Вечер во дворе

(рассказ)

Тетя Зина, жена старого порт­ного Забар­ского, неиз­ле­чимо больна. К этому печаль­ному обсто­я­тель­ству уже давно привыкли и родные, и соседи, и знакомые. Дога­ды­ва­ется об этом и тетя Зина. Она лежит на широкой нике­ли­ро­ванной кровати, не шеве­лясь и не зажигая света. Маленькое высохшее ее тело не требует сейчас ничего, а потому не отвле­кает. Тетя Зина внима­тельно прислу­ши­ва­ется к тому, что говорит её дочь Элла своей подруге Оксане. Они сидят во дворе на ступеньке почер­невшей дере­вянной лест­ницы, ведущей к балкону второго этажа. Лест­ница эта, с шаткими пери­лами и выщерб­лен­ными ступе­нями, убогая и нена­дёжная, как и сам дом, играет важную роль в жизни его обита­телей. Она – един­ственный путь к квар­тирам второго этажа и свое­об­разный клуб, где соби­ра­ются хозяйки, когда утихнет зануда-пила, гудящая целый день рядом за забором швейной фабрики. «Г»- образный дом, корпус фабрики и кирпичный забор обра­зуют двор-колодец с одним узким и глубоким, как фиорд, выходом к улице. Фабрика и трёх­мет­ровый забор возве­дены наспех в суровое после­во­енное время. Причуды плани­ровки объеди­няют жильцов в большую разно­языкую семью, как это и бывает обычно в южных провин­ци­альных местечках. Душный июль­ский вечер уже вполз во двор, заполняя его запа­хами кухон­ного чада, дешёвых духов и усталых чело­ве­че­ских тел, мель­ка­ющих за зана­вес­ками распах­нутых дверей и окон.
Не утешай меня, я знаю, что он не вернётся, – тихо говорит Элла, но тетя Зина слышит, и сердце ее сжима­ется от горечи.
«Боже мой, – шепчет она, – кто ж мог такое пред­по­ло­жить? Хоте­лось же сделать как лучше».
Неудачная любовь Эллы и Володи Гуса­кова, офицера лётной части, стоявшей непо­да­лёку от города, сильнее болезни мучает тётю Зину. Ей-то Володя нравился. «Большой, крепкий и приятный с виду молодой человек. Одно слово – мужчина. Правда, лишнего слова у него не купишь, но зато сразу видно, что не пришёл «фигли-мигли» разво­дить». А вот старый Забар­ский и слышать не захотел ни о каком лётчике. Сначала он просто ворчал, бубня себе под нос в присут­ствии Эллы:
– Лётчик-налётчик-верто­лётчик. Почему лётчик? Лётчики-пилоты, в небе само­лёты. Лётчик высоко летает, много денег полу­чает. О, вот это един­ственное! Да, но какой ценой…
А когда Володя сказал, что часть пере­водят, и он хочет сыграть свадьбу и забрать Эллу с собой, старик срочно созвал семейный совет.
– Только через мой старый труп, – сказал он, возводя взгляд поверх очков туда, куда должна была возне­стись его душа в случае подоб­ного исхода. – Я уже не говорю, что мне бы хоте­лось иметь зятем еврей­ского парня, мало ли чего хочется старому глупому порт­ному, но, допу­стим, я закрыл на это глаза, как сейчас делают многие. Допу­стим. Но зачем надо выхо­дить замуж за лётчика? Чтобы каждый день не знать: ты еще жена лётчика или уже вдова лётчика с его же ребёнком на руках? И это лицевая сторона вопроса. А не мешает, между прочим, взгля­нуть и на изна­ночную. Оста­вить больную мать на старого отца! Но на изна­ночную сторону можно, конечно, и не обра­щать боль­шого внимания.
Тетя Зина, хотя и не была тогда прико­вана к постели, чувство­вала себя уже очень неважно. Но не перспек­тива остаться одной испу­гала ее. Тревожное будущее дочери, нари­со­ванное мужем, пока­за­лось ей ужасным.
– Женихов много, Эллочка, а жизнь одна, – сказала она тоск­ливым, неуве­ренным голосом. – Сердце мне подска­зы­вает, что, может быть, папа и прав. Давай подо­ждём. Есть еще время подождать!
