---

VIII. КАРИ

1989. У Давида Самой­лова в Пярну.

…Улица Тооминга, где стоит его дом, неда­леко от берега моря. Я здесь второй раз. В 85-м году, когда в таллинн­ском изда­тель­стве вышел сборник его стихов «Голоса за холмами», я, дого­во­рив­шись с поэтом, прие­хала в Пярну, чтобы сделать записи для пере­дачи. Давид Самой­лович читал тогда стихи из своей новой книги по собствен­ному выбору, так я ему пред­ло­жила. Мы гово­рили о «чита­телях стихов» (опре­де­ление Самой­лова), которых стано­вится все меньше, но они все-таки суще­ствуют, об уходящем поко­лении поэтов, его ровес­ников. Пере­дача прошла тогда и по всесо­юз­ному, и по Эстон­скому радио. И вот я опять звоню, спустя четыре года, напо­минаю о себе, и опять прошу о встрече, но уже совсем по другому поводу.

…Как и тогда, ненастный балтий­ский ветер бьёт в окна. В каби­нете холодно. Давид Самой­лович в тёплой вязаной кофте, он сильно сдал и вид у него усталый. Говорит, что жена в Москве, дом трудно прогреть, но, впрочем, «домо­пра­ви­тель­ница» зато­пила печку и есть надежда, что станет теплее. Он неважно себя чувствует в последнее время, но более всего угне­тает его невоз­мож­ность чтения, зрение слабеет с каждым днём и толстенные линзы его очков уже не помо­гают. Кари он хорошо помнит, поражён изве­стием о её гибели, он узнает об этом от нас. Мы расска­зы­ваем, что в 85-м году, в Израиле был выпущен небольшой сборник, из стихов, которые изда­телю удалось собрать в эмиграции. Но тираж был крошечный, сборник, по суще­ству, мало кому изве­стен. Мы хотим попы­таться «пробить» издание её произ­ве­дений здесь, более полное, с более тщательно выве­рен­ными текстами и воспо­ми­на­ниями о Кари тех, кто её хорошо знал. Если он не против, его реко­мен­дация могла бы помочь. Есть готовый том под назва­нием «Аппиева дорога», куда вошли поэмы и стихо­творные циклы разных лет. Этот том у нас с собой, так же, как и журнал «Смена» за 1974-й год с первой публи­ка­цией стихов Кари и отзывом Бориса Слуц­кого. Хотели бы ему оста­вить, но если ему так трудно читать… Есть кассета с записью стихов Кари, мы сами их начи­тали, на всякий случай…
–Читайте лучше стихи прямо сейчас, по рукописи.
…Иосиф читал ему стихи Кари, стихо­тво­рение за стихо­тво­ре­нием. Давид Самой­лович напря­жённо слушал, ни разу не оста­новив, и если Ося делал паузу, то молча, жестом, пока­зывал – продолжайте…
Иосиф отложил последнюю страницу.
Давид Самой­лович сидел какое-то время молча, затем попросил Осю сесть за его пишущую машинку и продик­товал следующее:
«Посылаю Вам руко­пись стихов Кари Унксовой с просьбой прочи­тать её или пере­дать лицам, чьё мнение о поэзии суще­ственно для Вас. Кари Унксова, траги­чески погибшая не – сколько лет тому назад, – талант­ливый, свое­об­разный, высоко содер­жа­тельный поэт.
Я знаю её твор­че­ство не менее двадцати лет.
Борис Слуцкий, весьма строгий цени­тель поэзии, редко дававший реко­мен­дации, написал преди­словие с высокой оценкой поэзии Кари Унксовой к её публи­кации в журнале «Смена».
Полно­стью присо­еди­няюсь к его оценке.
Надеюсь, что Ваше мнение и мнение изда­тель­ства совпадут с моим.
Считаю, что необ­хо­димо опуб­ли­ко­вать сборник стихов Кари Унксовой. Готов напи­сать к нему преди­словие. С уваже­нием…» Попросил прочи­тать ему текст, взял ручку и подписал: Д. Самойлов.
– А кассету со стихами Кари оставьте. И, помолчав, добавил: – Бывает, что в архиве покой­ного и доста­точно извест­ного поэта обна­ру­жи­вают стихи незна­ко­мого и мало­из­вест­ного, и это привле­кает к ним внимание…
