Подни­маясь к нему по лест­нице, я думала о том, что вряд ли в городе есть еще место и человек, с которым самый важный разговор – о стихо­тво­рении. И одна строчка может стать темой, точкой отсчёта на целый день, если не жизнь, наце­ленная на особое зрение, способное разгля­деть мель­чайшие детали, тончайшие узоры поэти­че­ского мастер­ства. Прививая внима­тель­ному собе­сед­нику эсте­ти­че­ский вкус, он вводил в особое смыс­ловое и чувственное поле, поле, без кото­рого немыс­лима жизнь в ее бытовом и бытийном, иначе говоря боже­ственном пони­мании и воспри­ятии. Подни­маясь к нему, я знала, что сейчас будут самые инте­ресные и главные разго­воры на свете: о поэзии, будь это рассказ о его встрече с Ахма­товой, или беседы о каких-то самых тонких – микро­ско­пи­че­ских – нитях стихо­творной строки, что следует, а что не следует впус­кать в стихо­тво­рение. Подни­маясь к нему ради обычной встречи, человек шёл и к уникальной личности, дарившей прояс­нённый мир, и к самому себе. Он был безусловным рыцарем стиха.
Начи­на­лось все красиво и даже изыс­канно, в неко­тором смысле. По звуко­писи, по смыс­ло­вому содер­жанию. Родился в Тулузе – семья эмигрантов, фран­цуз­ская школа, особая куль­тура жизни. Вгля­димся в неё пристальнее. «Его отец Григорий Эквти­мович Орагве­лидзе, примкнув к грузин­ской мень­ше­вист­ской фракции, через Турцию приез­жает в Париж, где, преодо­левая бесчис­ленные труд­ности, закан­чи­вает универ­ситет и стано­вится много­обе­ща­ющим архи­тек­тором-озеле­ни­телем. По его замыслу разбит один из парков в Париже. Учёба в универ­си­тете соче­та­лась с «черной» работой, которую Григол находил, чтобы обес­пе­чить себе суще­ство­вание: он был мойщиком вагонов в желез­но­до­рожном депо, разнос­чиком газет. Но моло­дость, вера в хорошее, светлое побеж­дали. Однажды он сильно заболел, живя на мансарде. Тут-то и пришла на помощь будущая мама Гиви Елиза­вета Арка­дьевна Цамек. Она роди­лась в Польше в 1904 г. и тоже прие­хала в Париж, чтобы продол­жить учёбу. Была она студенткой сель­ско­хо­зяй­ствен­ного факуль­тета и соби­ра­лась стать агро­номом. Так они оста­лись жить на чердаке, пока не появился Гиви, посте­пенно дела стали поправ­ляться. Григол Орагве­лидзе уже стал архи­тек­тором, по его проекту стро­ится дом-усадьба. Они разъ­ез­жают по Европе. Гиви учится в престижном колледже-интер­нате. В доме говорят по-фран­цузски, по-немецки (два года семья жила в Германии), по-польски. Начи­на­ется война. Семья уезжает в Германию, оставив Гиви в Париже. В Германии молодая Лиза помо­гает прятать пленных, рискуя жизнью мужа и ребёнка. Об этом позже напишет Орий Бенн в своей книге «Неви­димый фронт».

Григол не пере­стаёт тоско­вать по Грузии, но писать, есте­ственно, не может. Дома, в Тбилиси, его ждёт Екате­рина Мике­ладзе, бабушка Гиви, дядя Иван Эквти­мович, Марго Чихладзе, сестра. Они мечтают увидеть Гришу с семьёй. Гриша ведёт пере­писку с маленькой Нателой, стараясь хоть что-нибудь узнать о семье. В одном из писем он пишет: «Дорогая Натела, по возвра­щении на родину, я хочу, чтобы ты очень дружила с моим Гиви, но боюсь, что он совсем другой. Знаешь, он учится в классе, где 18 фран­цузов и только он один – грузин. Но мальчик он смыш­лёный и рабо­то­спо­собный. По фран­цуз­скому у него уже пятёрка, зато по мате­ма­тике – тройки. Наверное, будет гума­ни­та­рием. И ты, моя дорогая девочка, старайся хорошо учиться. К тому же, девочки должны уметь шить, гото­вить». Но что могла напи­сать в ответ трина­дца­ти­летняя Натела, когда она совсем не пони­мала, что же все-таки проис­ходит и почему ее дорогой и любимый дядя так далеко. Что она могла напи­сать среди строк, а Григол все-таки искал… Гиви счастлив. На кани­кулы он ездит в Польшу к своим поль­ским бабушке и дедушке. Его любят, балуют. Но папа воспи­ты­вает строго. За границей он обучает его грузин­скому языку (Григол был писа­телем)». Итак, закваска, закалка, стар­товая дорожка была просто идеальной для буду­щего идеа­листа-фило­лога, поэта, дума­ю­щего чело­века. А