---

Повесть о пустяках

Глава 4

(9 - 15)

В день 1-го Мая всегда бывает солнечно, ветрено и тепло. В этот день природа не даёт осечек. Снова по улицам Петер­бурга, красным от флагов и черным от народа, продви­га­лись карна­вальные колес­ницы: грузо­вики, превра­щённые в теле­фонный аппарат, в избу-читальню, в моло­тилку, в самолёт, в мясо­рубку, напол­ненную гене­ра­лами, в гильо­тину, под ножом которой болта­лась огромная голова Пуан­карэ; дальше двига­лась клетка, набитая приста­вами и поли­цей­скими; калоша, в которой сидели дядя Сам, Джон Буль, Клемансо, Шейдеман, Милюков, Чемберлен и Керен­ский. 1-го Мая 1920-го года в Петер­бурге произошло чудо: на Марсово поле сошлись тысячи людей, и к 5 часам дня оно преоб­ра­зи­лось в тонко­ствольный, прозрачный парк. С октября 17-го года, из месяца в месяц, из года в год — забывая, что месяцы и годы оста­лись позади, — гово­рили: «Боль­ше­вики не протянут и двух недель, боль­ше­вики падут, как только Колчак, они падут, как только Деникин, разбе­гутся, как только блокада, лопнут при первом неурожае»… Теперь — о Марсовом парке: «Он зачахнет через две недели, через месяц его выдернут на свалку». Но к концу мая парк зазе­ленел. Давняя какая-то россий­ская импе­ра­трица писала про Летний сад: «Огород наш дюже разросся», — с 1-го Мая 1920-го года его площадь увели­чи­лась втрое.

Коленька Хохлов, опять не спавший несколько ночей, с утра объез­жает город в кузове мото­цик­летки. Солнце слепит глаза, балтий­ский ветер упор­ствует, преграждая движение, бьётся и щелкает красный флажок у руля. В 9 часов вечера небо еще светится отблес­ками ушед­шего дня. В здании Биржи, в центральном зале, тысячи людей рядятся в теат­ральные костюмы, в плащи, мундиры и рубища, в цилиндры и треуголки; наде­вают парики, прикле­и­вают бороды. Коленька едва держится на ногах, в коленях начи­на­ется дрожь. Взобрав­шись на подоконник, он в последний раз обра­ща­ется к участ­никам пред­став­ления. Голос охрип. Коленька с трудом выкри­ки­вает слова, чтобы они были услы­шаны в зале. Короны, треуголки, рубища, плащи, цари, рабы и боги — четыре тысячи голов отве­чают Хохлову:
— Даёшь Биржу!
Бута­фория теат­ральных складов — троны из папье-маше, дере­вянные мечи и картонные шлемы, раскра­шенные одежды исто­ри­че­ских драм, опереток и опер — смеши­ва­ются с действи­тельным оружием, актёры — с армией и флотом, балет — с полевой артил­ле­рией, хор филар­монии — с митин­говым оратором, оркестры — с орудийной пальбой и морскими сире­нами, с испо­лин­ским органом фабричных гудков и рёвом пропел­леров. Военные суда, постро­ив­шись на Неве перед Биржей, зали­вают ее лунным пламенем прожек­торов. Полыхнёт небо, и ракеты опро­ки­ды­вают на город ливень красных звёзд. Голодная, босая рево­люция нани­зы­вает новое звено на общую цепь того площад­ного искус­ства, где коли­че­ство стано­вится каче­ством, цепь, уходящую в далекие века: уличные шествия «тела Христова», кощун­ственные празд­не­ства «осла», сред­не­ве­ковые мистерии, пред­став­ления нидер­ланд­ских рито­ри­че­ских камер и нюрен­берг­ских цехов, коро­лев­ские въезды, рыцар­ские джостры, итальян­ские торже­ства Возрож­дения, санкю­лот­ские ритуалы Фран­цуз­ской рево­люции в честь Феде­рации, Консти­туции, Разума, Высшего Суще­ства. Этот ветреный перво­май­ский вечер у Биржи — для Коленьки Хохлова непо­вторим, как непо­вто­рима всякая высшая точка; в ту минуту, когда с басти­онов Петро­пав­лов­ской крепости пушки возве­стили окон­чание зрелища, он почув­ствовал: рево­люция для него умерла.
Возвра­щаясь домой, Коленька заплакал: как и все русские люди, он умел плакать над абстрак­циями. Но возможно, что его слезы были след­ствием уста­лости и многих бессонных ночей.

