---

ЛИТЕРАТУРЩИНА

 

ЗАКОН ЗЕМЛИ

В Между­речье при раскопках был
найден первый литературный
памятник, напи­санный в стихотворной
форме. В нём есть следу­ющий эпизод.
Герой просит бога открыть ему Закон
Земли. Бог отка­зы­ва­ется. Герой упорно
наста­и­вает. Бог отка­зы­вает окончательно,
моти­вируя так: если узнаешь ты 
Закон Земли, то сядешь и тихо
запла­чешь.

Так сказал Бог Шамаш:
Этот закон наш,
Что Законом Земли зовётся –
Тебе не открою я, друже.
Он чело­веку не нужен,
Горький, ни для чего.
Если узнаешь его,
То сядешь и тихо заплачешь.

В такой вот минорной манере
Пять тысяч тому… в Шумере
До потопа, до рабства – давно
Было сотво­рено
Первое стихо – творенье.

В мире, где без сожаленья
Лишних детей убивали,
Когда прокор­мить не могли,
Где как скот выре­зали пленных.
И надо же… одновременно:
«Сядешь и тихо заплачешь…»

Может в этом Закон Земли?

Отшумел Шумер навсегда,
Под Евфратом его города
И сады, и поля, и плотины,
И безумные Нарамсины –
Само­держцы, царившие гордо,
И искавшие паль­цами горла,
Безза­щит­ного горла какого –
Один Нарамсин у другого.
Их останки смеша­лись в пыли.

Может в этом Закон Земли?

Только тонкая пыль от Шумера…
Новая Эра!
И мера новая старых вещей –
Секир, топоров и пращей,
Медных лбов и чугунных десниц,
Боевых колесниц.

Новая Вера! В старые лживые мифы.
Спец­храны, секретные грифы,
И периоды суесловья
На прочной научной основе,
Длинные как поезда:
От тайн поли­ти­че­ской кухни,
До точных расчётов, когда
Вспухнет
И вспыхнет сверх­новой наша звезда,
И уже не для нас
Синий яростный глаз
Засияет… моли – не моли.

Может в этом Закон Земли?

Долгой змейкой верё­вочка вьётся,
Но уж виден конец. И придётся
Тихо сесть и запла­кать тихо.
Мне открылся Земли Закон…
Горек он и не нужен он
Пуст мой дом, где свеча догорая
Только угол стола освещает,
Серый пепел и серый листок.
И всё ближе тот Ближний Восток.

Бог Шамаш не лукавил. И право –
Не вино в древней чаше – отрава.

 

* * *

О чём скорбит свирель Екклесиаста? –
О том, что всё пройдёт, пройдёт напрасно.
Всё – суета сует, тоска и кровь.
А Бог? – Он мир толкнув, ладонь отставил,
Завёл Часы, простран­ство в космос вправил,
Лети – расти коль не сожмёшься вновь.

Творец Всего не врач отдельной боли.
Сирот­ству имя есть – Свобода Воли.
Зачем же всуе поми­нать Его…
Оковы рабства, царское величье
И жар любви, и холод безразличья –
Всё суета сует! Всё – ничего.

 

* * *

Обер­нись. Потом взгляни направо.
Налево. Вверх – на купол голубой.
Плечами дрогни – что со мною, право?
А это Я беседую с тобой.

Ты отгулял средь морока и хмари,
Познал любви и вдох­но­венья ложь.
Как щель и грош
мы встре­тимся
в Самарре…
Хоть ты в другую сторону идёшь.

 

ЛИРИКА КАТУЛЛА

Лезвием измены полоснула
Лезбия…
И лирика Катулла в вечность потекла
Сквозь годы, войны, варварство,
Эпоху возрож­денья.
Ритм, чекан­ность слога – наважденье,
Колдов­ское золото латыни.

Греется вино и мясо стынет,
Но гурманы чмокают губами –
Слаще сок в разо­рванной аорте!
Лирика текла piano, forte –
То по капле малой, то – потоком,
Как свеча – качаясь догорала.

В Риме праздном, скаредном, жестоком
Долго жить поэтам не пристало.

