости­жения Теор­сек­тора, подхва­ченный Кула­гином на свободное третье место.
Первые несколько минут ехали молча. Молча, до тех пор пока Директор тихо, спокойно и даже ласково ни произнёс:
– Хармац, ты меня слышишь Хармац? Завтра можешь на работу не выходить.
Д. Е., купив­шись на ласко­вость тона, решил что началь­ство прояв­ляет заботу о здоровье ценного сотруд­ника, но возразил:
– Нет, Умар Абидович, я сейчас в отпуск идти не могу. Куча дел. Ставим нашу вторую линию на Хлоп­за­воде. Но в ответ услышал также прозву­чавшее почти ласково:
– В отпуск ты пойдёшь там, на другом своём месте работы, если куда-нибудь тебя возьмут, а я тебя увольняю.

Д. Е. был орде­но­носным вете­раном Отече­ственной Войны и очень талант­ливым инже­нером-изоб­ре­та­телем. В конце 60-х oн разра­ботал, а затем построил и внедрил в хлоп­ковое хозяй­ство Респуб­лики меха­ни­че­ское устрой­ство по эффек­тивной очистке хлоп­ковых семян от линта. Очистке, не снижавшей их всхо­жесть До изоб­ре­тения Д.Е. в Узбе­ки­стане приме­нялся только хими­че­ский способ оголения семян. Голые и гладкие, как горох, хлоп­ковые семена требо­ва­лись для сеялок точного высева. При этом линт /их короткое, санти­мет­ровой длины, пухо­об­разное покрытие, бывшее ценным и доро­го­сто­ящим сырьём для хими­че­ской, оборонной и меди­цин­ской промышленности/ уничто­жался, а всхо­жесть уменьшалась.
Изоб­ре­тение Д.Е. принесло Инсти­туту и его Дирек­тору славу и немалые деньги. Деньги отчис­ля­лись в фонд Инсти­тута в виде дого­во­рён­ного с Хлоп­ковым Мини­стер­ством процента от полу­ча­емой от оголения семян прибыли. Небольшая их часть законным образом расхо­до­ва­лась на премии началь­ству и причастным и непри­частным к изоб­ре­тению работ­никам. А большая – исполь­зо­ва­лась для покупки Инсти­тутом допол­ни­тель­ного иссле­до­ва­тель­ского обору­до­вания. Хармац, таким образом, был для Инсти­тута курицей, несущей золотые яйца.

Но у него, как и у боль­шин­ства талант­ливых людей, были свои стран­ности. И самой сильной из них был посто­янный страх поте­рять это, такое удобное для него рабочее место. /Своя лабо­ра­тория с подо­бранным им небольшим коллек­тивом энту­зи­а­стов, возмож­ность поль­зо­ваться хорошо осна­щён­ными инсти­тут­скими меха­ни­че­скими мастер­скими и пробивная сила заин­те­ре­со­ван­ного в успехе дела члена ЦК Компартии Узбекистана/. Свой страх он пытался объяс­нить тем, что его деятель­ность в Инсти­туте Элек­тро­ники не имеет ника­кого отно­шения ни к элек­тро­нике, ни к физике вообще. И потому, думал Д.Е., его лабо­ра­тория в любой момент может быть ликви­ди­ро­вана. А ее идиот­ское название: «Лабо­ра­тория физики хлопка» только смешит ушлый инсти­тут­ский народ и злит акаде­ми­че­ское начальство.

Директор на самом деле уволь­нять Д.Е. ни в коем случае не соби­рался. Но он знал об этой Харма­цев­ской фобии. Знал, за какое место надо Д.Е. заце­пить, чтобы достало. И на этой основе сочинил свою педа­го­ги­че­скую поэму, обра­щённую не только к Д.Е., Алек­сандру Ильичу и ко мне, но и ко всем тем, кому мы об этом непре­менно же расскажем.
Тревожные, но одно­об­разные вопросы Д.Е.: «Почему Вы решили меня уволить? Объяс­ните за что… я, Умар Абидович, если где и ошибся, то завтра же все исправлю» оста­ва­лись без ответа до тех пор, пока Директор, повернув голову к нам, сидящим на заднем сидении, ни спросил:
– Скажи, Хармац, какой сегодня день?
– Четверг, Умар Абидович, ответил Д.Е., не ожидавший ни этого вопроса, ни следу­ю­щего за ним:
– А когда, Хармац, я приказал тебе все лампочки в Доме Знаний проверить…Ты правильно помнишь, во вторник. А сегодня утром я там в туалет зашёл… две лампочка не работают.
И уже глядя более на нас с Кула­гиным, чем на опустив­шего повинную голову Д.Е., продолжил:
– Знайте вы все. Кто нам не предан, тот нам не нужен. Если кто не хочет делать то, что мы ему пору­чили – не надо. Мы другому скажем. Он сделает. /Директор, как и его кумир, пред­по­читал говорил о себе во множе­ственном числе: «мы» – вместо «я». И по рассмат­ри­ва­е­мому вопросу Вождь и Учитель был того же мнения. Он говорил: «Неза­ме­нимых людей у нас нет». Этот афоризм из золо­того фонда совет­ского новояза безусловно спра­ведлив для прове­ря­ющих надёж­ность работы лампочек в туалетах. Но для созда­телей уникальной техники – его спра­вед­ли­вость весьма сомнительна /.
Пере­ведя взгляд на несчаст­ного Д.Е. Директор закончил урок неко­ле­би­мого послушания:
Ладно, Хармац. Заслуги у тебя есть. Только за них я тебя последний раз прощаю. При всех говорю тебе: последний раз.

