СЕМНАДЦАТЫЙ ТРОЛЛЕЙБУС
В пяти минутах ходьбы от дома, сразу за перекрестком улиц Тараса Шевченко и Клары Цеткин, названых именами двух, безусловно, достойных долгой памяти людей, но ничем, кроме этого перекрестка не связанных – остановка 17 – го троллейбуса.
На ближнем конце его многокилометрового, часового по времени маршрута располагался мой новый дом, а на дальнем, у остановки «Академгородок», размещалось новое шестиэтажное здание Института Электроники Академии Наук Узбекской СССР.
Старое здание, где я начинал в марте 1968-го года грызть гранит электронной науки, ломая молодые зубы и выплевывая гранитные крошки, находилось, примерно посередине этого пути, в десяти минутах ходьбы от остановки «Дархан».
И вот, в течении последующих трех десятилетий, я выхожу из дома в 8 часов утра, чтобы к 9-ти часам успеть добраться до Института в Академгородке. Это почти всегда удается, за исключением небольшого числа дней короткой, но бывавшей временами и суровой, ташкентской зимы, когда обильный снегопад или гололед препятствуют непрерывному троллейбусному движению, или, в любое время года, из-за отсутствия в электрической сети необходимого напряжения.
Вероятность этого события, малая в период застоя, резко возросла с приходом горбачёвской перестройки, перестойки, как по ошибке или по злому умыслу было написано на одном из повешенных на пути 17-го маршрута плакатов.
За три десятилетия часовых поездок в 17-ом я много чего от его общительных пассажиров услышал, а кое-что и сам им рассказал.
МОЙ СОСЕД ДЯДЯ ВАРТАН
Как это нередко бывало, иду к остановке 17-го вместе с живущим этажом выше соседом. Сосед – орденоносный ветеран отечественной войны. Он старше меня на четверть века и я уважительно зову его: дядя Вартан.
Дядя Вартан – типичный представитель древнего, мудрого, но не слишком счастливого армянского народа. Он невысок, худощав, быстр в движениях, общителен, любит поговорить, но не прочь, если дело говорят, и послушать. Хлеб насущный свой он добывает, заведуя расположенным на бойком месте развлекательным стрелковым тиром, называя этот вид трудовой деятельности просто: стрельба.
Как почти все знакомые мне армяне, он истовый национальный патриот. Знает и помнит в нетривиальных подробностях биографии и деяния большого числа своих знаменитых соплеменников. Он с явным удовольствием старается просветить на этот счет и меня.
Из троллейбусных и прочих с ним бесед я существенно расширил свои скромные познания в этой, не слишком близкой мне области. Так, я узнал, что у прославленного художника-мариниста Ивана Айвазовского /Ованес Айвазян/был еще и знаменитый родной брат Габриэл Айвазян – Архиепископ Армянской Апостольской Церкви.
Информацию такого рода он не навязывал. Она возникала как бы сама собой, по случайной причине.
На остановке троллейбуса прыгает воробей, поклевывая зерна просыпанного кем-то риса. Сосед спрашивает, знаю ли я как произносится слово «воробей» на французском языке. Я не знал. Он охотно поясняет: «воробей, воробышек» по-французски – «пиаф».
А затем – о Шарле Азнавуре /Шахнур Азнавурян/, которого в молодости приметила и вывела на подмостки парижской эстрады сама, знаменитейшая из знаменитых – «воробышек» Эдит Пиаф. О том, как Азнавур пел вместе с ней дуэтом, написал и исполнил более тысячи своих собственных песен, и о том, что, прослушав его песню о геноциде армян «Они пали» кто-то из знаменитых французов /Вартан назвал имя, но я не запомнил/ сказал: «как будто сам к страданию прикасаешься…».
Аналогичным образом мне предстояло узнать, что отец большого и красивого, как свадебный торт с кремом, певца Филиппа – певец Бедрос Киркоров – чистокровный армянин /наши, русские, армяне, пояснил дядя Вартан, имя его произносят – Петрос, отсюда у нас – Петросовы и бесчисленные знаменитые шахматные, эстрадные, ученые и футбольные Петросяны и Петросянцы/, а мать Филиппа – чистокровная еврейка. А почему сам Филипп – чистокровный болгарин, пожимает дядя Вартан плечами, честное слово – никто не знает. И я понимаю и проникаюсь: да, – тайна сия таки велика есть.
Я и сам по размышлению догадывался, но дядя Вартан, хотя и походя, и полушутя, но полностью подтвердил: армяно-еврейские брачные союзы дают прекрасное потомство.
/Соображение об особой ценности потомства от смешанных еврейско – армянских браков получит через два десятка лет поддержку с совсем неожиданной стороны, от Виктора Петровича Астафьева /далее – В.П/, в образе положительного героя его романа «Прокляты и убиты» Ашота Восконяна.
Напрасно номенклатурная еврейская мама пыталась отмазать Ашотика от армии. Более того, он воевал не так, и воевал не там, где воевали соплеменники его матери: не в полковом штабе, не в интендантских частях тылового обеспечения, не в армейской газете и даже не в прифронтовом госпитале, а в убойной русской крестьянской пехоте, гонимой бездарным и безжалостным командованием на скорострельные немецкие пулеметы.
