Силь­фида

Статья третья

Я позна­ко­мился с З.Н. Гиппиус в первый же день ее приезда в Петро­град¹. Ко мне явился Д.С. Мереж­ков­ский и, сказав, что он женился на Кавказе, о чем изве­стил меня, впрочем, и раньше письмом, потре­бовал, чтобы я пришёл вечером того же дня к нему на чай. Вечером я был у него, где-то в районе Техно­ло­ги­че­ского инсти­тута. Помню первое моё впечат­ление от З.Н. Гиппиус. Передо мною была женщина-девушка, тонкая, выше сред­него роста, гибкая и сухая, как хворо­стинка, с большим каскадом золо­ти­стых волос. Особенно оста­лась в памяти ее походка. Шажки мелкие, поступь уверенная, движение быстрое, пере­хо­дящее в сколь­зящий бег. Глаза серые, с бликами игра­ю­щего света. Здоро­ваясь и прощаясь, она вкла­ды­вала в вашу руку детски-мягкую, трепетную кисть, с сухими вытя­ну­тыми паль­цами. Таковы общие очер­тания этой фигуры, сразу бросав­шейся в глаза, с почти маль­чи­ше­ской грудью и вместе с совер­шенной женствен­но­стью цель­ного впечат­ления. Имя Гиппиус скоро прогре­мело в лите­ра­турных кругах. Она писала стихи, мелкие рассказы, и Мереж­ков­ский сразу же дал им ход в «Северном вест­нике» и в «Вест­нике Европы»².

Но вернёмся к женствен­ности. Это была женствен­ность суще­ственно деви­че­ского харак­тера, с капри­зами и слезами, со смехом и шалов­ливой игрой, с внезап­ными прили­вами ласко­вого внимания и столь же внезап­ными охла­жде­ниями. Кокет­ли­вость дости­гала в ней высоких степеней худо­же­ствен­ности. Вдруг она, вытя­нув­шись красивым деревцем, играя платочком, стыд­ливо и призывно опус­кала глаза несколько вбок. Однажды какой-то паж, пришар­кав­шийся к молодой поэтессе с галант­но­стью вели­ко­свет­ского ухажёра, простоял около Гиппиус в расте­рянном и тающем восхи­щении добрых несколько минут, ни разу не поймав ее взгляда. Она же, симу­лируя полу­дет­скость, вытянув все черты своего лица в несе­рьёзном раздумьи, глядела в сторону. Это была насто­ящая картинка амуре­точной игры, на какую была способна только З.Н. Гиппиус. При этом манера разго­ва­ри­вать с парт­нёром у неё была безуко­риз­ненно лите­ра­турная, при нали­тости всех слов и фраз соками игра­ющей жизни. Странная вещь, в этом ребёнке скры­вался уже и тогда строгий мысли­тель, умевший вкла­ды­вать пред­меты рассуж­дения в подхо­дящие к ним словесные футляры, как редко кто. Гиппиус делала заме­чания, в особен­ности стили­сти­че­ского харак­тера, отли­чав­шиеся большою тонко­стью суда и оценки. Было любо читать молодой писа­тель­нице свою статью, хотя бы на самую отвле­чённую фило­соф­скую тему. Она следила за разви­тием мысли и, порхая вместе с вами на высоте, посы­лала вам свой неожи­данный щебет сочув­ствия или неудо­воль­ствия, всегда как нельзя более кстати, метко и красиво.

Кажется, в этих словах, сбежавших с пера почти непро­из­вольно, Зинаида Нико­ла­евна Гиппиус вспом­ни­лась мне в двух основных своих стихиях, обра­зу­ющих эту заме­ча­тельную личность. Одна стихия — это внешняя оболочка ее инди­ви­ду­аль­ности. При всей прелести деталей, при силь­фидной плени­тель­ности походки, жестов и воздушной мимики, в тембре ее суще­ства слышался всегда тревожный крик трес­нув­шего стекла. Это чувство­ва­лось реши­тельно всеми и превра­щало отно­шения к З.Н. Гиппиус, несмотря на неуго­монную ее амуре­точную игру, в некую литургию. Вы невольно приоб­ща­лись к телу и крови этой женщины-девушки. Вы участ­во­вали в евха­ри­сти­че­ском пирше­стве, в котором было мало радости и много слез — слез не всегда немед­ленных, но всегда назре­ва­ющих, грядущих. На поверх­ности была, по отно­шению ко всякому сколько-нибудь инте­рес­ному собе­сед­нику, — насто­ящая комедия любви, обаянию которой все и подда­ва­лись, кончая самыми замкну­тыми, затво­рён­ными и угрю­мыми парт­нё­рами. А внутри кипели бури серьёз­нейших мотивов. Прихо­ди­лось гово­рить на высокие темы, участ­во­вать в инте­ресах и запросах твор­че­ской работы молодой писа­тель­ницы, приду­мы­вать с нею вместе целые пассажи в наме­ченных ею белле­три­сти­че­ских произ­ве­де­ниях. По отно­шению к одному из ее романов, в котором имеются прямо золотые стра­ницы пейзажно-описа­тель­ного харак­тера, мне пришлось сыграть роль подвиж­ного мане­кена, модели, на которую Гиппиус наве­ши­вала всевоз­можные костюмы. Туда даже попало одно личное письмо моё в весьма несу­ще­ственной пере­делке, целиком, всеми своими фразами. Она нашла в нем тяже­ло­вес­ность металла, именно ей недо­ста­вав­шего в то время³.

