УЛИЦА ЖУКОВСКОГО
Я не стану возражать если кто, по поводу сделанного мною ранее замечания о пересечении улиц, названных именами украинского поэта Тараса Шевченко и немецкой пламенной революционерки еврейского происхождения Клары Цеткин, скажет: нечего пенять на отсутствие гармонии там, где ее нет, не может, да и не должно быть.
Да, не должно бы быть, но бывает… как в Ташкенте прошлого века было на перекрестке улиц поэтов Жуковского и Пушкина. И на той же улице Жуковского несколько лет жила, эвакуированная в ноябре 1941-го года из осажденного Ленинграда, Анна Ахматова.
Поэт Василий Андреевич Жуковский вошел в историю России и в ее литературу не только с чужой фамилией, но и с чужим отчеством. На самом деле он был Василием Афанасьевичем Буниным из древнего дворянского гнезда помещиков Буниных, давших русской литературе первую женщину – поэта Анну Бунину и первого русского писателя – лауреата нобелевской премии по литературе – Ивана Бунина.
/ Даже и так бывает, и даже на одной и той же улице далекого азиатского города… Анна Ахматова писала: «В семье никто, сколько глаз видит кругом, стихи не писал, только первая русская поэтесса Анна Бунина была теткой моего деда Эразма Ивановича Стогова», которую современники называли «русская Сафо». /
Другое отчество и другая фамилия не были литературным псевдонимом автора, как, например, «Максим Горький» вместо Алексея Пешкова.
/ Русскоязычному казахскому поэту Олжасу Сулейменову удалось разместить набор из семи такого рода разно направленных псевдонимов «с направлением» всего в двух строках своего стихотворения: «…Что за поэты в ХХ-ом веке: Бедный, Голодный, Скиталец, Горький, // Чёрный, Белый, Шолом Алейхем» /.
Причина, в случае с Жуковским, была в «незаконности» / вне церковного брака родителей / появления младенца Василия на свет.
Он был рожден в 1783 году, в славном свободой нравов куртуазном ХVIII-ом веке, рожден турецкой наложницей Афанасия Ивановича Бунина – шестнадцатилетней девочкой Сальхой, пленённой при взятии Бендер армией графа Панина, и подаренной в собственность Афанасию его старым другом – обрусевшим немцем в чине майора.
Надо отдать должное Афанасию Ивановичу и, особенно, его законной супруге Марии Григорьевне, проявившей поначалу терпимость и великодушие, а затем и неизменную любовь к ребенку, прижитому от взятой из гарема Бендерского паши басурманки, пусть потом и крещенной по православному обряду.
Они сделал все, что тогда можно было сделать для рожденного вне брака «бастарда» или, как говаривали дворовые девки – «байстрюка».
Взяли в семью, фактически усыновив, и воспитывали как родного сына. Нашли для него формального усыновителя – дворянина Андрея Жуковского. Обеспечили Василию получение личного дворянства еще в шестилетнем возрасте. Оплатили получение очень хорошего образования в Московском благородном пансионе – привилегированном учебном заведении при Московском Университете для мальчиков из знатных семейств.
Результат усилий Бунинского семейства превзошел все самые смелые ожидания. Вот лишь краткий перечень того, чем славен бастард:
– Был основателем романтического направления в русской поэзии, связанного с именами Батюшкова, Языкова, раннего Пушкина, в какой-то мере и Баратынского, достигшего вершины в творчестве Михаила Юрьевича Лермонтова, той горней космически холодной вершины, где складывал свои могучие крылья его «печальный демон, дух изгнанья».
/ Разделение поэтов по направлениям: романтизм-реализм бывает и субъективным, и условным. Что, казалось, может быть общего между жестким реалистом Буниным Иваном и романтиком Жуковским – Буниным Василием? Но вот Василий, в 1832-ом году: Над ним как друг, стоит, обняв его седины // И ветвями шумит олива Палестины. А вот Иван в 1908-ом: Луна зашла. Поёт петух в Рамле // И вечной синью горы Иудеи свой зыбкий кряж означили во мгле. /
– Одним из первых ознакомил российского читателя с английской и немецкой поэзией. Он переводил на русский язык предшественника романтизма Томаса Грея, а также Байрона, Вальтера Скотта, Гёте и, особенно успешно, близкого ему по духу Шиллера.