В другом запом­нив­шемся вари­анте своей воспи­та­тельной педа­го­ги­че­ской поэмы, Директор уже прямо обра­щался на общем собрании ко всему коллек­тиву Инсти­тута. Но ее главным героем был недавно и очень успешно защи­тивший канди­дат­скую диссер­тацию старший научный сотрудник Теор­сек­тора Леонид Моисе­евич Кишиневский.
Леонид Моисе­евич был талант­ливым, почти трудо­го­ли­чески трудо­лю­бивым, очень добрым и очень честным чело­веком, питавшим отвра­щение даже к невин­ному быто­вому вранью по мелочам. Мы дружили. И хотя он был старше меня на восемь лет, я называл его просто Леня.
В главные герои дирек­тор­ского воспи­та­тель­ного пред­став­ления Леня попал потому, что кто-то распу­стил ложный слух о том, что Киши­нев­ский после защиты диссер­тации твёрдо решил уволиться из Инсти­тута. Слух был злона­ме­ренным. Всем было известно, что Директор, как и товарищ Сталин, считал само­вольный уход сотруд­ника куда-то на сторону, тягчайшим преступ­ле­нием, предательством.
Товарищ Сталин был хозя­ином всей совет­ской страны. Прибли­женные так и назы­вали его за глаза: «хозяин». И уходом от его власти на непод­властную ему сторону, преда­тель­ством, заслу­жи­ва­ющем самого суро­вого нака­зания, вплоть до расстрела, могло быть только бегство за очень большую, но очень хорошо охра­ня­емую границу. Преда­те­лями счита­лись все направ­ленные на работу за границу страны немно­го­чис­ленные невоз­вра­щенцы /дипломаты, учёные, артисты, деятели секретных служб /, а также боль­шин­ство из сотен тысяч совет­ских воен­но­пленных всех войн: от поль­ской компании 20-х годов, до лётчиков корей­ской войны начала 50-х.

Директор же, был хозя­ином только Инсти­тута. И преда­тель­ским уходом на непод­властную ему сторону было само­вольное уволь­нение сотруд­ника. Уволь­нение с целью пере­хода на другую работу: научную – в другом акаде­ми­че­ском инсти­туте или препо­да­ва­тель­скую работу в каком-нибудь ВУЗе. Ходили слухи о немалых возмож­но­стях Дирек­тора достать беглеца на чужой стороне, и сурово нака­зать его, но мне об этом ничего не известно.
Киши­нев­ского добрые люди преду­пре­дили о том, что Директор гнева­ется и будет на общем собрании его гнобить и песо­чить за преда­тель­ство. Но Леня отнёсся к грядущей расправе легко­мыс­ленно: «Да я просто объясню ему, что слух про моё уволь­нение – вранье, и он отстанет». Но не тут-то было..
Общее инсти­тут­ское долгое и тяго­мотное собрание подхо­дило к концу, когда сидевший за столом прези­диума Директор встал и произнёс:
– Това­рищи, у нас в отделе «разное» остался еще один последний, но очень важный вопрос.
И далее тихо, медленно и почти ласково:
– Киши­нев­ский встань. Расскажи всем нам, всем расскажи – твоим коллегам и това­рищам, почему ты такой бессо­вестный, такой небла­го­дарный человек.
Леня встаёт и пытаясь, действо­вать по своему пред­ва­ри­тель­ному плану, говорит:
– Вам, Умар Абидович, сказали неправду. Я, честное слово, никуда уволь­няться не соби­рался и не собираюсь.
Решив, по бесхит­ростной простоте своей, что он уже оправ­дался, Леня садится, полагая что разговор закончен. Но воспи­та­тельный час только начи­нался. И Директор продолжил:
– Киши­нев­ский встань. Кто тебе разрешил садиться? Ты не понял мой вопрос. Разве я спра­шивал тебя: правду мне сказали или неправду мне сказали… Я спра­шивал тебя, почему ты такой небла­го­дарный человек.
– Леня встаёт и до окон­чания дискуссии уже не садится. Краснея и нерв­ничая, он пыта­ется, повысив голос, продол­жать в том же духе:
– Я не понимаю, зачем все это. Я же, правда, уволь­няться не собираюсь.
Директор, так же тихо и почти ласково:
– Да, ты не пони­маешь. Ты, Киши­нев­ский, моего вопроса не пони­маешь. Разве я спра­шиваю тебя соби­ра­ешься ты уволь­няться или не соби­ра­ешься ты уволь­няться… Я спра­шиваю: почему ты такой бессо­вестный и небла­го­дарный. Ты приехал к нам из своего Киши­нёва голый и босый. Мы тебя на работу в акаде­ми­че­ский институт взяли, коттедж тебе прекрасный трёх­ком­натный в Кибрае дали /И это была правда. У Дирек­тора, как и у Вождя и Учителя, среди инстру­ментов управ­ления подчи­нён­ными был не только большой жёсткий кнут, но по случаю и маленький сладкий пряник тоже/, старшим научным сотруд­ником назна­чили, канди­дат­скую диссер­тацию тебе защи­тить разрешили.
В ответ Леня, уже пере­ходя почти на крик:
– Почему, вы, Умар Абидович, не верите мне, а верите каким-то клевет­никам? Разве я когда-нибудь обма­нывал вас?
Директор – в той же дружески спокойной манере:
– Я вижу, Киши­нев­ский, ты уже совсем русский язык не пони­маешь. Разве я тебя спра­шиваю: обма­нывал ты меня, не обма­нывал ты меня… Я спра­шиваю тебя: почему ты такой неблагодарный.
И глядя на уже близ­кого к состо­янию исте­рики Леню, решает, что, пожалуй уже и хватит. Пора завер­шать. Урок усвоен и Киши­нев­ским, и всем твор­че­ским коллек­тивом. И в завер­шение Директор задаёт Лене последний вопрос. Вопрос на который, он – «наш товарищ Сталин» – отве­чает сам:
Скажи, Киши­нев­ский, почему ты такой нервный, а почему я такой спокойный урав­но­ве­шенный человек? – Это потому, что ты знаешь, что ты неправ. А я знаю, что я прав. Ладно. Собрание окон­чено. Иди к себе, больше так не делай и работай добро­со­вестно. На Лене, на нем одном, лежала вся добро­со­вестная /иначе рабо­тать он не умел/ техни­че­ская работа по форми­ро­ванию в виде стили­сти­чески единого целого последней Дирек­тор­ской моно­графии, состав­ленной из разно­пла­новых, напи­санных в разных стилях, публи­каций его много­чис­ленных соав­торов. /Директора, без всякого види­мого нажима с его стороны, авторы запи­сы­вали соав­тором всех, публи­ку­емых Инсти­тутом экспе­ри­мен­тальных работ. Таким образом за год у него выхо­дило несколько десятков журнальных статей и примерно столько же тезисов докладов между­на­родных и всесо­юзных конфе­ренций и симпозиумов/.

