---

II. Самаркандия

Из путевых набросков 1921 года

* * *
Одна из дорог к высотам Чупан-аты ведет через Афра-сиаб – разва­лины древ­него Самарканда.
Минуя клад­бище, спус­ка­ешься на большую дорогу. Минуя каменный мост Сиаба, попа­даешь в приго­родную дере­веньку, в конце которой кривой чайханщик оста­нав­ли­вает побол­тать, пред­ло­жить за добрую совет­скую цену вино­града, и, наконец, выры­ва­ешься в пустыню.
Холмы отлого начи­на­ются за дере­венькой. Полу­за­бытые сады. Одинокие ореховые деревья.
Две дороги окру­жают высоты, и обе сходятся у зерав­шан­ской Арки.
Как ручейки, по каме­ни­стым грудам вьются тропинки – все они стяги­ва­ются к Чупан-ате, Отцу пастухов, леген­дар­ному герою, защи­ща­ю­щему Самар­канд от разлития Зеравшана.
Верстах в восьми на одной из выда­ю­щихся шапок возвы­шен­ности стоит мавзолей – мечеть Чупан-ата.

Возвы­шен­ность защи­щает, как искус­ственная насыпь, низмен­ность от прорыва реки.
– Когда очень прогне­ваем Аллаха, горы и камни поте­ряют сцепку свою – все ворота для огня и воды откро­ются, – сказывал мне Галей.
И что бы было, если бы Зеравшан проточил высоты, – черный ил оказался бы на месте Самарканда.
Но скала прочная, объеденная бурным потоком, она отшли­фо­вала пласты своих залежей в крем­ни­евые плиты.
Древние отвели бушу­ющий Зеравшан в парал­лельный ему арык Кара-Су.
Кара-Су питает рисовые поля, в Кара-Су любящая более спокойные воды рыба.
Памятник Чупан-ата для меня исклю­чи­тельный пример связи рельефа почвы с архитектурой.
Мыши и серые змеи – обита­тели этой мечетьки.
По обетам чьи-то руки напол­няют сосуды с водой в углу мечети. У гроб­ницы обычный стяг из конского волоса с навя­зан­ными ленточ­ками тканей от болящих и просящих палом­ников, как в Италии в часо­венках Св. Девы.
Отсюда предо мной вся Самаркандия.

К юго-западу едва видна Биби-Ханым. Налево цепь гор, возвы­ша­ю­щихся до вечных снегов. На восток за рекой Ворота Самар­канда, где проходит железная дорога. На севере до без конца уходит Зеравшан, распла­сты­ваясь бесчис­лен­ными рука­вами с хреб­тами черного ила.
Влево, от Зерав­шана до Зерав­шана, Самар­кандия. Сереб­ряно-зеленые градации, как в плоской чаше. Где-то там, в Бухаре, слива­ется ее далекий край с небом.
Небо я видел во все часы суток.
Днем оно неве­ро­ятных разливов, от нежно­стей гори­зонта до дыры, зияющей в звезды на зените.
От окру­жения солнца оно имеет еще новые разливы до проти­во­сто­ящей солнцу точки.
Этот пере­плет ультра­ма­рина, сапфира, кобальта огнит почву, скалы, делая ничтожной зеленцу расти­тель­ности, вконец осеребряя ее, – полу­ча­ется геогра­фи­че­ский колорит страны в этих двух анти­подах неба и почвы. Это и дает в Самар­кандии ощущение зноя, жара, огня под чашей неба.

Чело­веку жутко между этими цвето­выми полю­сами, и восточное твор­че­ство разре­шило аккорд, создав только здесь и суще­ству­ющий колорит бирюзы.
Он допол­ни­тельный с точно­стью к огню почвы, и он же отводит основную синюю, давая ей выход к смешан­ности зеленых. Араль­ское море подска­зало худож­никам эту бирюзу.
Первое мое воскли­цание друзьям моим о куполе Шахи-Зинды было: – Да ведь это вода! Это закли­нание бирюзой огнен­ности пустыни!
В угадании этого цвета в мозаике и майо­лике и есть коло­ри­сти­че­ский гений Востока.
Эта бирюза не только в памят­никах зодче­ства: Афра­сиаб блестит и свер­кает именно ею в осколках утвари. Окон­ча­тельное разре­шение этого вопроса, мне дума­ется, даст ключ к общему пони­манию этно­гра­фи­че­ского коло­рита вообще и опре­де­лению проис­хож­дения архео­ло­ги­че­ских находок в частности.
Мавзолей Чупан-ата сохра­нился лишь в своем корпусе. От обли­цовки оста­лась часть бара­бана и купола.
Изразцы раста­щены по музеям Европы. Обломки их ухе-тывают крышу и подвет­ренную стену. На горе и ее склонах валя­ются обломки бирю­зо­вого откровения.