– Первым произвел полный стихотворный перевод на русский язык грандиозной Гомеровской «Одиссеи», всех 24-х ее песен.
– Он, двадцатилетним молодым мужчиной, впервые увидел Пушкина, тогда еще только странного четырехлетнего младенца и, разумеется, еще ничего наперед не зная, проникся к нему симпатией. Возможно – и за невиданную на заснеженных российских пространствах очень смуглую, густо и жестко курчавую, сугубую и толстогубую эфиопскую арапость.
Василий Андреевич и сам, особенно в юности, выглядел весьма чужаковато. «Полувосточное происхождение сказывалось во всем его облике», – писал о нем И.С. Тургенев.
Затем, по крайней мере вторым, после Гавриила Романовича Державина, из российских литературных авторитетов / Старик Державин нас заметил // И, в гроб сходя, благословил /, Жуковский, безусловно, признал поэтический гений Пушкина. Он любил юного поэта и ставил его выше всех современников, не исключая и самого себя. Вот что Василий Андреевич писал ему и что писал о нем:
«Победителю ученику от побеждённого учителя…», так он подписал свой, подаренный Пушкину портрет.
«Ты имеешь не дарование, а гений».
«Крылья у души твоей есть. Дай свободу этим крыльям и небо твое…».
«Быть сверчку / прозвище Пушкина в литературном объединении «Арзамас» / орлом и долететь ему до солнца / Пушкин, победивший ученик, в свою очередь, высоко оценивал вклад учителя в русскую поэзию. Он писал: «Его стихов пленительная сладость // Пройдет веков завистливую даль» /.
Если бы две последние цитаты были известны мне в 1988-ом году, я, непременно, использовал бы их в качестве эпиграфа к этому моему, посвящённому Пушкину стихотворению:
ТРАГЕДИЯ «ИКАР»
Не в дряхлости у смертного порога -
На мощном взлете при избытке сил
Легкой смерти он просил у Бога…
Ни идей, ни совершенства слога,
Ни познанья цели и итога
Промысла Его – он не просил.
Сам высок! И тянет выше, выше,
Как бы пальцы ни ломал Дедал.
Принял старт на ломкой кромке крыши,
/ Крылья на манер летучей мыши /.
Был спокоен, верил – Бог услышал…
И взлетел, и все в себе сломал.
Воск течет, растопленный лучами,
Гной течет из опаленных глаз.
РЕЖИССЕР! – Он слушает ночами
И вздыхает. Ох, в который раз…
Вот сюжет, что принят изначально:
В третьем действе при свечах венчанье,
И полет, и жизни окончанье
В муках… Не могу… Освищут нас.
Ученик, действительно, поднялся в своем творчестве на заоблачную высоту, достижимую только для гениев и остался в памяти потомков солнцем русской поэзии. Но сжег его, тридцатисемилетнего, не солнечный жар, а «антонов огонь», /так в ХIХ-ом веке называли гангрену/ разгоревшийся из, раны, оставленной дантесовской пулей. В своем знаменитом «Памятнике» за год до гибели он писал:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в свой жестокий век прославил я Свободу
И милость к падшим призывал.
Он во всем превзошёл своего учителя, за единственным исключением вот этой самой милости к павшим. Не превзошел, и не мог превзойти потому, что несравнимы были возможности. Учитель не только имел прямой доступ к единственному в Империи реальному источнику этой самой милости – к царскому трону, но и пользовался, по крайней мере в начале николаевского царствования, полным доверием самодержца, поручившего поэту важнейшее государственное дело – воспитание наследника престола – будущего царя – «освободителя» Александра II-го.