Но времени пождать не оказа­лось. Прошёл год, а писем от Володи не было. К голосу Эллы прислу­ши­ва­ется еще один человек. Это Эдик, сын известной всему городу богатым прошлым теле­фо­нистки Раечки. Эдик сидит на балконе и делает вид, что дочи­ты­вает книгу при свете сумерек. Скосив глаза, он видит обеих девушек, тугие их тела, прикрытые едва дохо­дя­щими до заго­релых коленок ситце­выми платьицами.
– Эдик, мала­хольный, сколько можно? Глаза испор­тишь. Иди уже наконец кушать, – разре­зает вечернюю тишину двора визг­ливый голос Раечки.
Эдик вздра­ги­вает, подни­ма­ется, отря­хи­вает поло­сатые потрё­панные штаны, обтя­ги­ва­ющие тощий зад, и опять садится.
– Эдик, чтоб ты уже не дождал, или ты меня не слышишь? – свесив­шись из окна, нерв­ни­чает Раечка.
– Иди, иди, Эдик. Завтра на пляже нагля­дишься, – смеётся Оксана.
«Ох уж эта Оксана. Ника­кого стес­нения. Ей бы только было над чем и над кем посме­яться. Ничего не боится. Захо­тела – вышла замуж, пере­хо­тела – разве­лась. И не муча­ется ни о каком лётчике, – размыш­ляет тетя Зина, – не зря Раечка волну­ется. Из-за такой Оксаны еще ни один Эдик с ума сойдёт. А он у Раечки – это все, что оста­лось. Она в юности тоже ни с кем и ни с чем не счита­лась. Какие же из этого результаты?»
– Маркиз, Марки­зуля, – слышит она голос Тони, Окса­ниной тётки. – Маар­ки­зууля, томно взывает Тоня, но Маркиз не откли­ка­ется на зов хозяйки. – Куда-то запро­па­стился, мерзавец, – воркует Тоня и осто­рожно опус­кает себя на верхнюю ступеньку лест­ницы. По певучим инто­на­циям ее голоса можно дога­даться, что Маркиз для неё не просто кот, а что-то вроде каприз­ного ребёнка. Детей у Тони нет, и все знают, что не будет, хотя ей всего трид­цать пять, а мужу ее, отстав­ному майору Вари­воде, – сорок шесть. В Маркизе они души не чают, да и весь двор любит этого выхо­лен­ного пуши­стого обжору. Кормится он главным образом рыбой, которую ловит для него майор в реке или мага­зине, но кот не прочь и мяса отве­дать, если оно сготов­лено на должном уровне. Двор тоже любит Маркиза за добро­душный нрав и редкой белизны шкуру. Даже Раечка, когда он сожрал у неё пасхальное «кисло-сладкое», воздер­жа­лась от изыс­канных своих проклятий и только тихо прошеп­тала: «Чтоб ты не дождал, собака», на что кот никак не прореагировал.
– Ох, девки, вы бы хоть коленки прикрыли, – пово­ра­чи­ва­ется Тоня к девушкам, – драз­ните парня, стыда в вас нет.
– Ладно тебе, Тоня, – лениво проте­стует Оксана, – что ж нам теперь, твои платья носить?
«А почему бы и не носить? Во всяком случае, скромнее, – обижа­ется за Тоню тетя Зина, – да и Тоня-то на двена­дцать лет всего старше, а они ее уже в старухи запи­сали. Тоне бы еще детишек рожать, так надо же, чтоб такая беда. А какая хозяйка! Это же поис­кать. Не Оксана вам. За такую всякий мужчина будет держаться».
Еще днём по запаху из общей кухни наверху тетя Зина опре­де­лила, что варится знаме­нитый Тонин свекольник. Тоня всегда с готов­но­стью объяс­няет, что и как надо делать, но почему-то ни у кого не полу­ча­ется тот особый аромат, который возбуж­дает не только аппетит, но и непре­менное желание сделать все самой. По запаху Тониных блюд тетя Зина пыта­ется угадать, что приносит майор с рынка, на котором она не была уже целую вечность. Ей пред­став­ля­ется залитая лёгким утренним солнцем базарная площадь, где продают всякую всячину и разго­ва­ри­вают на всех языках сразу, понимая друг друга без всяких пере­вод­чиков. Видятся морщи­ни­стые крестьянки в бело­снежных хустках, разло­живших горки творога на столь же бело­снежных салфетках, жёлтые, похожие на огромные варе­ники пласты домаш­него масла на чисто вымытых изумрудных лопухах; крик­ливые пере­куп­щики птицы, дующие в жирные пету­шиные зады, пока­зывая товар «лицом», тени­стые прилавки с овощами, напол­ненные запа­хами укропа, щавеля, моло­дого карто­феля и пыльной мешко­вины, беско­нечные горы фруктов во всех углах базара – места, где всегда можно встре­тить знакомых и с удоволь­ствием пого­во­рить о наболевшем.
