КУДА ПОДАТЬСЯ?

НА БОЛЬШОМ ПРОСПЕКТЕ ПЕТРОГРАДСКОЙ СТОРОНЫ, УГОЛ МАЛЕНЬКОГО ПЕРЕУЛКА, СТОИТ ВОСЬМИ ЭТАЖНЫЙ ДОМ, НАПОМИНАЮЩИЙ С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА БУКВУ О. ВНУТРИ БУКВЫ О ГОЛЫЙ АСФАЛЬТОВЫЙ ДВОРИК И СТЕНЫ, УХОДЯЩИЕ ОТВЕСНО ВВЕРХ, ТАК ЧТО стоящий там чувствует себя зате­рянным в каком-нибудь ущелье Памира или Кавказа. Акустика дворика такова, что можно шёпотом гово­рить, стоя внизу, с жиль­цами верхних этажей, стоит только открыть окно.

Однажды вечером, а точнее – около один­на­дцати часов, на подокон­нике одного из окон седь­мого этажа сидели двое молодых людей и глядели вниз. Была поздняя осень, на асфальте стояли лужи. Окна на проти­во­по­ложной стороне буквы О гасли одно за другим и молодые люди наблю­дали за этим с инте­ресом, возрас­та­ющим по мере того, как стано­ви­лось позже и свет все больше гасили люди, укла­ды­ва­ю­щиеся спать. Один из них, Киреев, был худож­ником, а другой, Никитин, кото­рого все назы­вали старым прозвищем «Рабочий», да так, что фамилия его была всеми забыта, где-то учился.

Вид, откры­ва­ю­щийся из их окна, почти не позволял пред­по­ла­гать, что на дворе новые времена, так как дом был построен не позже сере­дины прошлого века и, кроме него самого, из окна ничего не было видно. Разве что, если посмот­реть наверх – то было видно, как по серо-крас­ному небу над Петро­град­ской стороной на восток неслись тяжёлые тучи.

Вскоре на проти­во­по­ложной стороне оста­лось только одно осве­щённое окно, у кото­рого за столом сидела девушка и, накло­нясь низко к столу, что-то делала: читала или шила. Лампа с матер­чатым абажуром и длинной бахромой светила тёплым крас­но­ватым светом. И этот уют притя­гивал взгляды молодых людей, вызывал неопре­де­лённые картины в вооб­ра­жении, не стано­вя­щиеся от неопре­де­лён­ности менее заманчивыми.

– Ты ее не знаешь? – наконец спросил Рабочий.
– Нет, – лениво ответил Киреев.
Они помолчали.
– Похоже, она одна…
– Да… – согла­сился Киреев.
– Давай – сходим, поговорим?
– Да поздно уж, испу­га­ется еще!
– А мы сначала снизу, со двора пого­ворим, благо первый этаж.
– Неудобно как-то… Нет уж, хочешь – сам пойди.
– И пойду! – сказал Рабочий.

Он слез с подокон­ника, у дверей поко­ле­бался было, махнул рукой и вышел. Вскоре Киреев увидел его у осве­щён­ного окна напротив. Рабочий стал на цыпочки и, держась одной рукой за подоконник, постучал паль­цами другой в стекло. Тихий его стук молнией промчался, благо­даря странной акустике, к проти­во­по­ложной стене, отра­зился, помчался назад, но чуть выше преж­него, и так, летя и отра­жаясь, в один миг достиг ушей Киреева. Тук, тук, услышал он, как будто стучали в его окно. Девушка вздрог­нула и выгля­нула. Рабочий улыбнулся.

– Я ваш сосед, с седь­мого этажа, – и показал рукой на своё окно, где сидел на подокон­нике Киреев. Тот почему-то поклонился.
Девушка пожала плечами и поше­ве­лила губами.
– Не слышно, – сказал Рабочий.
Девушка стала на стул и сказала в форточку:
– Ну и что?
– Давайте дружить, – галантно пред­ложил Рабочий.
– Через двор? – спро­сила девушка.
– Зачем же… Впустите, а?
– Захо­дите, – безраз­лично сказала девушка.

Рабочий помахал рукой Кирееву и скрылся в парадном. Киреев почув­ствовал зависть, глядя на то, как непри­нуж­дённо ведёт себя Рабочий. Он видел, как девушка пошла откры­вать, как они уже вместе прошли назад к столу и как уселись по разные стороны его. Дальше Киреев не смотрел. Ему стало тоск­ливо и он улёгся спать, думая злорадно: «а вот придёт назад, так я его не пушу!»
Тем временем Рабочий спрашивал:
– А как вас зовут?
– Валя.
– А что вы делаете, Валя?
– Вот… видите, рету­ширую фото­графии. Так что вы не обра­щайте внимания, но я буду продол­жать, это мой заработок.
– Разу­ме­ется, разу­ме­ется… Я могу и чайку поставить…
– Чая у меня нет.
– Это – как так?
– А что ж вы с собой не принесли?
– А откуда я знал, что вы меня пустите?
– Да, правда… – сказала Валя, продолжая ретушировать. –
Впрочем, вы можете поста­вить чайник. Попьём кипятку… Сахарин у меня есть.
– По-русски – сахарок, – улыб­нулся Рабочий.
– Как ни называй, все равно гадость, – сказала Валя.