Жуковский был по убеждениям монархист и консерватор. Он ревностно служил при дворе, но только служил, а не прислуживался. Он, как и многие другие порядочные люди и до, и после него, имел иллюзию на тот счет, что всякая власть может и должна иметь человеческое лицо. И призывал милость к павшим, и, на удивление, нимало в этом, во все времена почти безнадежном деле, преуспел.
Длинный список принявших добытую Василием Андреевичем милость возглавляет сам Александр Сергеевич, неоднократно получавший ее по самым разным поводам и потому называвший учителя своим «ангелом-хранителем». За ним – многие из декабристов и членов их семей, а также Герцен, Гоголь, Баратынский, Лермонтов и выкупленный Жуковским на собственные средства из крепостного состояния Тарас Шевченко.
К сожалению, литературные потомки – обласканные через сотню лет советской властью инженеры, техники и сантехники человеческих душ из руководства творческого союза писателей СССР /Фадеев, Федин, Тихонов, Шолохов и прочие / ничем подобным себя не прославили, никого из загубленных властью собратьев по перу не спасли, ни за кого из оболганных и затравленных публично не заступились, а лишь низвели во властных прихожих свой, какой у кого и был в молодости, талант.
Низвели до «чего изволите», или, в лучшем случае – до «чего позволите», кто – до нечитаемой «опупейной» писанины, а кто – до графомании или просто – до злого и пьяного безделья. А самый совестливый из них – Александр Фадеев, покончил жизнь самоубийством.
Вот что писал в 1954-ом году, обращаясь к фарисействующей писательской общественности Михаил Зощенко, через восемь долгих лет после их, вместе с Анной Ахматовой, жесточайшей травли, проведённой Ждановым по указанию Сталина, решившего вернуть в довоенное, конца 30-х годов, состояние творческую интеллигенцию, возмечтавшую о грядущем смягчении режима после так дорого, такой большой кровью доставшейся победы: «Я не ожидаю от вас сочувствия. Я прошу вас, дайте мне спокойно умереть».
И ни слова супротив ждановской характеристики Зощенко как пошляка и литературного хулигана не произнесли вслух властные собратья по перу. И никто публично не возмутился такой, образца 1946-го года, ждановской оценкой творчества Ахматовой: До убожества ограничен диапазон ее поэзии – поэзии взбесившейся барыньки, мечущейся между блудом и молельней.
Если претензии к творчеству Зощенко еще можно было бы, пусть и с очень большой натяжкой, отнести на счет неизбежной в таких делах вкусовщины, то в отношении к поэзии Ахматовой очевидна злонамеренная ложь.
Ложь, сочиненная не без холуйского вдохновения, вполне в духе творчества непревзойденного корифея национал-социалистического партийного искусствоведения доктора Геббельса.
/ О близкородственном сталинско-ждановскому отношению к литературе и искусству вождей третьего рейха поведал, среди прочего, документальный фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». Рассказывают, что после просмотра этой части фильма на закрытом правительственном показе, многоопытный главный кремлевский идеолог Михаил Андреевич Суслов, сидевший рядом с Роммом, тихо спросил выдающегося режиссера, лауреата пяти сталинских премий: «Скажите, пожалуйста, Михаил Ильич, за что вы нас так ненавидите? /
Вот что волновало «взбесившуюся барыньку» в трагические дни июля 1941-го года:
И та, что сегодня прощается с милым,
Пусть боль свою в силу она переправит.
Мы детям клянемся, клянемся могилам,
Что нас покориться никто не заставит.
И вот о чём, уж совсем не барском, вспоминала Анна Андреевна через 20 лет, в 1961-ом:
Так не зря мы вместе бедовали,
Даже без надежды раз вздохнуть -
Присягнули – проголосовали
И спокойно продолжали путь.
Не за то, что чистой я осталась,
Вместе с вами я в ногах валялась
У кровавой куклы палача.
Нет! И не под чуждым небосводом
И не под защитой чуждых крыл -
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью был.