Директор, как и его кумир, был человек ночной и любил, когда его сотруд­ники в экспе­ри­мен­тальных лабо­ра­то­риях рабо­тали и по ночам. Коллеги расска­зы­вали: почти каждую ночь он выходил из своего дома, распо­ло­жен­ного в одном огромном дворе со старым зданием Инсти­тута. Смотрел в каком из окон здания горит свет. Он заходил в соот­вет­ству­ющую лабо­ра­торию, всегда в очень хорошем настро­ении, говорил добрые слова и ставил таких бессонных, преданных науке труже­ников, на свой памят­ливый хороший счёт. В Инсти­туте об этой дирек­тор­ской причуде знали, и, желая быть на хорошем счету, поль­зо­ва­лись как могли.

В тех редких случаях, когда его эффек­тивное руко­вод­ство давала сбой, сбой по его вине или недо­смотру, он, как и большой Сталин, пере­водил стрелку на подчинённых.
У «Боль­шого» была, среди прочих, и такая большая беда. Он не верил, что Гитлер нападёт на СССР, не разде­лав­шись, или хотя бы не зами­рив­шись с Британ­ской Импе­рией. Не верил, что Фюрер все-таки рискнёт, хотя клят­венно заверял, что никогда не станет повто­рять траги­че­ской ошибки прошлой войны, и не будет воевать на два фронта. Вопрос о причине упёр­того неверия Сталина в насто­ящее время широко обсуж­да­ется. Мне кажется, что важнейшую роль сыграли данные, посту­павшие от посла СССР в Вели­ко­бри­тании Ивана Михай­ло­вича Майского. Сталин посто­янно беспо­коил посла важнейшим вопросом: «Будет ли Черчилль, несмотря на неудачи, продол­жать сражаться и далее». И Майский каждый раз уверенно отвечал: «Будет непре­менно. Будет, моби­ли­зовав ресурсы всей громадной Империи. Даже и в том случае будет, если прави­тель­ство, флот и войска придётся пере­вести в Канаду».
Когда же Фюрер 22 июня 1941-го рискнул и добился пона­чалу потря­са­ющих успехов на стра­те­ги­че­ском направ­лении Брест – Минск – Москва, то Сталин полно­стью взвалил на коман­до­вание Запад­ного Фронта всю вину за разгром своих громадных, до зубов воору­жённых каче­ственной военной техникой, но плохо управ­ля­емых и сбитых с толку его же проти­во­ре­чи­выми прика­зами армий. Ровно через месяц, день в день, коман­до­вание Запад­ного фронта /Командующий – генерал армии, герой Совет­ского Союза Д.Г. Павлов и еще три генерал-майора были расстре­ляны по приго­вору быст­ро­дей­ству­ю­щего сталин­ского правосудия/.
У инсти­тут­ского нашего Сталина беда была несо­из­ме­римо меньше.
Осенью 1972-го года, как всегда в это время, поло­вина персо­нала Инсти­тута труди­лась на хлоп­ковых полях. Операция отправки научных работ­ников на сбор хлопка была формально неза­конной. Поэтому все мы счита­лись коман­ди­ро­ван­ными и поэтому продол­жали полу­чать свою полную зарплату. Но в ту осень из Инсти­тута пришёл приказ: «Те из сотруд­ников, которые не выпол­няют поло­женную дневную норму сбора хлопка /60 кг, ее не выполнял никто/будут полу­чать только поло­вину зарплаты.
На следу­ющий день, в поне­дельник, объявили заба­стовку. И в течение двух следу­ющих дней в поле не выходил никто. Персонал развле­кался как мог. Пели под гитару и пили разве­дённый инсти­тут­ский гидро­лизный спирт. Ловили мелкую рыбу, сбежавшую из корей­ских запол­ненных водой рисовых чеков и бродившую малыми стай­ками по местным арыкам, соби­рали спорные по съедоб­ности, похожие на грузди, большие белые пластин­чатые грибы. В среду вечером на своей белой «Волге» приехал в колхоз Директор. Он собрал общее собрание и заявил заба­стов­щикам, в числе которых был и его любимый младший сын Тимур: я прошу вас всех, това­рищи, завтра выйти на работу. Будете, как всегда, полу­чать полную зарплату. Ерунду с поло­виной зарплаты придумал дурак Рахманов/так прямо и сказал «дурак»/. А сегодня за счёт Инсти­тута для всех наших работ­ников к ужину будет приго­товлен хороший плов. / Кандидат физ-мат наук Рахманов, был много­летним заме­сти­телем дирек­тора Инсти­тута. При всех своих досто­ин­ствах и недо­статках дураком он никак не был, а был только беспре­ко­словным испол­ни­телем всех дирек­тор­ских распоряжений./
Он продолжал еще несколько лет трудится в долж­ности замди­рек­тора и после описан­ного инци­дента. Директор ценил его за испол­ни­тель­ность и предан­ность, но в крити­че­ской ситу­ации с лёгко­стью слил, направив вектор ярости масс на него невиноватого.

У чита­теля может создаться впечат­ление, что автор необос­но­ванно пыта­ется сопо­ста­вить выда­ю­ще­гося исто­ри­че­ского деятеля това­рища Сталина с неким известным ему Дирек­тором, фигурой на много порядков меньшей. А все приво­димые автором аналогии выглядят притя­ну­тыми за уши. Но данный рассказ вовсе не о Сталине, о котором и так всем хорошо известно, и только в малой степени о Дирек­торе. Это, дорогие совре­мен­ники и сооте­че­ствен­ники, о нас, о нас с вами. И притя­ги­вать тут нечего. Тянется само по себе.