Яд – вино им и любовь – отрава.
Счастья нет, нет воли, нет покоя,
Но патри­ци­ан­скою рукою
Узкою, холодной, белой – белой
Лезбия глаза ему закроет
Тёплой италий­скою весною,
Ласковой весною полной света,
На холме прогретом
Под оливой…

В лирике ни слова нет об этом –
Как он умирал, почти счастливый.

 

МЁРТВЫЙ СЕЗОН

У волн свин­цовых волчьи лбы крутые
И бешеная пена на зубах.
Они летят от Турции к России
И бьются в волнолом со стоном: крах…х.

А ветер с моря гонит мусор в гору
На мокрый, весь истоп­танный газон.
В ненастную ноябрь­скую пору
Тяну как невод мёртвый свой сезон.

Каких поэтов этот берег видел!
Полу­бе­зумен, бормоча стихи,
Здесь умирал в изгнании Овидий
От скиф­ских холодов и от тоски.

Помог понять боже­ственный Назон
Скупую правду мёрт­вого сезона,
И запах не целеб­ного озона,
Да тяжких капель арит­мичный звон:

Смерть не поз-
ва-
ла
И жить не ре-
зон.

Смутное время – мёртвый сезон.

Спасибо поэту за проблеск просвета.
Был щедрым подарок – последнее лето.
Честная, строгая плата за это –
Море свин­цовое, грязный газон,
Сон меже­умочный – мёртвый сезон.

 

РЫЦАРЬ ПЕЧАЛЬНОГО ОБРАЗА

Ну, что за плоть! – ничтожна, невесома,
Протяжна и согбенна, и ломка.
И шпоры ржавые, и лошадь высока,
Печальна, медленна…
Она – подобье вздоха
И образу печаль­ному под стать.

Кача­ется ушедшая эпоха
В седле. И тщится прошлое достать
Усильем слабым, в полу­сонной дрёме,
Концом копья как кончиком пера.
Тень рыцаря на жёстком краснозёме
Соборна и готи­чески остра.

А за спиною смех – до посиненья.
Ощерен рот, клокочет бледный зев.
И громче всех хохочет Дульсинея,
В бока крутые руки уперев.
Виски натрите уксусом – ей плохо,
Горячий воздух комом встал в груди.

Навзрыд хохочет новая эпоха,
Чей свет уже маячит впереди:
Иных фантазий и иных амбиций,
Иной трак­товки божьих слов и снов.
Усердье мило­сердных Инквизиций,
Жир чело­вечий в запахе костров.

Пора очнуться, рыцарь, скинуть дрёму,
Крест мель­ницы увидеть на холме
И Росси­нанта шаг напра­вить к дому,
И жить как все: два пишут – три в уме.

Дом обветшал, просел, в прорехах кровля.
Да как здесь жить? – А вам – то что за дело?
Роман­тика окон­чена. Торговля…
В Вест-Индию уходит каравелла.

И хересом с похмелья остаканясь –
Витий­ствует, пока не донесут…
Господни злые псы –Domini Canes
Его сухие кости догрызут.

 

ТРАГЕДИЯ «ИКАР».

Не в дрях­лости у смерт­ного порога –
На мощном взлёте при избытке сил
Лёгкой смерти он просил у Бога…
Ни идей, ни совер­шен­ства слога,
Ни познанья цели и итога
Промысла Его – он не просил.

Сам высок! И тянет выше, выше,
Как бы пальцы не ломал Дедал.
Принял старт на ломкой кромке крыши,
Крылья на манер летучей мыши.
Был спокоен, верил – Бог услышал…
И взлетел, и всё в себе сломал.

Воск тычет, растоп­ленный лучами,
Гной тычет из обожжённых глаз.
РЕЖИССЁР! – Он слушает ночами
И взды­хает. Уж в который раз…

Вот сюжет, что принят изначально:
В третьем действе при свечах венчанье
И полёт, и жизни окончанье
В муках… Не могу. Освищут нас.

 

ФЛОРЕНЦИЯ ДАНТЕ

1
Флорен­тий­ских улиц пояски
Коротки, изви­листы, узки,
И щелясты как трещины времени,
И темны, словно шрамы на темени…

Был и нету, пропал человек.
Прова­лился в трина­дцатый век.