Такие вот дела… А 17-й троллейбус продолжает, не слишком поспешая везти меня по улице Жуковского, по одной из двух-трёх самых любимых в родном городе. Я ее не только проехал сотни раз в обе стороны, но и многократно исходил пешком, особенно тихими и прохладными поздними весенне-осенними вечерами, вместе с любимым псом – огромным черным добрейшим ньюфаундлендом Ерофеем.
Если верна теория о переселении душ, то в прошлой жизни Ерофей был крупным поэтом какого-то африканского народа, возможно, и того, к которому принадлежал Арап Петра Великого – Абрам Петрович Ганнибал.
Иначе трудно объяснить – почему у меня только при гулянии с ним как бы сами собою рождались стихотворные строки, одна за другой, будто их кто-то упорно нашёптывал. Часто такое случалось и при движении по улице Жуковского. По возвращению оставалось лишь записать готовый текст.
Так были написаны и несколько посвященных русским поэтам стихотворений. Приведу здесь только относящиеся к именам, упомянутым в рассказе «Улица Жуковского».
ПУШКИН. МЕДЛЕННЫЙ ТАНЕЦ
Петербургские холода.
До стеклянного звона промерзшие ели.
Белое стылое горло метели.
Время и место. Эпоха дуэлей.
Тусклая в небе звезда.
Медленный танец гавот.
Звезды на лентах, Владимир с мечами.
Медленно дамы плывут под свечами
Чуть припудренными плечами
Ослепительными – вперед.
Пуля в живот.
Красная клякса размером с монету.
Время менять кавалеров. На это
Медленный как паром через Лету,
Медленный танец гавот.
Гангренозный горячечный зной
На абиссинских губах на спесивых.
Медленно высохли глаз черносливы.
Медленно так умирал некрасивый
Первый муж генеральши Ланской.
БУНИН. ПОЭЗИЯ ТЕМНА
Поэзия темна,
Как Ветка Палестины,
Как тень горы Хермон
На скопище руин.
Поэзия вольна.
Поэты – бедуины,
В хурджунах пыль времён
И память желтых глин.
Поэзия темна
Инстинктом грубым древним,
Как темен русский бунт
И дождь над ним свинцов.
Поэзия бедна.
Российская деревня –
Дворянское гнездо
Без птиц и без птенцов.
Поэзия темна,
Как тёмен Понт Эвксинский,
Французский теплоход,
Одесса, Крым, Стамбул.
Как с музыкой исход –
Рахманинов, Стравинский.
Как в Окаянный Год –
Разбой, разор, разгул.
Поэзия темна,
Как Темные Аллеи,
Любви последней дрожь,
Преддверие конца.
Как гордая та ложь –
Нимало не жалею!
Как то, чем сын похож
На мертвого отца.
Поэзия темна.
Предчувствий полузнанье…
Как темен тон икон
И храмов полумрак.
Поэзия скромна,
Как позднее признанье:
Почетный Легион и
И Нобелевский фрак.
АХМАТОВА. ПОРТРЕТЫ МОЛОДОСТИ
В рыхлости грузной почти бестелесна,
В комнате тесной,
Узкой как щель,
С дивана чужого боярыня Анна
Смотрела брезгливо, рассеянно, чванно,
Как колотилась о донце стакана
Валокордина капель.
Даст бог –намолчится в пустыне пустынник…
Сбой, аритмия да терпкий пустырник,
Да холст над диваном… И юная та
Смотрит с холста
Как живет – поживает.
Любит старуху? Жалеет? –
Кто знает…
Краски легки, модернистски пестры,
Модернистки остры
Голубые ключицы.
Как же случается то, что не может случится?
Кто вероятьем шалит и по кромке ведет?
Крыши Парижа в окне мастерской Модильяни…
Ночью со стоном Боярыня Думная встанет,
Прошлого крошки с листа чернового смахнет.
Такого рода прошлого крошки самого разного достоинства и степени зачерствения есть у каждого. Есть они и у меня. Есть среди них и такая…