* * *
Бывало, ночь заста­вала меня на высотах Чупан-аты.
Небо над Атой стано­ви­лось уютнее: звезды давали обозна­чение простран­ству сферы.
Спус­каясь, сбива­ешься, отыс­кивая тропинку, цара­паешь ноги колючками.
Необъ­ятный воздух, запах приторно-сладких и острых растений.
От аулов доно­сится женский плач, надрывный, то оскорб­ленный, то жалостный.
Плач изменил свои рулады. Пере­бро­сился в сторону, ему отве­тили другие плачи.
В теневых ложбинах склонов засвер­кали двойные точки: то шакалы стяги­ва­ются к жилью человека.
Заухали собаки в кишлаках…
На клад­бище Афра­сиаба сражения собак с шака­лами: здесь между ними смертная борьба за добы­того мертвеца.
Недолго зале­жи­ва­ются покой­ники в могилах. Часто степной волкодав, провожая без отдыха бегущую процессию с его хозя­ином на одре, застре­вает возле могилы, чтобы не усту­пить бренные останки своего госпо­дина другому лакомке, и за ночь уничто­жает труп.
Окраины города спят.
Одинокий уборщик выме­тает участок, утонув вместе с фона­риком в тучах пыли.
Из темноты уличной ниши трусо­вато-громко окли­кает ночной сторож.
Огрыз­нется под ногой почивший среди улицы пес.

Скри­пучей лесенкой поды­маюсь в мою белую комнату и прямо на сенник.
В окнах повисла Большая Медве­дица, и светится от серпа луны барабан Биби-Ханым.
Соску­чив­шийся мышонок пискнет над ухом – куда лезешь, глупый.
Приятная уста­лость всего тела.
Глаза смыка­ются сами собой. Чтоб не забыть: в Самар­канде очень много мышей…

* * *

Афра­сиаб пред­став­ляет внуши­тельную картину и прекрасный план древ­него Самар­канда, разру­шен­ного Чингисханом.
Город окружен был громадной высоты стеной, остатки которой огибают холмы.
Центральная котло­вина пред­став­ля­ется мне площадью бывшего водоема, распре­де­ля­ю­щего воду.
Осно­ва­тельные раскопки Афра­сиаба откроют еще многие дико­вины, наряду с эсте­ти­че­скими ценно­стями они помогут даль­ней­шему осве­щению вопроса о движе­ниях куль­туры между Азией, Африкой и Европой, потому что здесь действи­тельно был некий узел Индии, Египта и Греции.
Терра­кота и стекло, найденные здесь, высо­кого стиля и техники.
На Афра­сиабе есть и другое: здесь есть ложбина – любимое место слета орлов, где проис­ходят дележи добычи, драки и любовь орлиная.

Здесь пасутся стада верблюдов.
Верблю­дицы ласкают и лижут своих детей, а на холме, застыв на корточках, забыв­шийся монгол целыми часами не меняет позы.
Афра­сиаб с восточным ветром постав­ляет самар­канд­скую пыль, самую мелкую пыль в мире, засти­ла­ющую нос и уши, сушащую гортань, а с ветром западным снова прини­мает на свои разва­лины тучи этой же пыли. Обмен не вполне честный: в низинах и оврагах города пыль застре­вает и поне­многу Самар­канд растет, Афра­сиаб же вывет­ри­ва­ется. В колодцах и норах его роются одинокие иска­тели. Офици­ально раскопки запре­щены Отделом охраны в ожидании орга­ни­зо­ванных техни­чески и научно исследований.
За западной частью Афра­сиаба по дороге к вокзалу – селение прокаженных.
Жутко и тяжело видеть отщепенцев.
Безмолвные фигуры детей и старух сидят у дверей мазанок вдали от дороги.
Восточный закон гигиены запре­щает прока­женным закры­вать лица и носить чадры женщинам, чтобы отме­чать чура­емых и преду­пре­ждать здоровых при неча­янных встречах.
В восточном углу Афра­сиаба, где Сиаб обра­зует подкову, протекая глубокой щелью, нахо­дится могила Даниара.
Самый гроб длиною саженей в семь: мертвые останки росли на протя­жении веков, удлиняя ложе святого, покуда забав­ники раци­о­на­листы не огра­ни­чили гроб камен­ными стенами со стороны обрыва.