Ашот этот был, честно говоря, совсем никудышный, в смысле боевой подготовки, солдат. Но он был хорошо образован, чист совестью и очень высок духом. Ашот посчитал своим долгом всегда быть в бою рядом с полюбившими его русскими парнями, вплоть до самого их смертного конца, и тоже погиб как герой.
Причину столь удивительного феномена, еще не известного В.П. при написании его ранних произведений: «Печальный детектив» и «Ловля пескарей в Грузии», можно понять, если к оценке его персонажей смешенного по крови происхождения применить алгебраический подход. Тогда в случае Восконяна, его еврейский минус, помноженный на его же армянский минус, превращается в плюс, сравнимый по величине с природным плюсом главного положительного героя романа – могучего плотью и доброго сердцем русского богатыря Коли Рындина из семьи сибирских крестьян старой, не признавшей реформ патриарха Никона, крепкой православной веры. С этой примиряющей толерантной новостью В.П. и отправился в Израиль на встречу с местными русскоязычными писателями. Но там его не поняли и, презрев законы гостеприимства, приняли очень плохо/.
Из самых известных – непобедимый шахматный чемпион мира Гарри Каспаров, писатель Сергей Довлатов и поэт Григорий Поженян. /У Поженяна отец – армянин, мать – еврейка, а сам он по пятой графе паспорта кто будет… ну, угадаете с трех раз? … вряд ли… будет он, на этот раз осетин/.
При всем при том, не поголовно все соплеменники дяде Вартану так уж сильно нравятся. Он постоянно жалуется на своего дальнего родственника, некого Вазгена – быстро разбогатевшего хозяина большого пивного бара, которого дядя Вартан презрительно называет: «пивнушка». Он рассказывает:
– Вазген этот смеётся надо мной, потому что я мало деньги на свой стрельба зарабатываю, всего только 35-40 рублей за один неделя. «Иди, Вартан, лучше ко мне работать», – говорит. Совсем лёгкий работа делать будешь: кружка собирать и мыть будешь, за порядком следить будешь – говорит. Я тебе столько деньги за один день платить буду.
– А я ему говорю: этот твой пивнушка-говнушка, вот увидишь, скоро совсем прекратят. Тогда ты ко мне работать приходи. Ты молодой, толстый, здоровый – будешь мой заместитель, будешь наш будка тир сторожить, чтобы воздушный пневматический винтовка ночью не украли. А стрельба… стрельба никакой советский власть никогда прекращать не будет. /Как и предсказал дядя Вартан, через две пятилетки в СССР была проведена антиалкогольная компания. Среди прочих, пал её жертвой и Вазгеновский пивной бар. Павшего быстро и халтурно подкрасили снаружи и перестроили внутри в кафе-мороженое, что привело к резкому понижению весьма высокого уровня гласности, имевшей место в пивном заведении раннее, до перестройки. А постаревший, погрустневший и похудевший его хозяин, безрезультатно потратив кучу денег на взятки во спасение высокорентабельного пивного заведения, исчез в неизвестном направлении навсегда/. Для поддержания разговора я спрашиваю:
– Разве может быть какая-то иная советская власть? –хотя тогда существование рязанской и ташкентской ее разновидностей было мне уже хорошо известно.
– Может, подтверждает он. Может быть. Сейчас, да, только один есть. Но ты молодой, бог даст – еще другой советский власть тоже увидишь.
Бог дал, и другую власть я увидел, когда Советский Союз распался на 15 независимых государств. Однако новая власть в новых странах была в той или иной степени, наименьшей – в странах Прибалтики, наибольшей, вплоть до почти полного совпадения – во всех, за исключением Киргизии, республиках Средней Азии, очень похожей на предыдущую.
/В 1991-ом году, уже в независимой республике Узбекистан, я завершил написание своей докторской диссертации и начал собирать необходимые для защиты документы. Ученый секретарь дал мне в качестве образца копию таких документов из недавно защищенной диссертации нашего сотрудника Эркина, известного отличным знанием всяческих бумажных дел и крайней осторожностью во всех прочих делах и в словах.
Тем более, было мне удивительно прочесть в написанной им автобиографии: «Член НДПУ – /народно-демократической партии Узбекистана/с 1972-го (!) года». Встретив его, я сказал: «Встаю перед тобой на колени, коллега. Пока все мы тут, с нашими запрятанными в дырявых карманам фигами, трусливо виляли хвостами перед прогнившей застойной властью, ты, рискуя жизнью, мужественно боролся с ней в рядах подпольной антисоветской партии». Но Эркин, не приняв моих восторгов, пояснил: когда он, вместе с другими большевиками нашего Института, сдавал свой партбилет в райкоме, то второй секретарь предложил: если вступите в НДПУ, то ваш партийный стаж в КПСС будет сохранен (!!!). Прелестно, не правда ли… И даже трогательно в своей обнаженной пластичной простоте, очень похожей на ту, которая существовала там до распада./
В России, прямой наследнице СССР, в начале ее независимого существования новая власть не слишком напоминала предыдущую. Однако, по мере ее укрепления в эпоху запредельно высоких цен на энергоносители, и в последовавшем процессе перехода этой власти в вертикальное положение относительно плоскости, где располагался поднятый с колен и поставленный на уши телевидением народ, она, с ее ностальгическими претензиями на былое имперское величие, и с горячо любимыми несменяемыми, правящими по понятиям правителями – все более стала походить на ту, что семьдесят лет правила на шестой части поверхности земного шара.
