Г. Адлер, 1931, фото И. Ильфа.              Генри­етта Адлер и Сергей Бондарин - моло­до­жены, 1930 г.

23 июня испол­ни­лось 115 лет со дня рождения Генри­етты Саве­льевны Адлер.

«Куда ты пойдёшь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; И где ты умрёшь, там и я умру и погре­бена буду. Пусть то и то сделает мне Господь и еще больше сделает, смерть одна разлучит меня с тобой».
Книга Руфь

Очень много было напи­сано, и, думаю, еще больше будет о нашей знаме­нитой одес­ской юго-западной школе. О Бабеле, Багрицком, Ильфе и Петрове, Катаеве, Олеше, Славине и многих других. О Вере Инбер и Зинаиде Шишовой напи­сано поменьше. А вот о жёнах одес­ских писа­телей вспо­ми­нают и того реже — в основном, когда любо­пытные подсчи­ты­вают коли­че­ство их у Бабеля или Катаева.
Между тем жён одес­ситы выби­рать себе умели. О Лидии Густа­вовне Багрицкой, Марии Нико­ла­евне Ильф, Софье Наумовне Славиной все же писали. Но еще об одной почти не упоминали.
20 января 1997 г. в Москве, в небольшой двух­ком­натной квар­тире писа­тель­ского дома на улице Крас­но­ар­мей­ской умерла Генри­етта Саве­льевна Адлер. Жена писа­теля Сергея Бонда­рина. Хрупкая женщина, очень милая и привет­ливая. Храни­тель­ница. Именно ей обязаны своим суще­ство­ва­нием залы лите­ра­туры двадцатых годов Одес­ского литмузея. После смерти мужа прак­ти­чески весь архив (с пись­мами и руко­пи­сями Бабеля, Ильфа, Багриц­кого, редчай­шими журна­лами и газе­тами начала двадцатых годов) она пода­рила суще­ство­вав­шему тогда лишь на бумаге да в вооб­ра­жении сотруд­ников музею.
Сергей и Генри­етта… Одно­годки – он чуть старше — родился 14 января, она - 23 июня 1903. Сергей родился в Одессе, мать его – дочь коллеж­ского асес­сора Неонила Сысо­евна Прохно препо­да­вала в Лермон­тов­ском училище, которое разме­ща­лось на углу Большой Арна­ут­ской и Белин­ского. Здесь же, во дворе, в углу были служебные квар­тиры. Отец — коллеж­ский реги­стратор Алек­сандр Петрович Григо­рьев с ними не жил. По воспо­ми­на­ниям Генри­етты, отец Бонда­рина заве­довал детским садом, распо­ло­женным под Примор­ским буль­варом. Фамилия его мель­кает и в списках одес­ских чинов­ников. С 14 лет — после ухода отца на фронт — мальчик воспи­ты­вался в семье бухгал­тера Григо­рьева. Сохра­ни­лась дове­рен­ность, дати­ро­ванная 18 января 1917 года: «Сыну моему … Сергею Бонда­рину … причи­та­ются квар­тирные деньги и на наем прислуги … Упол­но­мо­чиваю вас озна­ченные деньги полу­чать ежеме­сячно. Дове­рен­ность эта принад­лежит Афанасию Ивано­вичу Григо­рьеву». Последнее письмо отца из Ново­рос­сийска дати­ро­вано маем 1917. О даль­нейшей судьбе его ничего не известно. Мать стала сель­ской учитель­ницей, умерла в 1932 году. С Евге­нией Нико­ла­евной и Афана­сием Ивано­вичем Бондарин дружил всю жизнь. Судя по письмам, в начале двадцатых у них соби­ра­лись и участ­ники всех лите­ра­турных кружков, членом которых был Бондарин. Учился он в гимназии Панченко. То ли бедная жизнь, когда ничего не выбра­сы­вали, то ли характер коллек­ци­о­нера — но через все рево­люции и войны сохранил он и гимна­зи­че­ский ремень и эмблему с фуражки (не говоря уже о руко­писях детских стихов). «Рево­люция застала меня еще гимна­зи­стом, и первые шаги моло­дого рево­лю­ци­о­нера заклю­ча­лись в том, что я пере­стал делать уроки и призвал к тому же моих това­рищей», — писал Бондарин в автобиографии.