После смерти Дирек­тора прези­диум Академии Наук Узбе­ки­стана довольно долго искал подхо­дящую канди­да­туру нового руко­во­ди­теля. А пока суд да дело испол­ня­ющим обязан­ности дирек­тора Инсти­тута был назначен сын усоп­шего Пулат. /По Инсти­туту ходил слух о том, что некто из самого высо­кого респуб­ли­кан­ского началь­ства клят­венно обещал смер­тельно боль­ному Дирек­тору пере­дать управ­ление Инсти­тутом его стар­шему сыну/. Пулат более десяти лет прора­ботал в Москве, в инсти­туте хими­че­ской физики АН СССР , где под руко­вод­ством акаде­мика Виталия Иоси­фо­вича Голь­дан­ского успешно защитил канди­дат­скую диссер­тацию по позитронике.
Увы, на примере Пулата, с очевид­но­стью был подтвер­ждён тезис о том, что на детях гениев природа отды­хает. Пулат со всеми сотруд­ни­ками здоро­вался, первым протя­гивая руку для руко­по­жатия. Всех старших по возрасту, большую часть ровес­ников и многих из научной моло­дёжи он называл по имени-отче­ству. На учёных советах Пулат терпе­ливо выслу­шивал всех, желавших выго­во­риться после долго­лет­него молчания при преды­дущем строгом прав­лении. Свою позицию по любому вопросу он выска­зывал в виде пред­ло­жения, подле­жа­щего обсуж­дению. И вовсе не за попытку феодаль­ного по форме пере­хода инсти­тут­ской власти от отца к сыну, а за такое вот Пула­тов­ское москов­ское чисто­плюй­ство наш добрый учёный народ его не только не уважал, а почти открыто нена­видел. На стенах инсти­тут­ского туалета на Пулата рисо­ва­лись мерзкие кари­ка­туры, подпи­санные скабрёз­ными текстами. Так думал о Пулате я. Но, инсти­тут­ский старожил думал несколько иначе: «Как Пулат нами руко­водит – так каждый может. И ты можешь, и я могу. А как Директор руко­водил – так не мог никто».

После смерти Дирек­тора многие из заве­ду­ющих лабо­ра­то­риями выска­зы­ва­лись в том смысле, что покойник правил слишком круто и неспра­вед­ливо, силой навя­зывал своё, часто ошибочное мнение, зажимал твор­че­скую актив­ность подчи­нённых и был преградой на пути их карьер­ного роста Теперь, утвер­ждали они, мы сумеем, наконец, пока­зать на что по боль­шому счету способны. Прошло всего лишь несколько лет, когда стало ясно, что, после смерти местной разно­вид­ности това­рища Сталина, выход каче­ственной научной продукции Инсти­тута зримо умень­шился. Дисци­плина упала. Работ­ники прихо­дили на работу с опоз­да­нием, а уходили когда хотели. По ночам же не работал никто.

В заклю­чение пред­став­лен­ного здесь набора сомни­тельных аналогий, приведу эпизод из фильма «Кинг Конг». Громадная страшная горилла была опасным смер­тельным врагом туземцев острова Черепа. Несчастные абори­гены каждо­дневно строили и строили защитную от чудо­вища стену. Но могучий монстр регу­лярно ее разрушал.
А туземцы снова строили… Так вот, в тяжких трудах и заботах, они и жили. Но отлов­ленная белыми людьми горилла погибла в Нью Йорке. И на острове Черепа туземцы, вздохнув с облег­че­нием, строить стену пере­стали. Один из белых героев фильма через несколько лет вернулся на этот остров и с удив­ле­нием узнал, что в резуль­тате гибели ужасной гориллы жизнь туземцев не улуч­ши­лась, а резко ухуд­ши­лась. Раньше все они были при деле. Строили стену и строили. А теперь, осво­бож­дённые от непо­силь­ного труда, счаст­ливые и свободные остро­ви­тяне пере­пи­лись, пере­дра­лись и наду­мали пойти войной на соседний остров. Такие дела…

НАШ ПРОФОРГ
Рассказ о приоб­ре­тении ковра Бель­гий­ской работы

В октябре 1995-го года на скромном инсти­тут­ском застолье по поводу моего пяти­де­ся­ти­летия, заме­сти­тель дирек­тора Инсти­тута Тулкун Арифович сказал: «Вы, Владимир Хилевич, един­ственный в Инсти­туте доктор наук, не просивший и не полу­чивший от Инсти­тута ничего: ни квар­тиры, ни машины». /Имелись в виду квар­тиры и легковые машины, малым числом полу­ча­емые Инсти­тутом из небо­га­того прави­тель­ствен­ного фонда нашей Академии Наук/. И это была правда. Но, как почти всегда с ней бывает, не вся правда.
Давным-давно, через три года после засе­ления в нашу, купленную за свои деньги, коопе­ра­тивную квар­тиру, мы, на семейном совете, решили, что нам совер­шенно необ­хо­димо купить большой ковёр. Ковры тогда не были таким уж страшным дефи­цитом, но в свободной продаже не имелись. Право на приоб­ре­тение ковра нужно было полу­чать по месту работы.

Наш профорг, выслушав, заверил меня в том, что проблема не явля­ется такой уж сложной и может быть решена в разумные сроки. Я должен лишь подать ему в пись­менном виде просьбу о выде­лении ковра нужного размера, приложив к ней свою краткую авто­био­графию. «Просьба» у меня была с собой, а краткую авто­био­графию принёс через час. Посмотрев на эти напе­ча­танные полстра­нички наш профорг воспылал праведным гневом:
– Ты что это принёс? Такой ерунда: родился, учился, женился… совсем никуда не годится. У нас в профком для любой дефицит одина­ково надо писать.
И он пояс­няет, как мне надо писать правильно:
– Ты ведь теор­сектор рабо­таешь. Поэтому пиши, сколько у тебя статей есть и в каких журналах. Сколько тезисов конфе­ренций респуб­ли­кан­ских и всесо­юзных. Ты в конкурсе молодых учёных Академии участ­вовал? – Участ­вовал. Призовое место занял? – Занял. Обяза­тельно пиши. И про свои хлоп­ковые кампании пиши. Сколько был, сколько собирал. И про то, что в коллек­тиве уважают тебя, пиши. И в Акаде­миаде за Институт ты в настольный теннис играл? – Играл. Тоже пиши.