«Э, кто способен оценить, что за удоволь­ствие сходить на базар в базарный день? Только тот, кто этого удоволь­ствия лишился», – сокру­ша­ется тетя Зина.
– Вот что я тебе, Элла, скажу, хотя промол­чать всегда лучше, – насто­ра­жи­вает ее голос Тони. – Раз не пишет, значит, не любит, а если не любит, чего зря сохнуть такой славной дивчине, как ты? Ой, ты ж не обижайся, серденько моё, душа ж у всех за тебя болит, – пуга­ется Тоня, увидев, что глаза Эллы напол­ня­ются влагой. Влага соби­ра­ется в слезу и медленно катится по щеке, осве­щённой перла­мут­ровым светом дневных ламп, льющимся из окон швейной фабрики. Нежный этот свет удли­няет тени под щёточ­ками ресниц, заост­ряет подбо­родок и круп­но­ватый нос, отте­няет прику­шенную верхнюю губу.
«И правда, лучше бы помол­чать. Чего сыпать соль на рану, когда рана еще не зажила? Почему так неспра­вед­ливо устроена жизнь? Почему Лева, сын учителя Линец­кого, такой заме­ча­тельный Лева должен был влюбиться в Оксану, чтобы потом не сойтись с ней харак­те­рами и разве­стись! Почему бы ему не влюбиться в Эллу, а Оксане в Эллоч­ки­ного лётчика, чтобы все роди­тели были счаст­ливы? Так нет, где там. Разве может роди­телям так повезти? Нечего об этом и мечтать… И что же полу­ча­ется? Полу­ча­ется, что роди­тели мешают своим детям обрести счастье. Да, так выходит. Кто же и зачем так пере­путал всю жизнь? Почему счаст­ливы те, кто этого не заслу­жи­вает, а другие должны мучиться от рождения и до самой смерти?!»
От фило­соф­ских этих раздумий её отвле­кает женский крик. «Степан напился, Лену бьёт, – точно опре­де­ляет тетя Зина, – вот яркий пример спра­вед­ли­вости нашей жизни. За что он колотит свою жену? Ни за что. Бедная Лена. Родила ему трёх заме­ча­тельных девочек, так он, видите ли, недо­волен. Маль­чика ему подавай, а где его взять, если бог не даёт? Этого он знать не хочет, хотя виноват, может быть, сам. И разве так плохо – девочки? Эта, его старшая, умнее всякого маль­чика, а он твердит, что все девки в Лену и некому, видите ли, пере­дать то, что он умеет. А ведь как хорошо могли бы жить. Он же такой способный человек, прямо на удив­ление. Лечит лучше, чем обра­зо­ванные, со всего района к нему ездят. Мог бы в золото свою семью одеть, если бы не пил. Хотя что деньги? Что деньги, будь они прокляты! Самуил только о них всю жизнь и думал. Все копил, откла­дывал, отка­зы­вали себе во всем. Ну, накопил, и что? Может он теперь купит мне здоровье, а Эллочке жениха?»
Тёте Зине вспо­ми­на­ется, как совсем недавно принесла им почтовый перевод моло­денькая почта­льонша. Нервная какая-то, тороп­ливая. Забыла у них на столе ни много, ни мало – целых две тысячи рублей. Когда спохва­ти­лась, решила, что деньги у неё украли, и побе­жала топиться. Еле спасли. Обна­ру­жила деньги Элла и сразу понесла их на почту. Забар­ский, узнав об этом, недо­уменно пожал жирными плечами и сказал: «Мне надо сшить гору брюк, чтобы зара­бо­тать такие деньги, а она относит их госу­дар­ству, кото­рому это две копейки.» О почта­льонше он и гово­рить не стал. «Кто бы ее стал судить, ребёнка? Отве­чали бы другие, которые воруют тысячи и ничего. Куда-то все списы­ва­ется, когда надо.»