Генри­етта — не коренная одес­ситка. Она роди­лась в Харь­кове. Роди­тели ее Савелий Ильич и Екате­рина Наумовна Адлер. Там же родился и ее старший брат Рувим (друзья назы­вали его Юрием). Примерно в 1909 семья пере­бра­лась в Одессу. Юрий был студентом Ново­рос­сий­ского универ­си­тета, поэтом, ему прочили большое будущее. Но … 9 апреля 1917 его похо­ро­нили на втором еврей­ском клад­бище. В газете промельк­нуло сооб­щение о покон­чившем с собой на Саба­не­евом мосту студенте-мили­ци­о­нере. «Зага­дочная смерть», — такими словами закан­чи­ва­ется заметка. До последних дней Генри­етта была уверена, что брата убили. Тетрадь стихов и рисунки — все, что оста­лось — она бережно хранила. Потом — граж­дан­ская война. В разго­воре она вспо­ми­нала, как в те годы барышни стара­лись иметь и шляпку и платочек — в зави­си­мости от того, наме­чался ли вечер поэтов в центре или на Молда­ванке. Голодная, суровая жизнь. До искус­ства ли? Но вопреки всему в 1920-м году Наум Соколик орга­ни­зовал «Коллектив художниц» из четырёх девушек — Генри­етты, Маруси Тара­сенко (будущей жены Ильфа), Тони Трепке и Раи Менде­левич. Частыми гостями «милого деви­чьего гнезда на Преоб­ра­жен­ской» (студия разме­ща­лась на втором этаже) были молодые лите­ра­торы Багрицкий, Ильф, Славин, Бондарин. Нещадно дымила печурка, на которой варили глинт­вейн. Пряный аромат пред­вещал приход Ильфа — только он каким-то чудом мог раздо­быть в голодном городе специи для глинт­вейна. Если очень везло, и один из молодых людей приносил немного куку­рузы, ее тут же жарили в казанке. «Валь­кирии» (так Багрицкий назвал хозяек) делили на всех угощение. О, Лукул­ловы пиры Одессы двадцатых годов!
Бондарин писал о том времени: «Все было тогда, все начи­на­лось, все возно­си­лось — и тогда же мы встре­ти­лись с Женей, с Генри­еттой». Но этот роман еще впереди. А пока …
Поэты пере­би­ра­ются на север, в столицу. С реко­мен­да­тель­ными пись­мами Бабеля уезжают в апреле 1923 два близких друга — Гехт и Бондарин. Большое письмо адре­со­вано Исааку Лившицу: «…Это письмо пере­дадут тебе совер­шенно бесша­башные ребята — одес­ские поэты Гехт и Бондарин. Они без царя в голове, но не без даро­вания. Помоги им, чем можешь…», две записки — В. Нарбуту и М. Коль­цову. «Друг мой, Владимир Иванович. Вот два бесша­башных парня. Я их люблю, поэтому и пишу им реко­мен­дацию. Они нищи до край­ности. Думаю, что могут сгодиться на что-нибудь. Рассмотри их орлиным своим оком …»
«От Бабеля, без вести пропав­шего, зато­чив­шего себя добро­вольно — Коль­цову, прослав­лен­ному древле от всех. Вот Гехт и Бондарин. Их актив: юноше­ская продер­зость и талант, который неко­то­рыми оспа­ри­ва­ется. В пассиве у них то же, что в активе. Им, как и проле­та­риату, нечего терять. Заво­е­вать же они хотят прожи­точный минимум. Отдаю их под вашу высокую руку …»
Гехт сумел заце­питься в Москве, Бондарин вернулся в Одессу.
Уехавшие на север присы­лают письма. Генри­етте пишут Илья Ильф и Семён Гехт. Ильф, влюб­лённый в Марусю — своей доброй прия­тель­нице, ехидно коммен­тируя при этом «теле­граммную горячку» Гехта: «Теперь он больше всего инте­ре­су­ется почта­льо­нами. Вид этих почтенных людей застав­ляет его сердце шататься. Но вашего письма нет. … От горя он стал обжорой. … Отчего же вы не пишете, Генри­етта. Пишите. … Приез­жайте. Вчера была снежная буря. Приез­жайте. Зимой здесь нет ветра. Здесь поста­вили плохой памятник Тими­ря­зеву. Вы его увидите. Есть много обольсти­тельных мест. Приез­жайте. Вы их увидите … Если захо­тите, напи­шите мне. Если не захо­тите, напи­шите, что не хотите. Целую. Руки. Ваш Иля».