Выслушав, как надо, я спросил профорга:
– Объясни, пожа­луйста, кто кого поку­пает? Я покупаю ковёр за свои деньги или ковёр поку­пает меня. В книгах об иностранной жизни тот набор сведений, который ты назы­ваешь «краткой авто­био­гра­фией», пишут на ковёр. Пишут – из какого мате­риала он сделан, какими крас­ками выкрашен, подвержен ли вреди­телям, и если подвержен – как с этим бороться, как часто и чем ковёр нужно чистить, и все в таком же роде…
Объяс­нять он не стал, и почему-то обиделся:
– Слушай, дорогой, если ты правильно делать не хочешь. Не надо. Забирай своё заяв­ление и уходи.

Дома, черты­хаясь, я сочинил свою подробную «краткую биографию», в требу­емом нашим проф­оргом виде. Примерно через месяц мы с женой с третьей попытки купили в ЦУМе ковёр нужного размера. Из прило­женной к нему «биографии» мы, среди прочего, узнали что ковёр этот машинной работы соткан в Бель­гий­ском городе Льеже. Соткан из синте­тики, и потому молью трачен быть не может. Нам пока­за­лось странным, что в центральном универ­маге столицы Узбе­ки­стана не было знаме­нитых узбек­ских ковров из овечьей или верблю­жьей шерсти местной ручной работы. Не было ни длин­но­вор­совых джуль­хирсов, ни корот­ко­вор­совых гиламов.

Через несколько дней после приоб­ре­тения ковра наш профорг оста­новил меня в инсти­тут­ском кори­доре и, узнав, что ковёр успешно куплен, сказал:
– Володя, я долго думал о том, почему мы пишем харак­те­ри­стику на чело­века, а там, за бугром, харак­те­ри­стику пишут на ковёр. И понял, почему. Это потому, что у нас здесь людей много, а ковров мало. А у них там, наоборот: ковров много, а людей мало. Вот и вчера по теле­ви­зору сказали: у них там рожда­е­мость очень сильно падает.
Я возразил:
– Если у нас в Узбе­ки­стане народу много, то почему в продаже нет узбек­ских ковров?
Но на этот вопрос он ответил быстро и толково:
– Это раньше их много было, когда женщины дома сидели и ткали. А теперь ткать некому. Все хлопок собирают.

НЕ НАШ ПРОФОРГ
Рассказ о любви почти что с первого взгляда

В конце ноября 1981-го года у меня была недельная коман­ди­ровка в Москву на очередную Всесо­юзную Конфе­ренцию по физи­че­ской элек­тро­нике. Конфе­ренция прово­ди­лась в модер­новой высо­ченной гости­нице «Дом Туриста» возве­дённой на Ленин­ском проспекте для зару­бежных гостей москов­ской Олим­пиады 80. Моему устному докладу отво­ди­лось десять минут на вечернем засе­дании послед­него перед закры­тием, четвёр­того дня Конференции.

Последнее засе­дание затя­ну­лось, и по его окон­чанию я не захотел в тот холодный, снежный и ветреный вечер в четвёртый раз тащиться в распо­ло­женную наис­косок от гости­ницы дешёвую демо­кра­ти­че­скую кафешку, а поужи­нать задо­рого в гости­ничном ресто­ране. В ресто­ране, о звёздно-евро­пей­ском уровне кото­рого ходили востор­женные слухи, распус­ка­емые парой другой из удач­ливых наших коллег, побы­вавших в дальнем зару­бежье. Но на 22-ой этаж, где распо­ла­гался этот ресторан, я подни­мался больше от голода, чем от любопытства.

Отече­ственных ресто­ранов я не любил, а в евро­пей­ский уровень обслу­жи­вания не дорогих проле­тар­скому сердцу богатых иностранных гостей, а нас – простых, и даже не самых простых совет­ских людей, не верил. Особенно меня раздра­жала репер­ту­аром и деци­бе­лами хамская ресто­ранная музыка.
Весной, на симпо­зиуме в Харь­кове, решив, вместе с чешским коллегой, пообе­дать в начале в четвёр­того часа попо­лудни, после затя­нув­ше­гося посе­щения Универ­си­тета, мы увидели на дверях ресто­рана табличку: «Ресторан закрыт на обед». Владевший русском языком чешский коллега очень удивился. А я не очень.
Не удивился и тому, как в Ленин­граде – куль­турной столице отече­ства, огромная, как ростральная колонна, офици­антка, подошла, наконец, к моему колче­но­гому столику после двадца­ти­ми­нут­ного ожидания, и, швырнув складку меню на мятую гряз­но­ватую скатёрку, нависла надо мной. Нависла, и всем своим грозным видом, и хорошо слышной дробью, отби­ва­емой каблуком туфельки сорок третьего размера, выра­жала крайнюю степень нетер­пения. Я начал форму­ли­ро­вать свой заказ:
– Сто граммов водки… И на несколько секунд заду­мался над един­ственной альтер­на­тивой: борщ или суп харчо….
И тогда она, решив помочь мне уско­рить процесс выбора, доба­вила в рифму, не скрывая презрения:
– И хвост селёдки.
– Нет, сказал я, – Вы ошиб­лись, мадам. – Никак не хвост селёдки… А сто граммов водки и жалобную книгу.
Жалобную книгу, хотя и с третьей попытки, я у них получил. Все же куль­турная столица, кто бы там чего на неё ни злопыхал. Получил и написал все, что я о них думаю. Написал, не надеясь что-либо изме­нить, а только для снятия нерв­ного напря­жения. И дописав ушёл. Зака­занную водку выпил без закуски, а обедать у них не стал.

Имея такой личный опыт, в чудо-ресторан на отече­ственных просторах я не верил, и в неверии своём, редко когда ошибался. Но на этот раз я был и неправ, и приятно удивлён.