Посмотрим, не спихнет ли упрямая нога Даниара мелочное ухищ­рение мало­верных. Ниже гроб­ницы в тени кара­гачей нахо­дится обширная терраса, на которой из-под могильной скалы выби­вает родник Даниара.
В верхней части он только для питья, площадкой ниже он обра­зует студеный бассейн, где можно не без труда окунуться. Из него родник стекает в Сиаб, смеши­ваясь с бурным изумрудно-серым потоком вод Сиаба.
Даниар в доброе время был пикни­ковым местом самар­кандцев, остатки очагов подтвер­ждают это. Теперь не до пикников стро­и­телям окра­инных устоев, а наезжие больше заняты погрузкой муки, кишмиша и риса, – к черту пикники, когда родина дохнет с голоду!
Поэтому у Даниара сон и тишина под кара­га­чами, и ничто не мешает забред­шему живо­писцу вник­нуть в постро­ение на холсте видимого.
Вода Сиаба хорошо стирает белье: на сучьях тополей сквоз­няком ущелья оно быстро сушится.
На Афра­сиабе произ­водил я наблю­дения и опыты над проблемой простран­ства и его воспри­я­тием. Любо­вался и постигал восточную бирюзу.
Иной раз засыпал на холме под жвачку верблюдов, и тогда орлы начи­нали кружиться над бренным телом. Свист и ветер их крыльев будили меня, и я колотил палкой о перья и когти хищников, тяжело управ­ля­ющих движением.

Видел я Самар­кандию с вершины Агалыка. Серая мгла пыли – низмен­ность пото­нула в ней.
Крошечная цара­пина Биби-Ханым едва уловима глазом.
Ни зелени садов, ни бирюзы людского гения не видно отсюда, а вершина еще не снеговая. Снега рядом – за следу­ющей грядой сияют они.
Не выдер­жи­вает масштаба чело­ве­че­ское зодче­ство пред купо­лами снежных вершин.
Да и все Искус­ство не есть ли только репе­тиция к превра­щению самого чело­века в Искусство?
Сама жизнь не только ли еще проекция будущих возможностей?
Чувства, разум и кровь не танцуют ли покуда шакало-собачий балет – да и балет ли еще пред­стоит поста­вить чело­веку на сцене вселенной?

 

* * *
Неза­метно прокра­лась осень на улицы и в окрестности.
Первыми появи­лись облака и тучи. Небо разу­кра­си­лось новыми крас­ками – зори утренние и вечерние зара­ду­жили небо из края в край.
Потя­ну­лись стаи пернатых, звеня далекой музыкой над Регистаном.
Заскри­пели арбы с пери­нами л коврами возвра­ща­ю­щихся из кишлаков.
Нача­лись дожди – в Самар­канде появи­лась липкая грязь.
Сарты всунули головы в плечи ватных халатов и свесили рукава.
Как галчата, под наве­сами своих лавчонок, нахох­ли­лись торговцы.
Появи­лись жаровни.
Октябрь кончался.
Над Чупан-атой рвались ветры, свистели в куполе. Зеравшан сделался еще чернее.
Снега ниже и ниже опус­ка­лись к подно­жиям гор, и Ага-лык оделся в белое…
Для меня осень без России – не осень!
Все кончено; каза­лось, все изжито в Самарканде.
Последние приветы Шахи-Зинде, узбекам и таджикам.
Спасибо за их ласковую внима­тель­ность к полю­бившим их огненно-бирю­зовую родину…

Впервые опуб­ли­ко­вано отдельным изда­нием: Петро­град, изд. «Аквилон», 1923.

---