10
В бесхозной квар­тире, предо­став­ленной Штабу празд­неств жилот­делом горсо­вета, было много спирта, разве­дён­ного и нераз­ве­дён­ного, две бутылки коньяка — для дам, полсотни ломтиков черного хлеба с кирпично-красной конской колбасой, леденцы, банка с мёдом, сушёная треска, сладкий ржаной пирог с пшённой кашей на саха­рине и печенье из карто­фельных очистков на касто­ровом масле.
Товарищ Каминер произнёс привет­ственную речь, подчеркнув успех и значение 1-го Мая, правиль­ность моби­ли­за­ци­онной системы в процессах массо­вого искус­ства и в искус­стве вообще, указал на сози­да­тельную силу и безусловный раци­о­на­лизм суббот­ников и выразил надежду, что в ближайшем будущем все нити худо­же­ственной жизни РСФСР будут стянуты к одному центру, что даст возмож­ность работ­никам искус­ства творить в соот­вет­ствии с единой и твёрдой дирек­тивой и, с другой стороны, уничтожит парал­ле­лизм. Коленька Хохлов в ответном слове от имени всего руко­во­дя­щего коллек­тива празд­неств говорил еще не вполне восста­нов­ленным голосом о росте худо­же­ственной само­де­я­тель­ности рабочих и крас­но­ар­мей­ских активов как о признаках несо­мнен­ного расцвета всена­род­ного искус­ства при соци­а­лизме, о зрелище 1-го Мая, кладущем осно­вание празд­но­ва­ниям Крас­ного Кален­даря Русской рево­люции, заверил готов­ность всех худо­же­ственных руко­во­ди­телей и ответ­ственных работ­ников Штаба сохра­нить свои дисци­пли­ни­ро­ванные кадры до следу­ю­щего случая. Затем Дэви Шапкин играл танго своего сочи­нения и расска­зывал еврей­ские анек­доты; худож­ники, поста­нов­щики, балет­мей­стер и профессор-элек­трик, ведавший свето­выми эффек­тами на Бирже, дели­лись впечат­ле­ниями, вспо­ми­нали курьёзы, возвра­щаясь к спорам, возникшим в Штабе при подго­товке зрелища. Женщины пили коньяк из чайных чашек и рассуж­дали о пере­делке кружевных штор на выходные платья, о блузках из флаж­ного кумача, о преиму­ще­ствах коко­со­вого масла над хлоп­ко­жаром, о халтурных спек­таклях на Красной Горке.
Юрик Дивинов в тёмном углу нюхал кокаин, угощая Нусю Стру­кову, муж которой был расстрелян еще в 1918 году. Виту­лина шепнула Коленьке:
— Разреши мне пофлир­то­вать с Ками­нером: он может выдать ордер на ботики.
Танго Дэви Шапкина поль­зо­ва­лись успехом, и захме­левшие пары несколько раз прини­ма­лись танцевать.
Коньяк вскоре был выпит до капли, но запасы спирта, заго­тов­лен­ного начснабом Штаба, това­рищем Янчусом, оказа­лись неис­чер­паемы. В гостиной пога­сили свет. Дэви Шапкин играл без устали, хотя его музыка посте­пенно поте­ряла мело­ди­че­скую и ритми­че­скую связ­ность. Танцы то вспы­хи­вали, то зати­хали, и тогда в темной гостиной слыша­лись вздохи и шорохи. Виту­лина присела на колени к Ками­неру, он гладил ее чулок и каждый раз, доходя до подвязки, начинал слегка сопеть. В столовой, осве­щённой ёлоч­ными свеч­ками, Юрик Дивинов внезапно вскочил и выстрелил в зеркало. Диви­нова обез­ору­жили, окатили водой и заперли в ватер­кло­зете, приставив к двери комод. Дэви Шапкин спел «еврей­скую свадьбу», после чего возоб­но­ви­лись танцы. Товарищ Янчус в столовой пил спирт с Нусей Стру­ковой, дока­зывая ей, что спирт есть здоровый фактор, а кокаин не менее вреден, чем религия. Виту­лина громко хохо­тала, обучая Ками­нера танце­вать танго и тустеп. Пока­зывая па, она поды­мала юбку выше подвязок и взвиз­ги­вала. Потом она упала на пол и уже не могла подняться, потеряв сознание. Коленька перенёс ее в пустую комнату на постель, расшну­ровал ботинки, положил мокрое поло­тенце на грудь и на голову и, притворив дверь, вернулся в гостиную. Сев в кресло, он задремал — под музыку, шёпот и заглу­шенный смех…
Коленька проснулся, когда уже светало. На диване, на ковре, на состав­ленных стульях спали — по двое, по трое — участ­ники банкета. Товарищ Каминер лежал на крышке рояля, подсунув под голову диванный валик и накрыв­шись военной шинелью. Коленька прошёл в комнату Виту­линой. Дэви Шапкин, поддер­живая брюки, соскочил с постели. Виту­лина лежала в глубоком сне, бледная, почти голубая. Щека, шея и подушка были запач­каны рвотой.
— Да ты выслушай, болван! Я же тут не виноват! — бормотал Шапкин. Он пытался пристег­нуть брюки к подтяжкам, но руки тряс­лись, и пуго­вицы не попа­дали в петли. Губы вздра­ги­вали, и Коленьке пока­за­лось, что даже бачки Дэви Шапкина прыгают на его висках.
— Да погоди ты, тебе говорят! А Изочку Блюм тебе можно? Я тебя прошу, да или нет? Товарищ Хохлов, бог мой, я вам все объясню, мы же интел­ли­гентные люди… Клянусь богом, я больше не буду, я ничего…
Не дослушав, Коленька вышел из комнаты, отыскал козью куртку с фуражкой и спустился на улицу.