2
Нет, не узнать в угрюмом эмигранте
На улицах Вероны и Равенны
Гомера нового – боже­ствен­ного Данте.

Он первым в трид­цать семь порезал вены,
Когда навек Флоренцию покинул –
Интриги чёрных гвельфов, гибеллинов…
А белый гвельф? – А белый гвельф – изменник.

И трид­цать лет ещё пустых и длинных
Мота­лась тень бездомная по свету,
Не заходя в цветущую долину
Реки Арно. И… вечный сон сонетам.

Земле чужой он бросил только прах.
А имя позо­ло­ченное птичье:
О Беат­риче, белле Беатриче…
Бессмертье обрело, растаяв на губах.

3
Во Флорен­тий­ском замке Дель Подесте
Строгий профиль на старинной фреске.
А ещё на самом бойком месте
Есть кафе уютное «У Данте».
Город чтит поэтов и героев.
За спагетти, острый сыр и Кьянти,
(Помни об угрюмом эмигранте!)
Здесь берут дороже ровно втрое.

 

ШЕКСПИР. ВАРИАЦИИ И ВАРИАНТЫ

1
Не волен, болен я. Мои виденья – ложь,
Змеиных прошлых кож чулки сухие.
Коль снова явится, скажу ему – да что ж
Трево­жите Вы нас? Вы мёртвый. Мы живые.

У нас, отец, живых хватает дел.
Мне надо наконец-то разобраться
В хитро­спле­тении слабых душ и душных тел,
Офелии моей в любви признаться.

Мыть кровью кровь – не наше ремесло,
А в сердце месть копить – лишь множить зло.
Нет, мстить не буду я, хоть велика утрата…

Так всё бормочет принц и жадно воду пьёт
В минуты отдыха. У беглого солдата
Уроки фехто­ванья он берет.
И пухлой, слабой, медленной рукой
С крутого лба он липкий пот стирает,
А рядом флейта нежно выпевает:
«Правь за море. Там счастье и покой.

Что коро­лев­ство Датское? – Дерьмо.
И только этим в мире знаменито.
Дерьмо – король с усмешкою бандита,
Дерьмо – народ, повя­занный в ярмо.»

Пора бросать пустое это дело.
Отдышка мучает, плечо с утра болит.
Открылся мне просвет послед­него предела…
Я видел свой конец, – он тихо говорит.

Я буду тыкать шпагой неумело
В последний час моих недлинных лет.
И грузно, некра­сиво рухнет тело
На коро­лев­ский тисовый паркет.

Погаснет свет, и сцену покидая
Скажу – не разгадал загадок бытия.
Прости – прощай не слишком молодая
Безумная Офелия моя.

Меня ты не спасла и я тебя не спас,
Но там – в стране без памяти и боли
Где нет ни плоти, ни чужой и злобной воли,
Мы так пере­иг­раем наши роли,
Что разлу­чить никто не сможет нас.

И только там отпу­стят лоб тиски
Тоски свин­цовой.
И тень неото­мщён­ного отца
Не станет отде­ляться от торца
Стены двор­цовой.

2
Ах, люби­тель­ские спектакли!
Бута­фор­ские шпаги да букли из пакли.
От моно­тон­ности жизни, не так ли? –
Только и тянет нас к театру.

Мадам Бовари или Дамой с камелией,
Юной Джульеттой, безумной Офелией –
В театре люби­тель­ском всё на ура,
Даже когда и бездарна игра.

Но в угол венок и старинную лютню.
Театр был театром, а буднями – будни.
Сборов в дорогу суетоплетенье,
Прощай мой случайный по сцене.

Торт «Эльсинор», крема пухлые башни,
Гиль­ден­стерн – Розен­кранцу с усмешкой – лехаим!
Ах, актёр­ство – притвор­ство… Пугают. Не страшно.
Пусть себе пере­бе­сятся. Пусть поиграют.

3
Те актёры сошли. Поделом. Не жалейте.
А о чём пожа­леть? – Пожа­лейте о флейте…
Той, что знала тоску и смер­тельную муку
Немоты не рожденья прису­щего звука.