Через три дня в местной газете была опуб­ли­ко­вана заметка: «Так посту­пают комсо­мольцы». Портной долго наса­живал пенсне на мяси­стый нос, дважды прочитал заметку, потом акку­ратно сложил газету и, прикры­ваясь ею от паля­щего солнца прошёл через двор к лест­нице. Лест­ницу от солнца заго­ра­жи­вала крыша швейной фабрики, и домо­хо­зяйки в цветных фартуках как раз отды­хали в после­обе­денной тени, как куры на насесте. Портной нето­роп­ливо прибли­зился к ним и торже­ственно произнёс:
– Здрав­ствуйте, женщины. Я имею для вас кое-что прочесть. Здесь напи­сано про мою Эллу. Так я вам это прочту, если вы не имеете ничего против.
Все уже читали, но, уважая отцов­ские чувства, ничего против не имели. Делая длинные паузы в местах, где, по его мнению, следо­вало акцен­ти­ро­вать внимание, Забар­ский закончил чтение, снял очки и много­зна­чи­тельно покачал головой.
– Так что, вы думаете, я вам сейчас скажу? – зная, что никто не может преду­га­дать, куда он клонит, спросил портной и опять глубо­ко­мыс­ленно помолчал. – Так вот что я вам скажу: из этой статьи видно, что мало того, что у меня выросла взрослая дочь, не пони­ма­ющая какое значение играют деньги в совре­менной жизни, но теперь еще и весь город будет знать, какая она у нас дура!
У тёти Зины, услы­хавшей эту мудрость через открытое окно, все похо­ло­дело внутри. «Боже мой, одно только счастье, что Эллочка этого не слышала, а то ведь кошмар, что было бы. Невоз­можный он все-таки человек. Ну разве так можно? А скажи ему что-нибудь. Скажи. Только попробуй!». Между тем крики в квар­тире Степана Хоменко усили­ва­ются и отвле­кают тётю Зину от воспо­ми­наний. «Ой, не дай бог, опять девочку ударил», – пере­жи­вает за старшую хомен­ков­скую дочку, един­ственную защит­ницу матери, тетя Зина и слышит мощный удар в дверь соседней квар­тиры. В зеркале шкафа она видит отра­жение высо­кого крыльца квар­тиры Хоменко, пробе­га­ющую Лену и девочек и наконец выле­тев­шего из двери с топором в руках вете­ри­нар­ного фельд­шера. Хоменко мал ростом, полу­раздет и пьян. Глаза его налиты бессмыс­ленным неукро­тимым бешен­ством. Ремень на брюках расстегнут, одна нога босая, другая пере­бин­то­вана чистым бинтом, как портянкой. Женщины наверху в страхе вскри­ки­вают и зами­рают. Из окна второго этажа высо­вы­ва­ется Раечка.
– Порублю суку, – рычит Степан и, ковыляя, бежит к лест­нице, по которой убежали его жена и дети.
– Федя, быстрее, он хочет вашу Тоню пору­бать, – исте­рично визжит Раечка.
На балконе у входа на лест­ницу возни­кает фигура отстав­ного майора Вари­воды с котом на руках. Мгно­венно он оцени­вает обста­новку и швыряет Маркиза в лицо озве­рев­шему Степану. Кот, пытаясь удер­жаться, впива­ется фельд­шеру в шею и подбо­родок. От неожи­дан­ности и боли Степан выпус­кает из рук топор и хвата­ется за расца­ра­панную физио­номию. Этого мгно­вения доста­точно майору, чтобы, прыгнув через три ступени, обхва­тить фельд­шера руками. Степан хрюкает, как боров в мешке, пучит дурные глаза и медленно трезвеет.
– Пусти его, Фёдор, заду­шишь же чело­века, – всту­па­ется за Степана Тоня.
– Чело-ве-ка, – презри­тельно тянет Вари­вода. – Принеси-ка мне верёвку и воды. Мы из него сейчас сделаем чело­века. – Одной рукой он поды­мает топор, а другой стас­ки­вает присми­рев­шего, но дёрга­ю­ще­гося фельд­шера вниз по лестнице.
– Ну, Тоня, имея такого мужа, вы-таки счаст­ли­вица, – из своего окна, как со сцены, востор­га­ется Раечка. – Он у вас такой проворный, как юноша. Я всегда хотела за воен­ного, так судьба моя не захо­тела. За вашим Федей же надёжно, как за броней тяжё­лого танка, а это, уж вы мне поверьте, самое главное в семейной жизни, – демон­стри­рует свою осве­дом­лён­ность в военной и семейной жизни Раечка, не прожившая ни с одним из своих неофи­ци­альных военных мужей и полугода.