Влюб­лённый Гехт, 15 сентября 23: «Милый друг Генри­етта! Ваше письмо я получил пятью днями позже, чем следо­вало. Это случай­ность, которая более не повто­рится. … Я сейчас связы­ваюсь с одним хорошим театром, буду писать пьесу, весёлую комедию, очень весёлую — непре­менно! А вы грустите. Но я не могу писать обод­ря­ющих, утеша­ющих слов, ибо нет ничего глупее, чем утешать чело­века, который грустит. Но мне было (надо сознаться) больно, когда я читал эти полу отвле­чённые, полу­пес­си­ми­сти­че­ские (плохое словцо, зато со смыслом) строки.
В Москве — бабье лето. Но по утрам уже легкие морозы и к вечеру надо одевать пальто. Снега, пожалуй, уже на носу. Что ж, тем лучше. Есть такая восточная (полу­пер­сид­ская, полуе­в­рей­ская) пого­ворка: «Все к лучшему — вообще и это к лучшему — в част­ности». Какая жуткая и вместе с тем крепкая-креп­чайшая поговорка».
30 сентября 1923: «Милый друг, Генри­етта! Ваше письмо печально. Вам скучно в Одессе. … Итак, у вас нет комнаты в Москве. Это во-первых. Далее — комната здесь стоит 500 р. золотом. Если бы вы позво­лили и мне думать об этом — я бы приложил к этому делу свои старания. … Есть еще совер­шенно простой выход из поло­жения. Это — линия наимень­шего сопро­тив­ления — тихий Петер­бург. … Или Москва, и только Москва? Впрочем — об этом потом. Я ведь не получил еще права подробно гово­рить об этом, да и не только об этом».
22 ноября: «…Я хотел бы, чтобы это письмо не было вами полу­чено, ибо это озна­чало бы … Это озна­чало бы, что вы выехали, что вы в пути, что вы мино­вали Круты и Нежин, что вы пере­се­каете Черни­гов­щину … Но если вы еще там, на ул. Петра Вели­кого, в тёмном дворике, где каменные плиты и дикий вино­град, если вы еще там, напи­шите точнее, подробнее о вашем пере­езде сюда, в Москву».
Переезд все затя­ги­ва­ется. Причина стано­вится понятна из письма, напи­сан­ного почти через год: «Милый Генриетт! Ваше муже­ственное письмо меня очень пора­до­вало. То, что Вы живы и очевидно здоровы, достав­ляет мне искреннее удоволь­ствие, то что вы руга­е­тесь как извозчик — тоже.
Вы просите меня дать Вам адрес кого-нибудь, кто, несмотря на то, что вы элемент, мог бы Вас запих­нуть (как Вы легко­мыс­ленно выра­жа­е­тесь!) в какое-нибудь худо­же­ственное пред­при­ятие. Я дам Вам пару, без гарантии успеха, но все же советую их исполь­зо­вать. Еще на берегах Черного моря, где мы с Вами гуляли, я давал Вам сердечные советы избрать дорогу теат­раль­ного худож­ника …». «Нетру­довой элемент» — такая харак­те­ри­стика не очень-то способ­ство­вала пере­мене мест. Но Генри­етта все же окажется в Москве.
Бондарин, вернув­шись в Одессу в 1923, с головой погру­жа­ется в лите­ра­турную и обще­ственную жизнь. «За короткое время случи­лось довольно много разно­об­разных проис­ше­ствий: первая любовь, первые успехи на футбольном поле и в парусных гонках, первые побеги от семьи в бандит­ские районы бурной Одещины — сначала я участ­вовал в тройках по раску­ла­чи­ванию и сбору прод­на­лога, потом просто решил приоб­ре­тать опыт жизни» — писал он в авто­био­графии. В общем, прямо по песне из «Бумба­раша»:
Где я только не был, чего я не изведал
Берё­зовую кашу, полынь и лебеду….