Не зная, что и думать, Рабочий прошёл на кухню и нашёл там чайник. Однако ставить его было некуда: вернее – было, так как стояла там керо­синка, но Рабочий не знал, как с ней управляться.
– Валя, – позвал он. – Подите-ка…
Пришла Валя и, взглянув пристально на Рабо­чего, зажгла керо­синку и поста­вила чайник.
– Вот видите, а хотели не мешать… – сказала она.
– Я больше не буду, – расте­рянно возразил Рабочий.

Они верну­лись к столу. Рабочий уже не мог сидеть и расха­живал по комнате, разгля­дывая фото­графии на стенах. Вдруг он увидел на одной из них знакомое лицо, настолько знакомое, что он не сразу узнал. Он подошёл поближе и реши­тельно пере­стал что-либо понимать.
– Валя, – спросил он, – а кто это здесь у вас…
– Где? – подошла к нему Валя. - Ах! Это мой один знакомый, друг… А – что?
– Дело в том, – расте­рянно бормотал Рабочий, – в том, пони­маете ли, что он похож на… на моего дедушку!
– Ну, знаете ли… Ну и что из того? Мало ли кто…
– Но и фото­графию эту я знаю. Она у нас полвека на стенке висит!
– Вы путаник. Или шутите неудачно…
– Постойте, постойте, – пришла в голову Рабо­чему мысль. – Скажите-ка, а как его зовут! Это очень важно…
Он уже пред­вкушал победу над нава­жде­нием. Но случи­лось не так.
– Николай Авто­но­мович, – отве­тила Валя.

Это прозву­чало, как коло­кольный звон. Дело было в том, что дедушку Рабо­чего звали именно так, и ничто не могло быть ужасней этого, так как такого отче­ства не дано было выду­мать никому. И тут он вспомнил, что дедушка расска­зывал ему, как умерла еще юной его первая жена, собственно – невеста, не оставив никакой веще­ственной памяти о себе, ни одной даже фото­графии, в каких-то странных обсто­я­тель­ствах, о которых дедушка не желал или боялся вспо­ми­нать. У Рабо­чего заныло под ложечкой.

– Простите, простите, – осевшим голосом забор­мотал Рабочий и бочком протис­нулся к двери, распахнул ее и выскочил на двор. По небу неслись грозные душные тучи, осве­щённые неиз­вест­ного проис­хож­дения светом. Рабочий бегом пересёк двор, взбежал по лест­нице на седьмой этаж и зако­лотил ботинком в дверь. Еще не спящий Киреев, и не думая откры­вать, укрылся с головой и подумал: «постучи, постучи еще, голубчик, может, и открою».

Рабочий, подго­ня­емый чем-то вроде страха, стучал все сильней и вдруг прекратил: он подумал, что если там, у Вали, его встре­тила такая неожи­дан­ность, то где гарантия, что он не нарвётся на продол­жение этой неожи­дан­ности у Киреева. И он, прекратив стучать, тихонько, почти на цыпочках, спустился по лест­нице вниз. Но на двор не вышел, а стал наблю­дать за Валиным окном.

Не успел он ничего особен­ного заме­тить, как в арку двора, скрипнув на пово­роте тормозом, влетела чёрная машина неиз­вестной ему марки, но очевидно – старой. Из неё быстро выско­чили двое и исчезли в Валином подъ­езде. За ними вышел, не торо­пясь, третий и, оставив дверцу авто­мо­биля открытой, присло­нился к ней и закурил. Затем Рабочий увидел, как Валя пошла откры­вать, как вслед за ней в комнату вошли те двое, как после недол­гого разго­вора Валя опустила голову и стала одеваться. Один из гостей в это время обходил комнату, точь-в-точь как давеча Рабочий, и, заметив приго­тов­ленные две чашки, указал на них това­рищу. Тот снова стал о чём-то спра­ши­вать Валю. Она пожи­мала плечами, что-то гово­рила. Но то, что она сказала, только разо­злило гостя, и он, жести­ку­лируя, стал выго­ва­ри­вать ей, а под конец погрозил пальцем. После того все вышли на двор, быстро сели в машину, последним сел, прижав Валю к това­рищу, тот, что курил, не входя в квар­тиру. Авто­мо­биль взревел и выка­тился со двора. Ни одного огонька не мельк­нуло в окнах. Безжиз­ненный, как труп, стоял буквой О, как мёртвый колодец, дом на углу Боль­шого проспекта Петро­град­ской стороны. Только в остав­ленном Валей доме горела уютным светом лампа и кипел, надры­ваясь, на керо­синке чайник.
«Куда же мне податься», простонал про себя Рабочий.