11
Снова начи­на­ется блуж­дание по улицам, по весенним, предут­ренним, зелено-розовым улицам Петер­бурга. Надо ли следо­вать за Коленькой Хохловым в его ночных прогулках? От Пяти углов по Заго­род­ному проспекту он доходит до Забал­кан­ского; подумав, свора­чи­вает налево и, пере­секая роты Измай­лов­ского полка, направ­ля­ется к Обвод­ному каналу. На улицах — ни души. Темнеют на домах красные флаги. Паро­возные плачут свистки. Розо­веет заря на зелёным небе. Белые ночи распо­ла­гают к блуж­да­ниям. Петер­бург­ские мечта­тели бродят по набе­режным Невы, смотря на широкие льдины, с гулом и треском плывущие по реке и грузно напол­за­ющие одна на другую, подобно белым медведям в пору любви; мечта­тели идут на Острова, на Стрелку, на взморье, часами сижи­вают на скамейках, прислу­ши­ваясь к плеску волн, блуж­дают по аллеям, по улицам и проспектам — путями Пушкина, Гоголя, Блока. Книга о Петер­бурге должна быть лето­писью уличных блуж­даний, бесцельных и вдох­но­венных, как жизнь. Коленька Хохлов — на окра­инных улицах. Утро встре­чает его за Невской заставой, когда в Смольном и в Таври­че­ском уже подни­ма­ются на трибуны ораторы, когда, разбитая, уничто­женная и одинокая, выходит Виту­лина из бесхозной квар­тиры, когда на стенах раскле­и­ва­ются новые опера­тивные сводки военных действия, ибо война все еще продол­жа­ется несмотря на то, что это стано­вится скучным и как событие, и как лите­ра­турный приём. На пустынных тротуарах уже попа­да­ются пеше­ходы; они спешат, не читая военных сводок, намокших от утренней сырости.
Война идёт своим чередом.
Взятием Старой Бухары 1-го сентября 1920 года красные ликви­ди­руют турке­стан­ский фронт. На юге красные зани­мают Одессу и одно­вре­менно входят в упорные бои у Пере­копа и Гени­ческа. В марте белые отдают Екате­ри­нодар, Ново­рос­сийск, Влади­кавказ и Петровск, в конце апреля — Баку, после чего пере­прав­ля­ются в Крым, где 6-го июля пере­ходят в наступ­ление. Имея вначале успех, они разви­вают его до сере­дины октября, под коман­до­ва­нием гене­рала Вран­геля. Но с 15-го октября красные пере­ходят в реши­тельное и последнее наступ­ление, в резуль­тате кото­рого к 10-му ноября терри­тория Крыма оказы­ва­ется в их руках. Даль­не­во­сточная Красная Армия 7-го марта всту­пает в Иркутск. Все продви­жение по Сибири дела­ется двумя скач­ками: с июня по октябрь 1919 года — 1.500 вёрст, с декабря по март 1920 года — 2000 вёрст. 21-го октября падает белая Чита. На западном фронте 2-го февраля 1920 года заклю­ча­ется мир с Эсто­нией. К тому же времени красные очистили Латгалию и 11-го августа 1920 был подписан мир с Латвией. Весной 1920 года поль­ская армия перешла в наступ­ление, заняв 6-го мая Киев. До конца мая, когда подо­спела конница Будён­ного, бои шли с пере­менным успехом. В июне красная конница захва­тила Житомир и Бердичев, и до 20-го августа продол­жа­лось безоста­но­вочное наступ­ление красных войск, подо­шедших ко Львову, Холму и Варшаве. Варшавы поляки не отдали. Напротив, с этого момента нача­лось новое отступ­ление красных по всему фронту, до 1-го октября, когда откры­лись мирные пере­го­воры с Польшей; 12-го октября подписан мирный договор.
1920 год озна­ме­но­вы­ва­ется тем, что в нем закан­чи­ва­ется граж­дан­ская война на внешних фронтах. Потом еще кое-где будут подби­рать остатки — в декабре 1922 года красные возьмут Влади­во­сток, — но это скорее окра­инный вопрос, нежели война. Война окон­чи­лась в двадцатом. Что же дальше? Красная Армия пере­бра­сы­ва­ется на хозяй­ственный фронт: лесо­за­го­товки, хлебо­за­го­товки, транс­порт, ремон­то­строй, борьба с разрухой. Неко­торым частям прихо­дится еще вести борьбу с атаман­скими бандами. Атаманов расстре­ли­вают, отряды их часто истреб­ля­ются до послед­него чело­века. Кое-кто успе­вает бежать…
В 1920-м году генерал Петэн писал: «Русскую армию бил Напо­леон в 1812 году, в 1855 году били союз­ники в Крыму, в 1877 — 1878 годах она не сумела вырвать победу у турок, в 1905 году ее разгро­мили японцы, в 1914-1917 годах били ее немцы… Но Красную Армию не могли разбить усилия восем­на­дцати государств»…
Коленька Хохлов огибает Лавру и Старо-Невским проспектом выходит к Нико­ла­ев­скому вокзалу. У памят­ника Алек­сандру III пьяная девка по прозвищу Коллонтай бьет по зубам невер­ного спут­ника. Улюлю­кают ротозеи и папиросники.