«Вот зараза, – возму­ща­ется тетя Зина, – что же ты совсем не то поешь, когда Тони нет?!»
– Как ты тут, мама? – Щелкает выклю­ча­телем вошедшая Элла. Глаза ее еще горят от пере­жи­того волнения, лицо поро­зо­вело. «Не хуже Оксаны», – любуясь ею, решает тетя Зина. – Слыхала, что Степан вытворял? Давно на него надо в милицию заявить. Этот идиот с топором выскочил, а дядя Федя ему кота в пьяную морду, он топор и выронил. В тюрьму нужно сажать этих алкоголиков.
– В тюрьму нельзя, Эллочка. Есть же еще Лена и дети.
– А я бы не стала с таким мужем жить ни за что на свете. Дядя Федя его к перилам привязал, так Лена сразу прибе­жала отвя­зы­вать. Мало он ее бил, да? Пусть бы стоял, пусть бы сгорел от стыда.
– Ох, Фёдор это зря сделал. Степан такого не простит.
– Поду­маешь. Очень его дядя Федя испу­гался… – Элла гремит на кухне посудой.
«Странный человек этот Степан. Тихий такой, когда трезвый, а выпьет, откуда только что берётся? Злость в нем так и пузы­рится, как сель­тер­ская. Все-таки, если мужчина совсем не пьёт, – это к нему очень большой плюс», – рассуж­дает тетя Зина, пока дочь готовит ей ужин. Элла приносит в комнату неглу­бокую кера­ми­че­скую пиалу. Золо­ти­стый бульон выды­хает аромат, возбуж­да­ющий аппетит и у сытого чело­века, но тётю Зину этот запах не соблаз­няет. Внезапная тошнота подсту­пает к горлу.
– Я потом, потом, Эллочка, – утешает она дочь. – Поставь пока на стол.
Тетя Зина слышит, как приходит Самуил, как он звякает соском умываль­ника в тесной прихожей и фыркает, как проходит через кухню в комнату, где лежит она.
– Ну, что? – спра­ши­вает он.
– Пока ничего.
На этом их беседа закан­чи­ва­ется. Совсем недолго он молча смотрит ей в глаза. Тетя Зина умеет многое читать в этом взгляде, и она это прочи­ты­вает. Пооб­щав­шись таким образом с женой, портной садится ужинать. Тетя Зина знает, что потом он сядет за швейную машину и будет продол­жать «зара­ба­ты­вать» до полуночи.
Когда конча­ется вторая смена на фабрике и зати­хает наконец гудение машин, во дворе насту­пает прохладная гулкая тишина. Окна фабрики гаснут, и двор погру­жа­ется во мрак. Яркий укра­ин­ский месяц не может преодо­леть высоты забора, не может пробиться в глубину двора под лест­ницу и осве­тить колду­ю­щего там над чем-то Степана Хоменко.
Глубокой ночью двор огла­шают протяжные буль­ка­ющие стоны. Они то зати­хают, то усили­ва­ются опять, и в них слышится такая нече­ло­ве­че­ская пред­смертная мука, что у тёти Зины холо­деет спина.
– Элла, Эллочка, – зовёт она, – там что-то случилось.
Зажи­га­ются огни в окнах, хлопают двери. Испу­ганные полу­одетые жильцы выска­ки­вают на балкон к лест­нице. Из квар­тиры Хоменко выбе­гает старшая дочь Кате­рина. Она спус­ка­ется с крыльца и бесстрашно двига­ется прямо под лест­ницу, где в агонии дёрга­ется бедняга Маркиз. Пришедший ей на помощь майор пыта­ется выта­щить кота из петли, но прово­лока капкана затя­ну­лась на шее кота плотно, как и было задумано.
– Шоб тому вже так було, хто це зробыв, – в сердцах произ­носит Кате­рина, и все с болью пони­мают, что говорит она это в адрес родного отца. У тёти Зины, силя­щейся понять, что там проис­ходит во дворе, то ли от волнения, то ли по другой причине возни­кает невы­но­симая тяжесть в груди. Ей кажется, что сердце вот-вот остановится.