Дядя Вартан, безусловно, был прав и в предсказании будущего «стрельбы». На всём пространстве бывшего СССР, а кое-где и вне его, постсоветские власти стрельбы не прекращали. В отдельных случаях, возможно, даже и хотели бы прекратить, но не могли, но чаще – могли, но не хотели. Не прекращается она и в настоящее время. Не прекращается там, где государевой службы стрелки заведомо есть и стреляют, и там, где, по заверениям властей, их никак нет.
Дядя Вартан по отношению к советской власти был настроен критически, но в разумно умеренной форме. Едем мы с ним как-то в почти пустом троллейбусе от нашей, предпоследней на маршруте остановки «Красная Заря»/ к конечной: «Железнодорожный Вокзал». Проезжаем мимо магазина «Военторг» занимавшего весь первый этаж большого четырехэтажного дома. Он усмехается:
– Дурацкий, честное слово, название это: «Военторг». Там пушки, танки продают, что ли… Мне для мой тир стрельба только пулька маленький для воздушки купить надо, так даже такой пустяковый ерунда там никогда нет. И еще: «Парторг» – похожий слово, мне тоже давно не нравится. Он что, партия наш КПСС продает что ли… кто его такой дорогой – любимый, двадцать миллион человек, купит…
На конечной остановке напротив главного входа в здание Вокзала сидим минут десять, в ожидании пока троллейбус наполнится, и беседуем о том и о сём, и общественном, и личном.
За троллейбусным окном весеннее утро середины 80-х, памятных уходом за горизонт бытия наших престарелых партийных вождей. Чередой, один вслед за другим, через малые промежутки времени: Михаил Суслов – Леонид Брежнев – Юрий Андропов -Константин Черненко. И череда ритуальных балетов «Лебединое Озеро» и скорбных «Минут Молчания» на Телевидении и по Радио.
В то утро дядя Вартан печалился по поводу своей тридцатилетней красавицы – дочери: «ребенок не может родить ребенка…». И вдруг, прервав объяснение причин несбыточности его мечты стать, наконец, дедом, усмехнулся и указал мне в сторону здания Вокзала:
– Смотри, смотри… видишь, что там написано?
Я смотрю и вижу в указанном направлении небольшой халтурный быстродел из крашеной фанеры и цветного пластика. Это новое привокзальное питательное заведение. Над входом крупно его странное название: «Пловная минутка». Говорю:
– Смешно. Дурацкая дань моде. Горячий жирный плов – совсем не та еда, которую можно съесть на бегу за минутку, как пирожок или бутерброд.
Но дальнозоркий Вартан заметил и показал мне еще и слово «молчания», что было написано мелом под названием кафешки чей-то шкодливой рукой. Получилось: «Пловная минутка молчания».
У нас на Востоке не принято торопиться. Ерническую приписку стерли через две недели, а еще через месяц и весь быстродел снесли, закрыв «Пловную минутку» навсегда. Такие вот дела… Мертвые тянут за собой в небытие не только живых людей, но, по случаю, и совсем там не нужные питательные заведения.
Политика, как таковая, дядю Вартана интересовала мало и, преимущественно, только в связи с его личными делами. Давно, в самом начале 80-х, помню его печаль по поводу неудачной покупки:
– Вот, купил цветной телевизор, только много деньги даром выбросил, смотреть ничего нет. Включишь: Брежнев, Брежнев… Брежнев, Брежнев – надоел, честное слово. Он не только хуже меня… даже чем Вазген хуже теперь по-русски говорит, ничего не понятно. Зачем они его, совсем больного, тащат туда-сюда и заставляют мучиться: говорить, говорить…
Жалко, он такой хороший человек. Когда здесь у нас на 84-ом заводе лестница с людьми на него упал и так его сильно покалечил, он, честное слово, ни один рабочий не расстрелял, тюрьму никого не посадил и даже плохое слово никому не сказал.
Лет через десять, уже во время перестройки и гласности, спрашиваю его:
– Ну, как, дядя Вартан, теперь-то есть что в цветном телевизоре вашем посмотреть?
– Нет, говорит, ничего нет. Все то же самое как было. Раньше телевизор включишь: Брежнев, Брежнев… Брежнев, Брежнев. Теперь его включишь: Рейган, Рейган… Рейган, Рейган – надоел, честное слово. Теперь что, он у нас самый главный что ли… ничего не понимаю.
Я не слишком часто, но всегда с теплым чувством вспоминаю соседа дядю Вартана. Хорошим он был человеком… и, по совокупности всего им содеянного, был он, на мой взгляд, лучше Леонида Брежнева.