На 22-ом этаже, справа от выпу­стив­шего меня скорост­ного лифта, распо­ла­га­лась входная ресто­ранная дверь. На ручке двери не висела обычная для вечер­него времени в попу­лярных москов­ских ресто­ранах стан­дартная табличка : «Свободных мест нет». Не было и охра­ня­ю­щего вход, огром­ного боро­да­того швей­цара, похо­жего на разъ­ев­ше­гося от безделья и жирной пищи москов­ского боярина, недо­ре­зан­ного оприч­ни­ками госу­даря Ивана Васи­лье­вича Гроз­ного. По этой простой причине приго­тов­ленная мной для боро­дача мятая трёх­руб­лёвка, дающая право пройти в ресторан, где свободные места на самом деле есть, не приго­ди­лась. Я открыл тяжёлую дверь из полу­про­зрач­ного толстого стекла и оста­но­вился у входа, пора­жённый увиденным.
Оказа­лось, что ресто­ранный зал занимал два гости­ничных этажа: 22-й и 23-й. Его черный-черный, как безлунная и беззвёздная ночь, потолок, с много­чис­лен­ными узкими углуб­ле­ниями для источ­ников яркого света, резко подни­мался от входа, до шести-семи­мет­ровой двух­этажной высоты над небольшой эстрадой у проти­во­по­ложной стены зала. Все столы были покрыты темно-зелёной, празд­ничной красоты, тканью и устав­лены винными бока­лами из тонкого, прозрач­ного, с лёгкой прозе­ленью стекла. В зале не было ни обыч­ного моно­тон­ного шума от пьяных заду­шевных бесед на высоких и низких тонах, ни запахов кухни, ни бьющей по бара­банным пере­понкам музыки. Играл квартет и молодой, восточ­ного типа парень, пел хорошо постав­ленным голосом носталь­ги­че­ское «Араб­ское танго» с русским текстом: «За то, что ты красива, за то, что мир прекрасен…». Две не первой моло­дости пары танце­вали. Я подумал, что в такой странной и непри­вычной обста­новке должно что-нибудь неожи­данное случиться. Оно таки и случилось.