12
— Наблю­да­ется, что неко­торая часть насе­ления остав­ляет гореть элек­три­че­ство по выходе из комнаты. Това­рищи и граж­дане, мы ведём борьбу за наши трудовые инте­ресы и должны чрез­вы­чайно беречь топливо, которое так нам необ­хо­димо. Бере­гите элек­три­че­скую энергию.
— Хождение по улицам города Петро­града допус­ка­ется только до 10 часов вечера. Ночные пропуски выда­ются исклю­чи­тельно особо ответ­ственным совет­ским работ­никам и чинам горохраны.
— Движение пасса­жир­ских поездов Петро­град­ского желез­но­до­рож­ного узла прекра­ща­ется впредь до особого распоряжения.
— Город­ским врачам, боль­ницам и амбу­ла­то­риям пред­пи­сы­ва­ется отно­ситься к выдаче рецептов с высшей осмот­ри­тель­но­стью, указывая в каждом случае имя, фамилию, возраст и клас­совое проис­хож­дение боль­ного, точный диагноз болезни и адрес.
Прим. I: дово­дится до сведения, что йода, йодо­форма, ol. ricini, препа­ратов мышьяка, абсолют. спирта, сулемы, брома, хины, опия и его произ­водных (кодеин и пр.), борной кислоты, сали­ци­ло­вого натра, аспи­рина и др. произ­водных сали­ци­ловой группы, tonica (вале­рьян. капли, диги­талис и пр.), алек­сандрин­ского листа, а также марли, ваты, бинтов и других пере­вя­зочных мате­ри­алов, зубного порошка и посуды в город­ских и комму­нальных аптеках в насто­ящее время не имеется. Граж­дане должны прино­сить свою посуду.
Прим. II: посту­пили в районные аптеки и прода­ются в ненор­ми­ро­ванном коли­че­стве: лико­по­диум и сушёная ромашка.
— Петро­ком­муна объяв­ляет об утвер­ждении новой продо­воль­ственной раскладки, основной и прива­рочной: по хлебным карточкам: 1/8 ф. галет или ячменя; по продук­товым карточкам: сушёной рыбы 8 золот­ников, капусты кислой 8 зол., карто­феля 5 зол., жиров 1 зол., монпансье 2 зол., кофе 0,72 зол., махорки 2 зол. и спичек 2 кор. в месяц.
— Ввиду того, что аресто­ванные залож­ники клас­со­вого врага временно в обуви не нужда­ются, таковая у них отобрана и пере­дана частям Красной Армии ПВО для распре­де­ления. Аресто­ванным выданы взамен лапти.
— Дово­дится до сведения насе­ления, что выдача пуговиц и кури­тельной бумаги прекра­ща­ется впредь до особого распоряжения.
— Оружейный завод в Сест­ро­рецке пере­клю­ча­ется на изго­тов­ление карманных зажи­галок, каковые поступят в розничную продажу в коопе­ра­тивных лавках, о чем дово­дится до всеоб­щего сведения.
— Безусловно запре­ща­ются всякие само­чинные обыски в городе и прика­зы­ва­ется, в случае обысков, не разгром­лять имуще­ства, а сохра­нять его в целости, как народное достояние.
— Согласно цирку­ляра Нарком­со­беза за № 6724 пред­ла­га­ется учкомам и домо­управ­ля­ющим под личную их ответ­ствен­ность отобрать от бездетных жён крас­но­ар­мейцев продук­товые карточки «Красная Звезда», литера «А — бронированная».
— Инструкция гужевым базам, вете­ри­нарным и фуражным пунктам:
Ввиду пере­вода граж­дан­ского насе­ления на овсяное доволь­ствие пред­ла­га­ется широко исполь­зо­вать для фура­жи­ро­вания лошадей налич­ность просяной шелухи и овсяной мякины. Эту пищу лошади плохо прини­мают, часто болеют опасной коликой и гибнут. Чтобы избе­жать послед­него, надлежит присту­пить к корм­лению лошадей указан­ными сурро­га­тами немед­ленно, пока граж­дан­ским насе­ле­нием еще не полно­стью израс­хо­до­ваны запасы здоро­вого фуража, так как изме­нение корма в рационе лошади требует времени для подго­товки и приучения. Сразу перейти на шелуху лошадь не может и долго будет голо­дать и беспо­ко­иться. Необ­хо­димо просе­и­вать зада­ва­емую мякину и шелуху через грохот, для удаления земли и камней, т. к. лошадь от этой примеси скоро наби­вает оско­мину и болеет. Не давать заплес­не­вевшей шелухи и мякины, при поль­зо­вании же, в случае особой нужды, гнильём-добав­лять небольшое коли­че­ство соли. Соблю­дение пред­ло­женных правил поможет сохра­нить лошадь для свет­лого соци­а­ли­сти­че­ского буду­щего, когда труд и транс­порт будут разви­ваться нормально.
— Отдел снаб­жения Горми­лиции доводит до сведения сотруд­ников, что в коопе­ра­тиве «Красный Мили­ци­онер» (пл. Уриц­кого, 3) приступ­лено к внеоче­редной выдаче духов высшего каче­ства «Виолет-де-Парм» и мужских головных уборов фасона «котелок».
— Отдел Захо­ро­нений объяв­ляет, что распре­де­ление ордеров на прокатные гробы будет произ­во­диться в порядке живой очереди каждое 1-ое, 10-е и 20-е число.