Пир вселен­ского зла. Дум высоких величье.
Ну а флейта? Она – только поводом к притче.
Драма. Все не равны. Только флейте едино.
Тот измучен, другой – не обучен мужчина.

Грубых пальцев тщета, грязных пальцев потуги,
И всегда немота в закол­до­ванном круге.

Эльси­нора торец,
Череп, шпага, с отравою кубок.
Тень Гамлета: где теперь моя флейта, отец?
Тень отца (еле слышно): – музей лаки­ро­ванных трубок.

4
Несколько до…
Ютланд­ским вере­ском и мятой пахнет кожа,
В трид­цать пять – ещё девичья стать,
Но пустует царственное ложе
И уходит, что всего дороже…
Время! Время, коро­лева – мать.

Несколько после…
Макияж, массаж, седые прядки
Подсурь­мить, уширить рукава.
В Датском коро­лев­стве всё в порядке:
Закрома – полны, коровы – гладки,
Гамлет – мёртв, Офелия – мертва.
А в питейных шепчутся: старуха…
В ней всё зло, она всему виной.

В коро­лев­стве Датском верят слухам,
Шепоткам и непо­койным духам,
Стонам их за замковой стеной.

5
Свечей церковною
Её любовь горела ровно.
Как в саванне пожар –
Маври­тан­ский неистовый нрав.
Дезде­мона нежна и верна,
И, конечно, ни в чём не виновна,
Но Отелло – безумный ревнивец,
По-своему прав.

Всё реша­лось не здесь,
Не на мокрых камнях Вени­цей­ской лагуны,
И даже – не в богатых покоях,
Где Яго пластался как уж,
А в высоких чертогах,
Где ангелы трогают струны,
Где поставлен был опыт
По гибри­ди­зации душ.

А народ, что толчётся на пьяцца Сан-Марко
И у рези­денции Дожа:
Кондо­тьеры, торговки, матросы
И прочий христи­ан­ский народ,
Тот давно уж твердил: нет, не пара он ей –
Афри­кан­ская чёрная рожа!
Мавр не знает об этом…
Но если узнает – убьёт.

6
Занавес. Действу конец. Отыграл как сумел.
Зрители зал поки­дают угрюмы, в сомнении глубоком,
Только шёпота шорох шуршит и крошится как мел:
Для чего обна­жать все безумье и кровь чело­ве­че­ских дел,
Коль Всевышний создал нас такими… какими хотел?
Он и так видит всё неслез­ливым недрем­лющим оком.

 

ПУШКИН. МЕДЛЕННЫЙ ТАНЕЦ

Петер­бург­ские холода.
До стек­лян­ного звона промёрзшие ели.
Белое стылое горло метели.
Время и место. Эпоха дуэлей.
Тусклая в небе звезда.

Медленный танец гавот.
Звёзды на лентах, Владимир с мечами.
Медленно дамы плывут под свечами,
Чуть припуд­рен­ными плечами,
Осле­пи­тель­ными, – вперёд.

Пуля в живот,
Красная клякса размером с монету.
Время менять кава­леров. На это –
Медленный, как паром через Лету,
Медленный танец гавот.

Гангре­нозный горя­чечный зной
На абис­син­ских губах на спесивых.
Медленно высохли глаз черносливы,
Медленно так умирал некрасивый
Первый муж гене­ральши Ланской.

 

БУНИН. ПОЭЗИЯ ТЕМНА

Поэзия темна,
Как Ветка Палестины,
Как тень горы Хермон
На скопище руин.
Поэзия вольна,
Поэты – бедуины,
В хурджуне пыль времён
И память жёлтых глин.

Поэзия темна,
Инстинктом грубым древним,
Как тёмен русский бунт
И дождь над ним свинцов.
Поэзия бедна –
Россий­ская деревня,
Дворян­ское гнездо
Без птиц и без птенцов.

Поэзия темна,
Как тёмен Понт Эвксинский.
Фран­цуз­ский теплоход,
Одесса, Крым, Стамбул.
Как с музыкой исход, –
Рахма­нинов, Стравинский,
Как В Окаянный Год –
Разбой, разор, разгул.