дальше… Дальше острый угол, гигант­ский локоть рока отбра­сы­вает их в иной ритм, на другую планету (а ведь думали-то, что родина…) «Появ­ля­ется во Франции Илья Тавадзе, который призы­вает всех грузин вернуться на родину. Семье Орагве­лидзе было трудно эконо­ми­чески, и Григол пыта­ется продать свой шикарный дом, чтобы поехать в Грузию, но Тавадзе торопит. «Дома зара­бо­таешь гораздо больше». Так, оставив и дом, и прислугу, отец, мать и сын возвра­ща­ются на родину, поверив в обещанные непри­кос­но­вен­ность и прощение». Можно только вооб­ра­зить, какой скачок совер­шила эта семья, вслед за другими, наив­ными (и откуда только берётся у интел­ли­генции эта слепая вера в иллюзии, всегда сопут­ству­ющие злу?). И суть сего скачка не машина времени, не пере­ме­щение в простран­стве, но это прыжок в котло­вину ада, в «Котлован» совер­шенно абсурдной, безбожной идио­ма­тики суще­ство­вания, где человек вполне заменим - пустотой. Страшной пустотой, зияющей дырой, что счита­лось адек­ватным и обыденным. А дальше жизнь посколь­зила, но не поскольз­ну­лась, по нака­тан­ному пути. «В 1950 году Григол Орагве­лидзе поги­бает в чекист­ских застенках, а его жена и сын сосланы в теплушках в Среднюю Азию. Гиви, двадца­ти­летний студент запад­но­ев­ро­пей­ского факуль­тета, не успел завер­шить учёбы, подру­житься со своими сверст­ни­ками, усвоить грузин­ские обычаи и нравы. Лишённые прав, мать с сыном все же сумели как-то приспо­со­биться к жизни: мать – благо­даря блестя­щему знанию немец­кого и фран­цуз­ского языков (в Тбилиси многие помнят «танте Лизу»), сын же – знанию фран­цуз­ского. Несмотря на много­чис­ленные препят­ствия, Гиви удаётся закон­чить Тбилис­ский универ­ситет. Каким-то образом он доби­ва­ется разре­шения уже после реаби­ли­тации отца приез­жать в Тбилиси на сдачу экза­менов. Но люди жестоки: в один день ему надо было сдать 15 пред­метов. И он сдаёт: фран­цуз­ский и история – отлично, основы марк­сизма-лени­низма – удовле­тво­ри­тельно. Позже он расскажет, что тройку ему поста­вили за прекрасные шкурки, которые он в подарок привозил из Казахстана».

… Как-то я поде­ли­лась с ним, что не люблю и боюсь больших статуй, памят­ников. «Значит, вы любите природу», - с уверен­но­стью ответил Гиви Григо­рьевич, и, есте­ственно, оказался прав. Он рассказал, что когда был в Лувре, Венера Милос­ская не произ­вела такого впечат­ления, и ему гораздо милее маленькая стату­этка. Если вдуматься, это и есть некий символ его отно­шения и способ выжи­вания – эсте­ти­че­ского и, следо­ва­тельно, нрав­ствен­ного. Гиган­то­мания и мону­мен­та­лизм, по сей день присущие большой стране – тем ужаснее, если и маленькой, - могут многое сказать специ­а­листу-психо­логу, социо­логу и есте­ственным образом не прини­ма­ются насто­я­щими худож­ни­ками. Природа, абсо­лютно до конца дори­со­ванная Созда­телем, не навя­зы­ва­ющая себя, а вклю­ча­ющая в гармонию и дарящая свободное дыхание, компро­ме­ти­ру­ющая границы и непо­нятные суетные размолвки – короче, любые прояв­ления зла, распо­ла­гает к любви по опре­де­лению. И чем тоньше устроен человек, тем острее и точнее он это чувствует. Такое или дано, или нет. Это было одно из главных свойств миро­ощу­щения Гиви Григо­рье­вича: чувство­вать есте­ство. Есте­ство Природы, есте­ство поэта, есте­ство стиха и звука… Жизнь пере­ка­ты­ва­лась из страны в страну, не изменяя в нем глав­ного. Он жил и выжил свободным чело­веком, с обез­ору­жи­ва­ющей улыбкой, муже­ственной и безза­щитной душой. «… Лиза решает возвра­титься в Грузию, на родину мужа, Гиви начи­нает работу в Ташкент­ском универ­си­тете, затем стано­вится заве­ду­ющим кафедрой фран­цуз­ской фило­логии, читает лекции, сотруд­ни­чает в лите­ра­турной прессе в каче­стве критика, пере­вод­чика, теат­раль­ного обозре­ва­теля. Его любят, он изве­стен. Его перу принад­лежит моно­графия «Стих и поэти­че­ское видение» (доктор­ская диссер­тация, которую он защи­щает в Тбилиси в 1973 году), сборник пере­водов с фран­цуз­ского, много статей по проблемам фран­цуз­ской поэзии