13
Блуж­дание закан­чи­ва­ется партией в шахматы у Топсика.
— Не знаю, как вас, у словес­ников, — говорит Коленька Хохлов, — но мы, худож­ники, в подобных случаях сдаёмся. Я преду­пре­ждал вас, Топсик: будьте осто­рожны, у меня игра комбинационная.
— Комби­нейшен, комби­нейшен, эх, все ваши комби­нейшен!.. Слыхали, князь Петя расстрелян?
— Gardez votre Reine*. За что?
— Говорят — так, ни за что.
— Наверно — за что-нибудь. Так, «ни за что», стара­ются не расстре­ли­вать. Gardez toujours**.
— Ах, я ваши комби­нейшен насквозь вижу.
— Так! Короля к стенке!
— Как бы прежде вашего не того, не списали.
— Веро­ятно, за сахарин. Эк, куда вы загибаете!
— У нас, у словес­ников, — тоже комби­на­ци­онная. Разре­шите офице­рика — в расход?
— Прошу покорно, мы скомпенсируем.
Топсик заду­мы­ва­ется над ходом. — Не забы­вайте контроль­ного времени, Топсик!

* Защи­щайте вашу коро­леву (фр.).
** Защи­щайте вновь (фp.).

— При чем тут контрольное время, когда играешь в последний раз: завтра шахматы на базар.
— Но ведь они не ваши?
— Ну да — не мои. А вы думаете — грам­мофон мой? Энцик­ло­педия Брок­гауза — моя? А картина Репина — моя? А простыни — мои? Ничего здесь нет моего, кроме дырявых подштан­ников. А ванну я загнал вчера ночью — вы думаете, ванна тоже моя? А шторы, которые здесь висели? А коллекция гемм?.. Шах! Меня вселили сюда по ордеру. Какой-то присяжный пове­ренный жил.
Коленька снова напо­ми­нает о контрольном времени, потому что Коленька торо­пится: его ждут в Коми­тете Госу­дар­ственных Соору­жений. Там, перед Особой Комис­сией, Коленька должен сделать доклад о проекте типовых трибун для рабочих пред­ме­стий. Особая Комиссия уже собра­лась в каби­нете зампреда. Присут­ствуют: зампред тов. Сукри­стик, маши­нистка тов. Мисюль, секре­тарь ячейки тов. Антошкин, члены коллегии тт. Бадхан, Чистяков и Заузолков, дело­про­из­во­ди­тель тов. Куклин и старший бухгалтер тов. Блейман. Кроме них вызваны завтранс­портом тов. Селява, инже­неры Тафаев, Буйвит и Петунин, а также завхоз тов. Солёных.
— Житие святых! — продол­жает Топсик. — Учёный паек плюс присяжный пове­ренный. Скоро девочку заведу: нам этой квар­тирки хватит года на два.
С улицы доно­сятся звуки «Интер­на­ци­о­нала». Оркестр прибли­жа­ется, звуки растут, крепнут, форми­ру­ются. Топсик раскры­вает фортку и снова садится к шахматам. Войска проходят совсем близко, внизу под окнами. «Интер­на­ци­онал» врыва­ется в комнату, запол­няет ее медным грохотом труб, вели­чием, вели­ко­ле­пием и непо­гре­ши­мо­стью марша. Коленька прислу­ши­ва­ется, удер­жи­вает в воздухе руку, протя­нутую за фигурой, отки­ды­ва­ется на спинку стула; потом он встает и стоя слушает гимн. Топсик ирони­чески улыба­ется, пожимая плечами, но, пожав плечами, также привстаёт. Об этом случае, о таком действии «Интер­на­ци­о­нала» на неко­торых героев повести, не очень склонных к пате­ти­че­скому строю пере­жи­ваний, здесь упоми­на­ется вскользь, мимо­ходом, потому что объяс­нение подоб­ному действию еще не найдено, догадки же могут пока­заться мало­ве­ро­ят­ными. Здесь отме­ча­ется только внешняя сторона проис­ше­ствия: Коленька выпря­мился почти по-воен­ному, глядя куда-то вверх, в пото­лочный карниз. Топсик, припод­няв­шись, так и оста­ётся полу­стоять, упер­шись руками в сиденье стула… Оркестр свора­чи­вает за угол. Звуки зами­рают. Тогда, помолчав, Коленька говорит:
— Несо­мненно — за сахарин: уж слишком он афишировал.