Поэзия темна,
Как Тёмные Аллеи,
Любви последней дрожь,
Пред­дверие конца.
Как гордая та ложь –
Нимало не жалею!
Как то, чем сын похож
На мёрт­вого отца.

Поэзия темна…
Пред­чув­ствий полузнанье,
Как тёмен тон икон
И храмов полумрак.
Поэзия скромна,
Как позднее признанье:
Почётный Легион
И Нобе­лев­ский фрак.

 

СВЕЧА ПАСТЕРНАКА

Мело, мело по всей земле…
Свеча горела на столе…

Но лади­лось мощно и густо,
Для вечности, для искусства –
Поверх временных барьеров,
Преодо­лённых рывком.

Однако же дали почувствовать
В тыся­че­летии каком…
.….….….….….….….….….….….….….….
Взве­дённый высоким звонком,
Бася и заикаясь,
Он хотел гово­рить о другом,
И уж вовсе – совсем не об этом
С Отцом всех совет­ских поэтов –
Пастер­на­ков­ским языком.

А о связи времён, о глубинных причинах…
Но нить разго­вора сучили
У другого конца провода,
И тихий голос Отца,
Оттен­ками не оркестрованный,
Казался ему приглушенным
Забо­тами трудных лет.

И звучало, каза­лось, не страшно:
«Мы вас как поэта спрашиваем,
Дайте нам ясный ответ:
Мандель­штам… гений он, или нет?»

Но – испуг и мурашки по коже.
Что бормочет в смущении: – «Быть может…
А, впрочем, судить об этом
Мне как-то и не с руки…»

Но там – уже всё решили.
И токи по медным жилам
До чутких ушей доносили
Лишь преры­ви­стые гудки.

Дого­рала свеча Пастернака
Во тьме пред­рас­свет­ного мрака,
И – тени по стенам барака,
И засне­женная страна,
Над которой метель свирепела
И просту­женным горлом хрипела
Пастер­наку свои имена.

Немало вселен­ского света
От свечей вдох­но­венных поэтов,
И не скаредны вовсе поэты –
Делятся светом сполна.
Но куда… и с немалым количеством.
Кострами и электричеством
Слепят стократ сильнее
Темные времена.

 

АХМАТОВА. ПОРТРЕТЫ МОЛОДОСТИ

В рыхлости грузной почти бестелесна,
В комнате тесной,
Узкой как щель,
С дивана чужого боярыня Анна
Смот­рела брезг­ливо, рассе­янно, чванно
Как коло­ти­лась о донце стакана
Вало­кор­дина капель.

Даст Бог, намол­чится в пустыне пустынник…
Сбой, аритмия да терпкий пустырник,
Да холст над диваном… И юная та
Смотрит с холста
Как живёт – поживает.

Любит старуху? Жалеет? -
Кто знает…

Краски легки, модер­нистски пестры,
Модер­нистски остры
Голубые ключицы.
Как же случа­ется то, что не может случится?
Кто веро­я­тьем шалит и по кромке ведёт?

Крыши Парижа в окне мастер­ской Модильяни.
Ночью со стоном Боярыня Думная встанет,
Прошлого крошки с листа черно­вого смахнёт.

 

СУДЬБА
МАНДЕЛЬШТАММА

Ахма­тову как-то попросили
оценить поэти­че­скую судьбу
Мандель­штама. Идеальна –
сказала Анна Андреевна.

Осто­рожны, смет­ливы, тихи
Предки – маклеры, ростовщик.
Но не пейсы и парики,
А звезда над его колыбелью…
Раска­чала судьбу корабельно,
Под напевы еврей­ской тоски.

Семена от элит­ного штамма
Проросли. Зашеп­та­лось упрямо:
«Эта улица, эта яма…»
Так и вышло. Ему, всё – ему!
Меж бараков помойную яму,
Мёд созвучий, суму и тюрьму.

На сосудах у самого сердца
В размыш­лении сапог самодержца
Постоял. И напра­вился прямо…

Идеальна судьба Мандельштама.