Он умуд­рился в 1925 состоять в двух враж­ду­ющих лите­ра­турных орга­ни­за­циях - «Юголефе» и «Потоках Октября». Знако­мится с прие­хавшим в Одессу Маяков­ским, с поэтами Свет­ловым и Голодным, учится в Инсти­туте народ­ного хозяй­ства на юриди­че­ском. В 1928 году вновь пуска­ется в стран­ствия. «Я успел быть почта­льоном, арма­тур­щиком, бетон­щиком, журна­ли­стом». Печа­тает свои стихи, даже готовит книгу, отре­цен­зи­ро­ванную Багрицким, но … В редакции требуют вста­вить стихи на инду­стри­альную тему. Бондарин обиделся, отка­зался от издания книги и распро­щался с поэзией. Это было в 1929. С 1931 он живёт в Москве. В том же году женился. Из письма к близ­кому другу Алексею Дуна­ев­скому: «Я задер­жи­вался с обещанным письмом потому, что оно должно было б объяс­нить историю внезап­ного сбли­жения с Женей Адлер — Генри­еттой, той самой Генри­еттой … Ты конечно правильно пред­став­ляешь себе смысл заклю­чи­тель­ного события: со мной произошло то, что назы­вают: женился. Друг мой милый! я могу сожа­леть только о том, что во мне не хватает уже моло­дости и восхи­щения, чтоб возна­гра­дить милую и добрую и нежную женщину за ее любовь и доверие. … И я и Женька не остав­ляем, однако, надежды в сентябре быть в Одессе. … Ты ведь, надеюсь, с радо­стью возоб­но­вишь знаком­ство с Генри­етткой — девочкой из коллек­тива. Сейчас она — взрослая женщина с ирони­че­ским настро­е­нием ума, верным вкусом и юноше­ской преле­стью линий. Волна волос, спада­ющая на лицо, остав­ляет для мира только один большой пристальный и спокойный глаз».

Генри­етта Адлер, сере­дина 1920-х гг.

Женя (так называл ее муж) принесла ему удачу — в том же году выйдет и первая книга Бонда­рина. С 1934 он считает своим учителем Максима Горь­кого — тот прошёлся своим красным каран­дашом по его сбор­нику рассказов. Идёт обычная жизнь трид­цатых годов — весёлые компании писа­телей днём и ожидание обыска по ночам. Смерть одес­ских друзей — Багриц­кого, Ильфа. Немного позже арест «крест­ного отца» Бонда­рина и Гехта — Исаака Бабеля. Сергей Алек­сан­дрович с юности собирал архив (свои ранние стихи, и стихи друзей, письма, записки). Хранить руко­писи аресто­ванных — дело крайне опасное. Он не уничтожил ни листика.
Начи­на­ется война. Бондарин был фрон­товым журна­ли­стом. Вернее, морским — служил в Черно­мор­ском флоте. Как Генри­етта ждала его писем, его редких коман­ди­ровок в Москву! Он словно закол­дован ею от смерти — «отступил из Одессы с послед­ними кораб­лями, защищал осаждённый Сева­сто­поль, выса­жи­вался с морскими десан­тами на берегах Крыма, участ­вовал в десанте майора Куни­кова на Малую землю под Ново­рос­сий­ском» — и ни единой цара­пины. В марте 1944 Бонда­рину дали короткую коман­ди­ровку в Москву.
Утром 3 марта за ним пришли. В чем можно было обви­нить чело­века, почти три года воевав­шего? В «сомни­тельных знаком­ствах, взглядах и разго­ворах». Чуть позже взяли и Семена Гехта — по тому же делу. Бондарин получил «всего» восемь лет лагеря и ссылку. Из письма Генри­етте: « …приговор по моему (нашему) делу исходит из ОСО при НКГБ СССР … вынесен 6 апреля 1945 … оно рассмат­ри­ва­лось как груп­повое участие в анти­со­вет­ской груп­пи­ровке, зани­ма­ю­щейся анти­со­вет­ской агита­цией во время войны». Обыска в доме почему-то не было, а ведь за книги и письма «врагов народа» могли и еще доба­вить. Женя-Генри­етта делала все, чтобы помочь ему. Как могла, зара­ба­ты­вала, чтоб в суровое время карточек на продукты хоть что-то послать в лагерь. Испор­тила зрение, распи­сывая вручную косынки. Письма все шли — из Кеме­ров­ской, потом Иркут­ской обла­стей. В 1947 Бондарин пишет Фадееву, секре­тарю Союза Писа­телей, в 1952 — своему другу Шклов­скому. Увы, все беспо­лезно. Но вот умер Сталин и забрез­жила слабая надежда. Генри­етта вновь обра­ща­лась к старым друзьям, просила подпи­сать письмо об «изме­нении участи писа­теля Сергея Бонда­рина». Ухит­ри­лась встре­титься в Москве с началь­ником лагеря, «охму­рить его» (по шутли­вому воспо­ми­нанию Бонда­рина) и угово­рить выдать мужу тулуп и валенки. Письмо в Верховный Совет было отправ­лено. «Понимаю, чего это стоило, пока все «провер­ну­лось», как пишет Женя. Так неужели же ей не будет дня «счаст­ли­вого возмездия» и отдыха, и награды?» — писал в днев­нике Бондарин. «Сторож мага­зина № 5 участка Новые Капкары ОРСа Зава­дов­ского химлес­хоза» воспо­ми­нает о первой встрече с Женей в Лермон­тов­ском пере­улке, когда он читал свою поэму в 1920 году.