14
Зима 20-го года оста­нется в памяти своими моро­зами, снего­падом, мете­лями и сугро­бами. Короткую, бурную весну сменило лето, спалившее Россию зноем и засу­хами. Земля покры­лась горячей трухой, обжигая босые ноги нищих людей; трава сгорала на корню; зёрна испе­ка­лись в земле, обра­щаясь в золу. Небо сияло — неумо­лимое, жестокое, торже­ствующе-безоб­лачное. Его красоту надолго пере­станут воспе­вать русские худож­ники, пере­жившие лето 20-го и лето 21-го годов. Люди с нена­ви­стью встре­чали по утрам его блиста­тельную синеву. Мольбы и молебны, декреты и пред­ска­зания метео­ро­ло­ги­че­ских станций были бессильны против его тупого, горя­чего, испе­пе­ля­ю­щего равно­душия. Реки обме­лели, колодцы высохли, канавы и арыки напол­ни­лись калёной пылью. Безжа­лостная, слепящая синева вызы­вала ужас и проклятия. Хоте­лось запле­вать это небо, разо­рвать его в клочья, расстре­лять из зенитных орудий! Неурожай губи­тельно пронёсся над Россией, выжег посевы, истощил запасы, изне­можил плодо­род­нейший чернозём Поволжья.
Петер­бург оказался отре­занным от путей, по которым еще влачи­лись кое-какие продо­воль­ственные остатки. Загра­ди­тельные отряды, оста­нав­ливая поезда, отби­рали все, что нахо­дили в тюках и карманах: полфунта жира, пяток яиц, фунт муки, краюху хлеба. Приезжий выходил из вокзала с пустыми руками — в последний раз его обыс­ки­вали тут же, на площади, под раска­лённой вокзальной башнею с оста­но­вив­ши­мися часами. В Петер­бурге не оста­лось ни одной крупинки соли, ни одного обломка сахара, ни одного лукошка с яйцами, ни одного бочонка с маслом. Из селёдок варили суп, из варёных селёдок гото­вили жаркое; прежде чем поло­жить их в кастрюлю, из селёдок выскаб­ли­вали червей.
С наступ­ле­нием тепла, еще по весне, на улицах Петер­бурга появи­лись первые юродивые. В сере­дине лета число их значи­тельно увели­чи­лось, Петер­бург никогда не знал такого коли­че­ства юродивых. Вот прибли­зи­тельный пере­чень петер­бург­ских юродивых 1920-го года:
1. Бывший помощник присяж­ного пове­рен­ного Борис Авде­евич Раппо­порт. В октябре 17-го года дал обет не бриться и не стричься до тех пор, пока не падут боль­ше­вики. Бороду закла­дывал за пояс, волосы прятал под воротник. Гово­рили, что волосы его отросли до седа­лищ­ного места, но прове­рить это никому не удалось, так как Борис Авде­евич Раппо­порт поклялся не только не стричься и не бриться, но также — не разде­ваться и не менять одежды. В начале 22-го года исчез из Петер­бурга. Одни расска­зы­вали, будто он пове­сился на собственной бороде, другие реши­тельно утвер­ждали, что он просто обрился наголо и поступил на совет­скую службу.
2. Яков Вале­рья­нович Дышко. Требовал, чтобы все назы­вали его Феликсом, причём отли­чался крото­стью и добротой харак­тера и, собирая на улице зевак, читал декрет об упразд­нении ЧК. В 21-м году расстрелян за полной ненужностью.
3. Марья Кондра­тьевна Колпа­кова. Ежедневно с 8 ч. утра до 8 ч. вечера плакала навзрыд на углу Надеж­дин­ской улицы и Баскова пере­улка. От пода­яний отка­зы­ва­лась. С наступ­ле­нием осени пропала без вести.
4. Человек без имени, выда­вавший себя — то за наслед­ника-цеса­ре­вича, то за Импе­ра­трицу Алек­сандру Феодо­ровну. Отправлен на прину­ди­тельные работы.
5. Трошка Фальцет. Человек, усеянный клопами; распа­хивал рубаху на груди, кишащей пара­зи­тами, и распевал фаль­цетом: «Пейте мою кровь! Сосите мою кровь!» Утопился в Обводном канале.
6. Адам Напер­ков­ский. Произ­носил речи на поль­ском языке, утвер­ждая, что в лице Троц­кого на землю снова сошёл Иисус Христос и что евреи еще раз соби­ра­ются распять его. Иногда, но много реже, читал вслух стихи Мицке­вича. Был часто бит, особенно — за стихи, и в конце концов пропал без вести.
7. Изоб­ре­та­тели: Петька, Абрамка Курчавый, Моисей Изра­и­левич Коган, дьякон Владимир из Новой Деревни и другие. Пред­ла­гали прохожим свои изделия: подошвы из старых хлебных карточек; песочные часы, действу­ющие при элек­три­че­ском свете; калории в ориги­нальной упаковке; Еван­гелие, пере­пи­санное от руки по новой орфо­графии; списки расстре­лянных, состав­ленные в рифмо­ванном порядке, и пр.
8. Человек по прозвищу «Химик», утвер­ждавший, что им открыт способ пере­ра­ботки госу­дар­ственных денежных знаков в навоз.
9. Человек по прозвищу «Стряпчий». Ходил по городу голый, в одних купальных трусиках, с порт­фелем под мышкой и гусиным пером за ухом, пред­лагая свои услуги для состав­ления доносов в ЧК. От гоно­раров отка­зы­вался. Даль­нейшая участь неизвестна.
10. Тысячи или, вернее, десятки тысяч петер­буржцев, закли­навших друзей и соседей не выхо­дить на улицу в одиночку, потому что китайцы ловят прохожих, убивают их в своих прачечных и продают на рынках, выдавая мясо взрослых за бара­нину и свинину, а мясо детей — за кроликов, собак и кошек. В период 20-гo — 21-го годов вымерли от голода, сыпняка и холеры.