Однажды в суме­речный летний вечер мы сидели с ней на скамейке северной дачи, после длинной прогулки узенькой дорожкой через лес. В разго­воре на какую-то тему, пере­бирая алле­гории и срав­нения, мель­ка­ющие в произ­ве­де­ниях новейших поэтов, я указал ей на то, что небо обык­но­венно описы­ва­ется довольно шаблонно. То это твердь с мига­ю­щими звёз­дами, то это голубой купол над нашими голо­вами. Все это не то, все это мертво. З.Н. Гиппиус насто­ро­жи­лась и слушала со всем напря­же­нием пьющего внимания. Я сфор­му­ли­ровал мою мысль таким образом. Неба непо­движ­ного нет. Просто дым над нами, дымная движу­щаяся беско­неч­ность. Никто, как она, как эта обая­тель­нейшая в мире силь­фида, не умел так благо­да­рить за слово, удачно гармо­ни­ро­вавшее с запро­сами души. Она съёжи­лось в своих узких плечах и, пожимая детской ручкой мою руку, сказала мне, что она исполь­зует такую точку зрения в своих стихах.

Но, входя во вторую стихию своей личности, З.Н. Гиппиус всту­пала в мир какого-то фанта­сти­че­ского бреда. В иных делах ее нельзя было отли­чить действи­тельной жизни от игры фантазии. Она умела писать чужими почер­ками разные письма разным людям, том числе и своему мужу, кото­рому она посы­лала по почте разные эписто­лярные восторги, как суррогат недо­ста­вавшей ему славы и общей сочув­ственной оценки, под замыс­ло­ватым псев­до­нимом Снежной коро­левы. Я пробовал откло­нять ее от этого, но она живо возра­жала, что здесь нет ника­кого обмана, никакой иллюзии, что это насто­ящая действи­тель­ность, пред­став­ля­ющая в идеале то, чего нет в реаль­ности. Я готов допу­стить, что, читая такие письма, Мереж­ков­ский мог почув­ство­вать себя в те времена обод­рённым, утешенным и даже взвол­но­ванным. Я же лично, тоже слегка вовле­чённый в эту прелестную эписто­лярную игру, получал письма, иногда напи­санные моим собственным почерком и заклю­чавшие в себе поле­мику с моим пове­де­нием по тому или другому, то лите­ра­тур­ному, то житей­скому казусу⁴. Здесь же следует отме­тить, что стиль писем З.Н. Гиппиус был действи­тельно несрав­ненным. Иные из этих писем лучше обширных статей Антона Край­него⁵, с его приди­рочным тоном и повад­ками бабьих пере­судов. Тут все чеканно-просто, коротко и содер­жа­тельно. При этом в основе — фило­со­фи­че­ская серьёз­ность, редкая в женщине способ­ность к созер­ца­тельно-логи­че­скому мышлению. Писем этих, веро­ятно, очень много в лите­ра­турных кругах, и когда-нибудь собрание их могло бы явиться живейшим доку­ментом-иллю­стра­цией к картине нашей лите­ра­турно-обще­ственной жизни, в момент зарож­дения дека­дент­ства⁶.