Я еще продолжал удив­ляться, когда ко мне подошёл спор­тив­ного вида тронутый ранней сединой метр­дотель и, назвав­шись зав-залом, изви­нился: к сожа­лению, в насто­ящее время свободных мест в ресто­ране нет. Да и мне было хорошо видно: все столы в зале заняты парами или компа­ниями. И только за одним, близким к входу столом, сидит одинокая женщина. Зав-залом, однако, не огра­ни­чился конста­та­цией очевид­ного факта, а пред­ложил мне на выбор два вари­анта. Если моё время терпит, я, назвав ему свой гости­ничный номер, могу спустится к себе на седьмой этаж. Он позвонит мне как только какой-нибудь столик осво­бо­дится. Если не терпит, то можно поужи­нать за столом, занятом одинокой женщиной, при обоюдном согласии. Я согла­сился. И согласие дамы, окинувшей меня, стоя­щего у входа, быстрым не пристальным взглядом, было зав-залом получено.
Я подошёл к ее столику и сказав: «добрый вечер», уселся в кресло напротив дамы и углу­бился в красиво оформ­ленное, напе­ча­танное на четырёх языках меню. Через пару минут ко мне подошла молодая симпа­тичная офици­антка и приняла заказ: двести граммов столичной водки, бутылка «Боржоми», простая «водочная» закуска, котлета по- киевски, кофе по-турецки.
Через непри­вычные несколько минут я уже получил свою водку с закуской. Котлету же обещали в течение полу­часа, а кофе – когда пожелаю. В те несколько минут молча­ли­вого ожидания я успел рассмот­реть свою визави, полу­чившую ранее свой безал­ко­гольный мало­ка­ло­рийный заказ несколько ранее.
Сидевшая напротив была женщиной совер­шенно заурядной внеш­ности: сред­него роста, не худой, и не распол­невшей, с типично славян­скими чертами лица, но без какой-либо инди­ви­ду­альной, милой, запо­ми­на­ю­щийся особен­ности. Была она не молодой и не пожилой, похоже – моей ровес­ницей: чуть более трид­цати лет, или немного менее сорока. Короче, если бы меня попро­сили воспро­из­вести ее словесный портрет, я не смог бы этого сделать. Только взгляд ее небольших светло-карих глаз отли­чался неко­торой нена­зой­ливой началь­ственной стро­го­стью. Я подумал: похоже, школьная учитель­ница, возможно, даже завуч или директор школы И как вскоре выяс­ни­лось: не угадал.
За несколько секунд до того, как я сам думал это сделать, женщина решила прервать молчание. Оно прерва­лось самым обычным, ни к чему не обязы­ва­ющем заурядным застольным трёпом, трёпом обо всем и ни о чем:
– Раз уж нам пришлось ужинать за одним столом давайте знако­миться. Меня зовут Вален­тина Васи­льевна. Можно просто Валя.
– Очень приятно. Меня зовут Владимир Хилевич. Можно просто Владимир или Володя.
– Вы, Владимир, в нашей гости­нице живете? /Могла и не спра­ши­вать. Посто­ронним в этот ресторан не пройти/.
– Да, на седьмом этаже. У нас здесь Всесо­юзная Конфе­ренция. Я физик. Работаю в акаде­ми­че­ском институте.
– И у нас конфе­ренция. Только не учёных, а проф­со­юзных работ­ников. Я профорг 15-го цеха завода Ижмаш. Слышали про такой? И не дождав­шись моего ответа… Раньше наши конфе­ренции были только в гости­нице «Россия». Но в 77-ом году она сгорела и потому мы здесь.
И через несколько секунд вынуж­ден­ного молчания она спросила :
– Скажите, вы ленин­градец? Я угадала?
– Нет, говорю. Я живу и работаю в Ташкенте.
– В Ташкенте… Я там была прошлой осенью. По обмену опытом с проф­со­юзом вашего авиа­ци­он­ного завода. И небольшая экскурсия
по заводу была. Там в сборочном цеху громадный самолёт стоял. Никогда такого не видела. /Это был, надо пола­гать, военно-транс­портный Ил-76/. А город Ташкент мне понра­вился. Там у вас дыни такие большие и вкусные. И оперный театр красивый. Но очень жарко даже в октябре. А жили мы в гости­нице напротив театра. Гости­ница так себе… Два дня в моем номере холодной воды не было.
На этом месте эта содер­жа­тельная беседа была прервана. Из центра зала в направ­лении нашего стола шёл, поша­ты­ваясь, пожилой багро­во­лицый, косо­лапый и мало­рослый мужик со звездой героя соци­а­ли­сти­че­ского труда на лацкане поно­шен­ного измя­того пиджака. Не обращая на меня ника­кого внимания, он, стоя накло­нился к уху Вален­тины и зашептал что-то слёзно-жалобное проси­тельное, мне еле слышное: «Ну, Валюша, ну, будь же ты чело­веком… ну, выручи… помоги. Я их упра­шивал, деньги сувал… Они – ни в какую. Ты меня знаешь… Помоги… Не могу я так вот просто отсюда уйти». Но на все эти слёзные просьбы Вален­тина Васи­льевна лишь отри­ца­тельно качала головой. И проси­тель, шатаясь и еле слышно мате­рясь, ушёл, унося тяжкое, но непо­нятное мне горе к своему столику в центре зала, где его, погля­дывая с нетер­пе­нием в нашу сторону, ожидали двое друзей.
Заин­три­го­ванный произо­шедшим, я спросил Вален­тину: -Кто это был и что все это значило.
– А, сказала она. – Не обра­щайте внимания.- Это Пётр Петрович по прозвищу «геро­и­че­ский Петюня» из нашей завод­ской деле­гации. А значит это только вот что…
И Валя указала на висевший справа от входа, небольшой плакат следу­ю­щего содер­жания, на который я ранее не обратил внимания: «Дорогие гости! По правилам нашего ресто­рана каждый посе­ти­тель может зака­зать не более двухсот граммов водки, или других напитков столь же высокой крепости».
– Вот, объяс­нила она, Петюня и получил свои двести грамм, а больше ему не дали, как ни просил. Он и пришёл клян­чить, чтобы я ему от себя еще двести взяла. Но я наотрез отка­зала. И так, каждый вечер, когда я здесь ужинаю. Если не он, так кто-нибудь другой из наших о том же. Сначала этот ресторан только для иностранцев плани­ро­вался, чтобы они валютой распла­чи­ва­лись, но их после Олим­пиады мало. Поэтому и наших посто­яльцев вместе с ними стали пускать. Вот почему такой плакат и повесили…
Как всегда, и в прочих анало­гичных случаев, от Петра Вели­кого и до Леонида Бреж­нева вклю­чи­тельно, мы пере­носим к себе от западных дости­жений не все без просмотра и разбора. А своего уникаль­ного духмя­ного наци­о­наль­ного коло­рита при этого не теряем.
– Странно смот­рится, говорю, этот геро­и­че­ский труженик. И на наших конфе­рен­циях герои соц-труда бывают. Чаще других – академик Девятков. / И подумал про себя: даже в двор­ники Николай Дмит­ри­евич этого алко­голь­ного стра­дальца в свой Институт Радио­тех­ники и Элек­тро­ники, пожалуй, не взял бы /. А за какие заслуги этот Пётр Петрович стал Петюней героическим ?
– Ах, – сказала она, – опустив глаза долу, с явным неже­ла­нием обсуж­дать прошлое коллеги в подроб­но­стях. Давно это было. Еще при Хрущёве. Он тогда еще в КБ трудился, чем-то там руко­водил, и участ­вовал как руко­во­ди­тель в разра­ботке очень нужного в то время изделия, которое в серию пошло.
Мой следу­ющий наивный и глупый вопрос: «о каком-таком изделии идёт речь»- остался само-собой без ответа:
– А об этом я вам, изви­ните, сказать не могу. Потому, что наши изделия явля­ются госу­дар­ственным оборонным секретом.
И после недол­гого молчания приба­вила таинственное:
– Ну, пока… пока, Володя, не могу.
Это таин­ственное я воспринял пона­чалу как просто фигуру речи типа: пройдут года и все тайное станет явным. Но очень скоро стало ясно, что это была не фигура речи, а элемент некого плана Вален­тины на мой счёт.