15
К тому же лету отно­сится первое прояв­ление деятель­ности Семки Розен­блата: он открыл табачную фабрику. Заду­мы­ваясь над судь­бами амери­кан­ских милли­о­неров, Семка Розен­блат ходил по улицам, собирая окурки. К вечеру он выра­ба­тывал до полу­тора фунта табака. С того дня, как Семка Розен­блат ввёл в дело пятерых беспри­зорных, коли­че­ство ежедневной выра­ботки табака сильно возросло. На каждые два фунта чистого веса Розен­блат приме­шивал около полу­фунта пыли и сора, добы­ва­емых в своей же квар­тире на Казан­ской улице. Такая мера сурро­гатов, почти не влияя на вкус папирос, прино­сила суще­ственную выгоду. Ввиду острого бумаж­ного голода Семка Розен­блат употреблял для гильз копи­ро­вальные книги бывшей своей «Конторы Коммер­че­ской Взаи­мо­по­мощи» — папи­росы, прода­вав­шиеся десят­ками и в розницу, назы­ва­лись «Рассыпные копи­ро­вальные Дюшес». Упоми­на­нием слова «копи­ро­вальные» Семка, с одной стороны, как бы оправ­дывал лиловые иеро­глифы, встре­чав­шиеся на гильзах, стили­сти­че­скими изощ­ре­ниями фабри­канта, с другой (для людей проза­и­чески мыслящих) — отводил возможный упрёк в злоупо­треб­лении дове­рием покупателя.
Оценивая деятель­ность Семки Розен­блата вне той пользы, какую он для себя из неё извлекал, тем более что табачная фабрика явля­лась в личной его карьере лишь небольшим эпизодом, следует признать в этой деятель­ности первую реальную попытку раци­о­наль­ного исполь­зо­вания отбросов, полу­чившую впослед­ствии широкое госу­дар­ственное признание и распро­стра­нение под общим наиме­но­ва­нием «Утильот­брос» и зало­женную в фунда­мент промыш­ленно-эконо­ми­че­ского восста­нов­ления страны. Сам же Розен­блат вскоре ликви­ди­ровал свою фабрику по той причине, что она не была регла­мен­ти­ро­вана законом, а Розен­блат всегда любил действо­вать на законной основе. Тем не менее фабрика дала ему прибыль, доста­точную для того, чтобы провести остаток лета и осень на берегу моря, в Сест­ро­рецке. В Сест­ро­рецке, опусто­шённом, разру­шенном и безлюдном, распо­ло­жи­лась — в десятке слегка подре­мон­ти­ро­ванных дач — лите­ра­турно-худо­же­ственная колония, и в ее числе Апушин, Вилен­ский, Топсик и Коленька Хохлов. Семка Розен­блат принимал участие в их общих прогулках, часами лёживал вместе с ними на горячей желез­но­до­рожной насыпи, полу­голый — в одних коло­мян­ковых штанах — и босой, глядя в синее небо и лениво обме­ни­ваясь фразами. Песчаная насыпь порас­тала осокой, море безмолвно желтело за сосновым