Вот насто­ящая дека­дентка тех заме­ча­тельных дней, не выду­манная, плоть от плоти эпохи, и самая иско­вер­кан­ность, даже игра­ющая лживость входили в подлинный облик конца века, как симу­ляция входит в состав симп­томов истеро-эпилепсии. Не будем особенно печа­литься по поводу этой пато­ло­ги­че­ской стороны явления, особенно с лите­ра­турной точки зрения, и не забудем, что именно в России пато­логия дала обще­ству безмерно много откро­вений и что даже великий Досто­ев­ский был эпилептик. В этой эпохе глубо­чайших пере­ломов пато­логия и не может отсут­ство­вать: новый свет прони­кает в обще­ство сквозь щели разо­рванной и раздво­енной личности. Строго научный анализ всего, что сделано З.Н. Гиппиус пером, анализ психо­фи­зио­ло­ги­че­ский, привёл бы нас к несо­мнен­ному убеж­дению, что все тут нату­рально и есте­ственно в своём роде. История идёт своими путями именно через разрывы и конфликты в своих лучших и наиболее воспри­им­чивых представителях.

Знаком­ство моё с Гиппиус, начав­шееся в описанный вечер, заняло несколько лет, наполнив их большою поэзией и великой для меня отрадой⁷. Вообще, Гиппиус была не только поэтессой по профессии. Она сама была поэтична насквозь. Одева­лась она несколько вызы­вающе и иногда даже крик­ливо. Но была в ее туалете все-таки большая фанта­сти­че­ская прелесть. Культ красоты никогда не покидал ее ни в идеях, ни в жизни. Вечером, опустивши массивные шторы в своём каби­нете дома Мурузи на Литейном⁸, она любила иногда распус­кать поток своих золотых силь­фидных волос. Она брала чере­па­ховый гребень и прово­дила им по волосам, вызывая искорки магне­ти­че­ского света. Было в этом зрелище что-то пред­вечно упои­тельное. Откуда, в самом деле, берётся в людях это любо­вание самим собою и при том любо­вание не реальным своим обликом, а праи­сто­ри­че­скими какими-то своими подо­биями, где легенда слива­ется с мифо­ло­гией? Когда Гиппиус делала этот расчёс волос, играя точно смычком по бесчис­ленным струнам, она произ­во­дила на меня впечат­ление суще­ства, попав­шего в этот мир с каких-то бело­об­лачных гипер­бо­рей­ских высот. Она не была никогда друи­дессой и не могла ею быть. В ней вопло­ти­лась гипер­бо­рей­ская женщина леген­дарно-мифо­ло­ги­че­ских времён, еще до походов с северных высот, опре­де­ливших судьбы нового мира. Отмечу еще чёрточку в том же духе, в том же поэти­че­ском направ­лении. З.Н. Гиппиус любила огонь. В разве­дённом ею огне была однажды сожжена не нравив­шаяся ей моя шляпа. Сидя в столовой у Мереж­ков­ских, я услышал крик весё­лого смеха. Я был вызван спешно на кухню и мог еще присут­ство­вать при гибели моего злопо­луч­ного голов­ного убора. Шалов­ливая писа­тель­ница подпры­ги­вала от радости, хворо­стинка вся изги­ба­лась в детском триумфе. Наконец-то нена­вистная шляпа пере­стала суще­ство­вать. Домой пришлось мне вернуться в шляпе Мереж­ков­ского, и тут, впрочем уже не впервые, я мог убедиться в том, что наши головы нужда­ются в разных уборах!..

Как друг, как товарищ, как соучастник в радости и в горе З.Н. Гиппиус была непо­вто­рима. Ее забот­ли­вость прости­ра­лась на состо­яние вашей обуви, на дефекты вашего белья. В ней не было никакой схема­тич­ности. Живые конкретные детали в жизни ближ­него всегда ее зани­мали. Это испы­тали на себе многие из ее прия­телей, и уже совер­шенно благо­сло­венной была доля ее друзей. Покойный С.А. Андре­ев­ский⁹, пришедший ко мне по одному теат­раль­ному делу неза­долго до своей смерти, вспомнил эту черту З.Н. Гиппиус с оттенком взвол­но­ванной благодарности.

Я не вдаюсь в расценку лите­ра­тур­ного труда З.Н. Гиппиус. Только отмечу коротко и бездо­ка­за­тельно, что она пред­став­ляет собою живое и выда­ю­щееся явление в русской лите­ра­туре. В част­ности, ее описания неба не знают себе равных. Она пока­зала тут мастер­ство, тонкость воспри­ятия и подлинное чувство природы. Всем этим я сейчас не зани­маюсь. Я только хочу выде­лить мысль, что на пути моих знакомств с типами различных женщин — это была женщина в полном смысле слова необык­но­венная. Мысленно, благо­дарною памятью, я еще и сейчас люблю осве­жаться в струйках света, сияв­шего мне во дни борьбы.