Бондарин вернулся. Вначале был вынужден зара­ба­ты­вать пере­во­дами книг Алима Кешо­кова с кабар­дино-балкар­ского — побывал там в своё время по совету Бабеля, теперь приго­ди­лись старые знаком­ства. Вскоре начали вновь выхо­дить и собственные книги. Много писал, вспо­минал и о друзьях юности, уже ставших клас­си­ками. Много ездил по Союзу. Побывал и за границей — в Монреале, на выставке «Expo 67» . В отличие от многих сидевших, которые вычёр­ки­вали напрочь эти годы из памяти, писал рассказы о тюрьме, дора­ба­тывал дневник, который вёл на посе­лении («Капка­рин­ские записки», по названию села). В писа­тель­ском доме на Аэро­пор­тов­ской полу­чили двух­ком­натную квар­тиру. Светлая, залитая солнцем и застав­ленная книж­ными шкафами, с порт­ретом Бонда­рина работы учителя Генри­етты Наума Соко­лика и драго­ценным архивом, сохра­нённым Сергеем и Генриеттой.
В 1964 году Сергей Алек­сан­дрович и Генри­етта Саве­льевна были на конфе­ренции «Лите­ра­турная Одесса 20-х годов», орга­ни­зо­ванной в Одессе Лидией Берлов­ской, препо­да­ва­телем Одес­ского универ­си­тета. Вспо­ми­нали старых друзей, позна­ко­ми­лись с моло­дыми люби­те­лями лите­ра­туры. Тогда Бонда­рина и Генри­етту впервые сфото­гра­фи­ровал Сергей Калмыков, впослед­ствии ставший их близким другом.
В 1978 году после встречи с сотруд­ни­ками Одес­ского лите­ра­тур­ного музея, Бондарин передал им часть архива. До создания экспо­зиции музея он не дожил.
Генри­етта Саве­льевна пере­дала почти весь архив музею — в то время когда многие моск­вичи прода­вали руко­писи по листочку. Когда бы сотруд­ники сектора двадцатых годов ни бывали в Москве, мы обяза­тельно захо­дили к Генри­етте Саве­льевне. С какими-то одес­скими гостин­цами: брынзой, варе­ньем, абрикосами.
Нона Мордю­кова, соседка Генри­етты, в своей книге ирони­чески описы­вает «визит хохлушки из Одессы с ящиком туалет­ного мыла». (На самом-то деле хохлушка из Одессы была еврейкой, родив­шейся в Казани — это Наташа Горо­децкая, завсек­тором двадцатых годов Лите­ра­тур­ного музея. А мыло в 1989 году — предмет боль­шого дефи­цита). И всегда Генри­етта Саве­льевна угощала чаем и каким-то необычным пече­ньем, была привет­лива и добро­же­ла­тельна. Она утра­чи­вала зрение, и больше всего жалела, что не сможет выпол­нить обещание, которое дала мужу: издать напи­санное им в лагере и ссылке. Но что могла сделать немо­лодая и прак­ти­чески не выхо­дящая из дома женщина, когда во время пере­стройки разре­шили печа­тать напи­санное в лагерях? Крошечным тиражом издать книгу напи­санных в то страшное время стихов. Ей помогла в издании подруга Эмма Соломатина.
В декабре 1996 году я радостно звонила в Москву: в музейном сбор­нике будет опуб­ли­ко­вана часть «Капка­рин­ских записок». И почти обяза­тельный в разго­воре вопрос: «Как Вы себя чувствуете?». В ответ грустное: «Мне девя­носто три года. Я всех пережила».
Генри­етта Саве­льевна не успела подер­жать в руках сборник с лагерной прозой мужа. Прочи­тать ее она все равно бы не смогла.

Из книги «Забытые и знаме­нитые», 2006