бором, редкие дачники прохо­дили с корзин­ками в руках, собирая шишки для само­вара, грибы и чернику. Колония избрала Семку Розен­блата заве­ду­ющим продо­воль­ственной частью, он дважды в неделю езди в город за пайками и непред­ви­ден­ными выда­чами, которые только он умел выры­вать, — во «Всемирную Лите­ра­туру», в Дом Учёных, в Дом Искусств, в коопе­ра­тивы Нарком­проса, Нарком­прода, Балт­флота, Горми­лиции, Капли Молока, Культ­про­света ПВО, Отдела Управ­ления. Возвра­тив­шись в Сест­ро­рецк с мешками селёдок и сучко­ва­того, зано­зи­стого хлеба из жмыхов и отрубей, с банками повидлы, — Семка Розен­блат получал за труды равную со всеми членами колонии долю продуктов.
Но чаще всего Розен­блат в одино­че­стве проводил время у самой границы, на высокой дюне, с которой видна была Сестра-река и сосны на другом ее берегу — в Финляндии. Он подолгу всмат­ри­вался туда — заво­ро­жённый, глядел не отры­ваясь. Там, в бывших припи­тер­ских дачных мест­но­стях, от Олиллы до Перкъ­ярви, жизнь замерла окон­ча­тельно. Труды старого Пурви пропа­дали даром: дачи прихо­дили в негод­ность от безлюдья, дороги размы­ва­лись осен­ними дождями, розы на клумбах не кута­лись на зиму в соло­менные душе­грейки и поги­бали от морозов; сарай Вольной Пожарной Дружины сгорел от случайной спички вместе с водо­качкой, купленной на Сель­ско­хо­зяй­ственной выставке; от засухи тлели торфяные болота, дымный расстилая покров на десятки вёрст; дюны, разо­рвав непрочную ткань дёрна, остав­лен­ного без присмотра, трону­лись и пошли, подка­пы­ваясь под стро­ения, зарывая заборы, обнажая корни дерев, — сосновый лесок накре­нился, как Пизан­ская башня…
С наступ­ле­нием зимы Семка Розен­блат пере­би­ра­ется в Москву — «поближе к центру». Он терпе­ливо — восьмые сутки — едет в Москву кружным путём, через Мгу, Вологду и Ярославль, в теплушке, которая, впрочем, никак не отап­ли­ва­ется. Россия покрыта снегами. Мосты разру­шены. Железные фермы порваны, вздыб­лены, опро­ки­нуты, расто­пы­рены; они прости­рают к небу скрю­ченные, ампу­ти­ро­ванные суставы. Люди по льду пере­ходят реки и ждут новых поездов, выме­ни­вают на молоко, хлеб и яйца быстро умень­ша­ю­щийся свой багаж, рубят деревья для паро­возной топки, очищают рельсы от заносов. Маши­нисты соби­рают подушную дань. Семка Розен­блат орга­ни­зует артели, ведёт пере­го­воры с сель­со­ве­тами, с волис­пол­ко­мами, с желез­но­до­рож­ными властями, с парт­ко­мами. Товарный состав, пыхтя и хромая, медленно буравит снега.

---

---