– Самуил, Эллочка, подой­дите же кто-нибудь, – собрав остаток сил, молит она, но еле слышный ее голос раство­ря­ется в жутких криках Тони, как мышиный писк. Подойти к тёте Зине некому. Элла во дворе около Тони и Маркиза, а устав­шего Забар­ского пушкой не разбу­дишь. Он хоть и счита­ется стариком, но в свои пять­десят восемь лет обла­дает завидным здоро­вьем. И все же он просы­па­ется, так как взбе­шённый Вари­вода, проры­ваясь к Степану, с такой силой ударяет в запертую перед его носом дверь, что пушечная кано­нада в срав­нении с этим грохотом – лёгкое потрес­ки­вание. Открыв глаза и вскочив с постели, портной начи­нает пони­мать, что беда в его квар­тире значи­тельно страшнее грохота во дворе: голова тёти Зины скати­лась с подушки, а рука безжиз­ненно свеси­лась с кровати, как рукав старого пальто.
– Элла, Элла, – ощущая, как что-то непо­нятное творится с его ногами и головой, и садясь обратно на постель, кричит дурным голосом Забар­ский. – Элла, иди скорее, мама умерла. Через минуту комната полна народу. Элла, припав к матери, сразу пони­мает, что отец ошибся, запа­ни­ковал, что мать, слава богу, жива.
– Жива она, жива, укол нужен, надо срочно «скорую», ой, бегите же кто-нибудь, – зали­ваясь слезами, молит она, хотя прекрасно знает, что до ближай­шего теле­фона пятна­дцать минут ходьбы, а «скорая» вообще на другом конце города у больницы.
– Та «скорая» может же не успеть. Я позову батьку, он сделает, он уже не пьяный, он выйдет, он откроет, вот увидите, он сделает, – умоляюще тара­торит Кате­рина, сложив кулачки и прижимая худенькие руки к груди. Элла расте­рянно смотрит на отца.
– Иди, детка, – согла­ша­ется Забар­ский, и Кате­рина убегает за Степаном.
– Эдик, ты все равно отправ­ляйся за скорой, – коман­дует Оксана.
– Что ты такое гово­ришь, Оксана? На улице же ни одного чело­века. Одни бандиты, – пыта­ется удер­жать Эдика Раечка, но для него приказ Оксаны не подлежит обсуж­дению. Он пулей выле­тает из квар­тиры Забар­ских, и Раечка, понимая серьёз­ность момента, не произ­носит больше ни звука. Через несколько минут с метал­ли­че­ским ящичком в руках, в зелёном халате, из-под кото­рого торчат синие галифе со шнур­ками и женские домашние тапки, появ­ля­ется Степан. Ни на кого не глядя, он проходит к больной, щупает пульс и одним движе­нием руки отправ­ляет Кате­рину на кухню кипя­тить шприц, а другим пока­зы­вает, чтобы все лишние вышли. После укола тетя Зина приходит в себя и, увидев рядом Степана, чуть слышно шепчет:
– Спасибо вам, Степа.
– Да, большое вам спасибо, пусть таки наши с вами дети всегда будут здоровы. Вы золотой человек, вот что я вам скажу, – поддер­жи­вает тётю Зину ее муж.
Все так же молча Степан соби­рает свой инстру­мент и направ­ля­ется к двери, у которой стол­пи­лись почти все обита­тели двора. Они рассту­па­ются, чтобы дать ему дорогу.
– Люды, – неожи­данно громким, срыва­ю­щимся голосом вдруг вскри­ки­вает Степан. – Люды, зачем я такой есть? Зачем меня не убили на той войне? – В его темных цыган­ских глазах горит мучи­тельный огонь. Все шара­ха­ются от него, как от чумного.
– Люды, простите же меня, – низко кланя­ется он.
– Тату, не надо, та пойдёмте же, – тянет его за рукав Катерина.
Когда прибы­вает «скорая», её встре­чает прохладная умиро­тво­рённая тишина. На лест­нице сидят Раечка и Оксана. Они вдвоём ждут Эдика. К трём часам ночи двор погру­жа­ется в абсо­лютный покой. Все спят. Спит Тоня, обнимая живу­чего, как кошка, кота Маркиза. Спит Элла. Ей снятся сильные Воло­дины руки, прижи­ма­ющие ее к своей выпуклой трени­ро­ванной груди. Она пыта­ется вырваться, но не может. Руки его все смелеют, губы плотно слива­ются с ее губами.
– Не надо, – зады­хаясь, шепчет она, – отец увидит.
Но отец спит. Крепко. Без снови­дений. Не спит только тетя Зина.
«Неужели так и уйду, – мается она, – так и уйду, не увидев Эллоч­ки­ного счастья?!»