и стиха. Русло жизни Гиви Орагве­лидзе резко меня­ется в 1979 году, когда он с супругой пере­ез­жает в Тбилиси. Всю свою даль­нейшую жизнь он связал с Главной редак­ци­онной колле­гией по пере­воду и лите­ра­турным взаи­мо­связям при Союзе писа­телей Грузии, а позднее, с 1982 года, он сотруд­ни­чает в журнале «Лите­ра­турная Грузия», где заве­довал отделом поэзии до своей кончины 17 августа 1997 года». «Позна­ко­мился я с Гиви Орагве­лидзе не очень давно – в начале девя­но­стых годов, - вспо­ми­нает Георгий Чарк­виани. - Затем полу­чи­лось так, что прора­ботал с ним в редакции журнала «Лите­ра­турная Грузия» несколько лет. Трудно сказать, как будут оцени­вать исто­рики это время, но для людей нашего поко­ления оно и с бытовой, и с соци­альной, и с идео­ло­ги­че­ской, и с поли­ти­че­ской точек зрения было тяжёлым. Меня­лись обще­ственный строй, страна, прави­тель­ства, взгляды, убеж­дения и условия жизни. Отсут­ствие в зимний период отоп­ления почти во всех поме­ще­ниях, люди, сидящие на важных сове­ща­ниях в учре­жде­ниях и обеда­ющие водя­ни­стым супом у себя дома в пальто и шапках… Длинные очереди за хлебом, в которых можно было совер­шенно зря простоять часами… Вместо денег с профилем отнюдь не самого чело­веч­ного «вождя миро­вого проле­та­риата» - синие, зелёные, сире­нево-корич­невые, не по дням, а по часам теря­ющие поку­па­тельную способ­ность купоны… График подачи элек­три­че­ства, всегда нару­ша­емый в неже­ла­тельную для потре­би­теля сторону… Басно­словные цены на рынках и выросшие как по мано­вению волшебной палочки разных и прочих торговых будках… Через все это пришлось пройти. Гиви Орагве­лидзе не был чело­веком, склонным к нытью и хныканью. Он умел по-мужски отно­ситься к бытовым бедам и невзгодам, смот­реть на них иронично, с юмором. Однако это вовсе не исклю­чало недо­воль­ства собой: ему всегда было неудобно, чуть ли не стыдно, что он не может мате­ри­ально должным образом обес­пе­чить семью. Но честным лите­ра­турным трудом в те годы сделать это, пожалуй, было невоз­можно. Впрочем, как и сейчас… Гиви никогда не рекла­ми­ровал своих стихов, не читал их в застолье, ни тем более в другой обста­новке. Лишь один раз дал он мне прочи­тать, и то очень немногое. В этом сказы­ва­лась врож­дённая скром­ность, быть может, даже застен­чи­вость. А вот пере­воды пока­зывал, каза­лось, с большой охотой. Перевёл он многих поэтов и целые книги Терентия Гранели, Шалвы Кармели, Шота Чант­ладзе…» (Г. Чарк­виани, «Лабо­ра­тория») Поэты не женщины, считал Гиви Григо­рьевич. Они просто теряют свой пол, зани­маясь стихо­пи­са­нием. В равной степени сказанное каса­лось и актёров. «Забудем, что вы поэт», - сказал он на лест­ничной площадке и, слегка приобняв, произнёс несколько джентль­мен­ских компли­ментов. Так, в последний раз, мы вместе выхо­дили из редакции «Лите­ра­турной Грузии». Он уходил в отпуск, и ушёл навсегда. Нам было по дороге – напра­ши­ва­ются мета­фи­зи­че­ские смыслы, - и мы еще долго стояли в парке, смот­рели на двух лебедей, плава­ющих в искус­ственном, зажатом асфальтом пруду с фонтаном, разго­ва­ри­вали обо всем на свете. «Наша память изби­ра­тельна, как урна», - заметил когда-то Довлатов, и сейчас даже трудно вспом­нить детали и темы наших бесед, но точно сохра­ни­лось ощущение связан­ности с этими двумя краси­выми, а потому и затас­кан­ными искус­ством птицами, уж слишком одино­кими на общем фоне. О них мы тоже гово­рили. И снова я шла домой с ощуще­нием редкости, уникаль­ности нашего общения и этого чело­века вообще. «Уходящая натура», кажется, так говорят про «усколь­за­ющую красоту». Это про Венецию? Про старика, еще где-то в зако­улках нашего мира сидя­щего на скамейке с выра­же­нием лица из другой жизни? Или про послед­него из могикан, причём в любой сфере и в любом возрасте? Про кого-то ИНОГО в нашей уско­ря­ю­щейся жизни? Да, в общем, какая разница. Он был действи­тельно одним из последних, рядом с кем оста­ва­лось ощущение чистоты. Лебеди… Давно уже их нет. Да и пруд с фонтаном высохли.

Инна Кули­шова