 

ИЗ СЕМЕЙНЫХ АРХИВОВ 
ЦВЕТАЕВОЙ

Звериный дух и рык звериный:
«Европу – нам, их – в Зоосад…»

Я за тобой спешил, Марина,
Из мора – в глад, из ада – в ад.
Нет сердца – чья ж гудит аорта?
Любови нет – чья ж гонит власть?
Ты так по мне… а дальше – стёрто,
То ли пришлась, то ли прошлась.

Снег ляжет тяжко, грязь прикроет,
В буржуйке скор­чатся стихи.
Поэты испокон изгои,
Жиды, цыгане, чужаки.
Елабуга – булыга белая
Над Камой мёртвою как ртуть.

Мой милый – что тебе я сделала?

Я опоздал, а ты успела вот
Петлёю горло захлестнуть.
Так не раздельно и не слито
Нам вышло жить и умирать.
На божий суд … но дальше – смыто.
И ничего не разобрать.

 

О, БЛОК…

1
Плавное течение романа,
Кофе, трубка, табаку щепоть.
Женщина, спло­тив­шись из тумана,
Думала, что всё на свете – плоть.
И царила плоть, да вышло – боком…
Суесловье, общие места.

Незна­комка незна­кома с Блоком –
Крест без розы, роза вне креста.

2
Ночь, улица, фонарь, аптека –
Исхода нет – решать свинцу…
По всем счетам начала века
Платить прихо­дится концу.

 

ПОСЛЕДНИЙ ПОРТРЕТ
ПАСТЕРНАКА

Череп, обтя­нутый кожей,
Скулы как кулаки.
И не зреньем живых, похоже,
Эти глаз зорки.
Что ж там вдали так тревожит?

Прошлое в инфракрасном –
Кровавым, жестоко-напрасным.
Провалы в видимом свете,
А в жёстком ультрафиолете –
Буду­щего распад.
Ветром мотает сад,
Но не дождевая влага
Стекает с листов, а яд.

Берёзы – анча­рами голыми,
Славяне – татаро-монголами
В свой дом на разор и глад.

В провалах у губ разлад
С собой, ни покоя, ни мира –
Потери и боль, и вина.
По затратной стра­тегии Пирра
С Временем шла война.
И хоть выиг­рана она,
Но нахлы­нуло горлом много,
Много больше чем выплеснул в Мир,
Строк и крови, любви и Бога…

На последнем порт­рете – строго:
К краю пропасти вышла дорога
И по ней не вернуться в Эпир.

 

ЖЕРТВЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

В Испании, в конце долгого правления
Франко, всем жертвам гражданской
войны поставлен общий памятник.
На камне напи­саны прими­ря­ющие слова.

Танцуй, огонь, картинный танец Хота.
Соль на губах и на рубахах соль.
Пошла респуб­ли­кан­ская пехота
В последний бой с Фаланха Эспаньоль.

Две правды, несво­боды две упорных
Схлест­нутся насмерть. Берег Эбро крут.
Вопль разо­рвёт раздув­шиеся горла
И в крас­нозём с обрыва кровь сольют.

Но время кровь затрёт, и кости сложит
Под общий камень: не было, как нет.
И только Лорки вечный сон тревожит
На третьей строчке сорванный сонет.

 

ПОЭТ И ТОЛПА

Ей – закон исклю­ченье третьего,
А ему – оттор­женье второго,
В зеркалах кривых лихолетья
Так похо­жего на родного.

Одино­че­ство – вот отечество
Для него. И не сыщет иного.

Ей – Респуб­лики, Рейхи, Империи,
Арген­тины, Ираны, Нигерии,
Блоки, пакты, союзы, собрания,
Рево­люции, войны, восстания,
Квоты, Ноты, Специ­альные Сессии,
Атеизм, все другие Конфессии,
Пере­стройки и приватизации,
Классы, кланы, народ­ности, нации.
Ей же Дуче и Фюрер с Генсеком
(плачет лес по своим дровосекам),
Диско­теки, футбол и разбой –
Роем, строем, всем кодлом, гурьбой.

А ему – только Света дисперсия,
Сна загадка и слова инверсия,
И мучи­тельный вечный бой…
Со вчерашним, с самим собой.

---

---