Наш совместный ужин, тем временем, подходил к концу. Я ждал только обещан­ного кофе, а дама – моро­же­ного. Однако ни к чему не обзы­ва­ющий разговор продол­жался. И продол­жался явно по иници­а­тиве Вален­тины. Она все время была как бы в поиске неких тем, инте­ресных нам обоим для обсуж­дения. Но лади­лось не очень. И пред­по­чтения наши ни в чем не совпадали.
Ей очень нрави­лись фильмы «Калина Красная» и «Афоня»; София Ротару и Валерий Леон­тьев; парное фигурное катание и худо­же­ственная гимна­стика, которой она будто бы в детстве зани­ма­лась. А мне: – «Бег» и «Безы­мянная звезда»; Елена Камбу­рова, /о которой Вален­тина впервые услы­шала и спро­сила: «а почему ее по теле­ви­зору не показывают»/ и супруги Ники­тины; баскетбол и теннис.
Опеча­ленная несов­па­де­нием взглядов на столь важные вопросы и зримо заску­чавшая Вален­тина резко оживи­лась, когда ресто­ранный оркестр заиграл вальс.
– Ах, этот прекрасный вальс… Я помню его с детства но забыла как он назы­ва­ется. А вы помните?
– Помню, говорю. Это старинный вальс: «Память цветов». Сочинён давно, задолго до Иоганна Штрауса, еще в шест­на­дцатом веке итальян­ским компо­зи­тором. Фамилия его, кажется, Росси.
– Да, подтвер­дила она, именно так и назы­ва­ется. И я вспом­нила. А вы танцуете вальс? – Танцевал последний раз в девятом классе? – А раз все-таки танце­вали, то, пожа­луйста, пригла­сите меня.
И я пригласил. Из близ­кого к сере­дине зала танце­валь­ного места мне было хорошо видно, что поки­нутый собу­тыль­ни­ками Петюня, спал сидя, уронив буйну пьяну голову на красивую зелёную скатерть, в опасной близости к боль­шому блюду с объед­ками. Уловив этот мой взгляд, Вален­тина проце­дила сквозь зубы:
– Все-таки добыл … опять, выходит, уговорил, гад, кого-то. Не буду сегодня его до лифта тащить. Как-нибудь сам доберётся.
Прошло не более минуты, как, не прерывая нашего медлен­ного, валь­си­ро­вания, Вален­тина Васи­льевна сказала:
– Я мучи­тельно думала, Владимир, как и с чего начать мне этот разговор. И решила гово­рить просто и прямо. Вы мне очень понра­ви­лись. Очень. Можно сказать – почти с первого взгляда. И вот моё пред­ло­жение: уж очень многого я не могу, но если вы согла­си­тесь пере­ехать к нам в Ижевск, то авто­мо­биль «Москвич», тот, который изве­стен как ИЖ – Комби, я вам куплю в течение месяца. Это очень хороший авто­мо­биль. И мне просто его полу­чить. Их у нас в Ижевске произ­водят. Я все понимаю и не жду от вас немед­лен­ного ответа. Поду­майте. Если наду­майте – вот мой гости­ничный телефон. И протя­нула заранее приго­тов­ленную бумажку.
Я не сомне­ваюсь в том, что не более чем услы­шанным бы удивлён, если бы Вален­тина Васи­льевна во время валь­си­ро­вания превра­ти­лась в лягушку или в какое-нибудь секретное оборонное изделие. Ничего, даже близко подоб­ного, ни от одной ни девушки, ни женщины я не слышал ни разу. Не слышал ни до, ни после произошедшего.
Я, по всем своим внешним и внут­ренним данным, совсем не из тех пред­ста­ви­телей мужского пола, в кого можно влюбиться с первого взгляда. Влюбиться, не поин­те­ре­со­вав­шись ни семейным, ни мате­ри­альным поло­же­нием возлюб­лен­ного, ни нали­чием у него учёной степени, ни зани­ма­емой им долж­но­стью, ни даже его наци­о­наль­но­стью, в моем конкретном случае не так уж легко очевидной с первого взгляда.
Но, с другой стороны, пове­дение Вален­тины Васи­льевны – проф­орга цеха огром­ного оборон­ного завода, никак нельзя было связать с неким серьёзным психи­че­ским заболеванием.
Похоже, что-то значи­тельное, что-то очень привле­ка­тельное, но мне самому совер­шенно еще неиз­вестное, стало причиной столь стран­ного ее пове­дения. Не исклю­чено: нечто такое и появи­лось во мне с возрастом на трид­ца­ти­ше­сти­летнем эква­торе жизни. А что, что если даже и в моем внешнем виде? /Рассказывают, что прези­дент США Фран­клин Рузвельт отка­зался назна­чить на важную госу­дар­ственную долж­ность некого пожи­лого чело­века, горячо ему реко­мен­до­ван­ного как обла­да­теля выда­ю­щихся деловых качеств. И, на недо­уменный вопрос одного из своих помощ­ников, пояснил: «У него несим­па­тичное, с непри­ятным выра­же­нием лицо. А я не верю в деловые каче­стве чело­века, который к сорока годам жизни не смог устроить себе лица прилич­ного вида»./ Чем черт ни шутит, когда Бог спит… И я спросил:
– Что же вас так привлекло во мне, что?
– Ах, сказала, она. Вы такой интел­ли­гентный, всесто­ронне обра­зо­ванный и дели­катный человек… Среди моих знакомых таких людей давно не было и сейчас нету.
Выслушав это, я понял: сказанное есть, если и не полное вранье, то уж точно, далеко не вся правда. И, желая узнать всю правду, предложил:
– Валя, я не верю, что пере­чис­ленное вами и есть реальная причина столь силь­ного вашего ко мне притя­жения. Вопрос важный. Давайте будем честны до конца.
– Давайте, согла­си­лась она. Все что я сказала о вас ранее – правда. Но больше всего мне понра­ви­лось… ну очень понра­ви­лось… Понра­ви­лось то, что вы, заказав двести граммов водки и почти не захмелев, не стали ни просить, ни требо­вать добавки.
Такая вот горькая оказа­лась эта вся правда. И мне стало жалко. Жалко пона­прасну размеч­тав­ше­гося себя, но не только. Вместе с Нико­лаем Алек­се­е­вичем Некра­совым /Доля ты! Русская долюшка женская! Вряд ли труднее сыскать./ жалко несчастных, хороших русских женщин. Жалко их всех: от простых, терпе­ливых и жале­ющих своих спива­ю­щихся и спив­шихся петюнь тружениц; и до хорошо ухожен­ного, стро­гого женского партий­ного и проф­со­юз­ного началь­ства. Не так уж сильно жалко, но страш­но­вато и за нашу такую важную и такую секретную оборонную промыш­лен­ность. Промыш­лен­ность, обес­пе­чившую друже­ственную нам, афро-азиат­скую и южно­аме­ри­кан­скую пасси­о­нарную часть чело­ве­че­ства /в ее спра­вед­ливой борьбе с импе­ри­а­ли­стами, нео-коло­ни­за­то­рами, терро­ри­стами, раси­стами, сиони­стами, комму­ни­стами, рабо- и нарко-торгов­цами но, особенно яростно и злобно – в кровавых разборках одних из наших друзей с другими нашими же друзьями/ разра­бо­тан­ными на ИЖ-Маше лучшими в мире и давно уже не секрет­ными, а став­шими ярким символом могучей и миро­лю­бивой страны, авто­ма­тами Калаш­ни­кова АК-47. Авто­ма­тами, умень­шив­шими и продол­жа­ю­щими зримо умень­шать давление на почву нашей пере­гретой и пере­на­се­лённой планеты.

---

---