…Короткое послание к гипо­те­ти­че­скому Изда­телю за подписью Давида Самой­ло­вича Самой­лова, хранится у меня в папке Кари вместе с её текстами. Судьба кассеты с начи­тан­ными стихами Кари мне неиз­вестна. Может быть, до сих пор она таится в его архиве?
…Давид Самой­лович умер в Таллинне 23 февраля 90-го от сердеч­ного приступа. Было это на вечере памяти Бориса Пастер­нака в Таллинн­ском Русском драма­ти­че­ском театре. Я прие­хала рано утром в редакцию на следу­ющий день, поста­вила на аппарат запись той, давней пере­дачи. Вот зазву­чала музыка, всту­пи­тельный текст, начи­танный мною, первые фразы Самой­лова, и я содрог­ну­лась от неумест­ности сейчас и этой музыки, и собствен­ного своего корре­спон­дент­ского голоса рядом с голосом покой­ного уже поэта. Схва­тила ножницы и стала выре­зать все свои рассуж­дения, вопросы и реплики. Слушаю снова, на душе легче. Изме­ни­лась тональ­ность пере­дачи. Может быть, после смерти изме­ня­ются не только наши порт­реты, но и голоса, сохра­нённые в той же хими­че­ской памяти, но уже не фото, а магни­то­фонной плёнки? Вот Самойлов говорит о недавней смерти своего друга, поэта Бориса Слуц­кого. Затем делает паузу, и добав­ляет «…и вот остался я один». Я отма­тываю плёнку, слушаю снова «…и вот остался я один… и вот остался я один» … Нет, его голос и тогда звучал так же, как сейчас, но именно эта фраза, эта инто­нация и эта пауза должны были стать ключом ко всей пере­даче. Это я тогда испу­га­лась своего ощущения, что «Голоса за холмами» – книга ухода, книга прощания. С жизнью, которую он так жадно любил. Однако искус­ственные паузы, которые я врезала в «живую» запись, были как заплаты. Надо что-то приду­мать. О спаси­тельном и банальном приёме соеди­нить куски записи музыкой думать не хоте­лось. И все-таки я пошла в фоно­теку и принесла груду плёнок, отменной и подхо­дящей к случаю музыки. Поста­вила на аппарат, слушаю одну вещь за другой. Ничего не подходит, ничего не монти­ру­ется с этим усталым, угрюмым, медли­тельным голосом, чита­ющим дивные строки. Я очень устала от музыки и уже отча­я­лась. Но вот закон­чился какой-то музы­кальный пассаж и раздался будто бы вздох, сожа­ле­ющий о чем-то последний, уходящий в беско­неч­ность странный угаса­ющий звук. То ли тронула рука музы­канта на прощание клавишу, то ли струну, то ли еще что-то, чему я не знала названия, но сделано это было мастерски. Это было «то самое». Я отнесла плёнки в монтажную, объяс­нила опера­тору задачу. Этот слегка осяза­емый слухом, повто­ря­емый в пере­даче звук связал в целое фраг­менты записи. Так и прозву­чала пере­дача «Памяти поэта Давида Самой­лова» в ближайшем выпуске моей программы.

…Издание сбор­ника Кари не было осуществ­лено. По целому ряду причин, в том числе и исто­ри­че­ских, – насту­пало время, когда в лите­ра­туре уже многое, если не все, было позво­лено, но уже почти никому ни до кого, кроме себя, не было дела, тем более до умер­шего и почти неиз­вест­ного в лите­ра­турной среде поэта.

Кари и Петербург

На Петер­бург пришла жара – 
Афины гордые пропорций – 
Тогда в звучанье малых терций 
Секунды ссыпала зурна.

Гремят в оградах соловьи 
Восток затрав­ленный и жаркий 
Простёр в закат тугие арки 
Неукос­ни­тельной зари.

Жара всползла на Петербург 
В ответ вспылал он куполами 
Надёжно медными углами 
Сковав в квадрат условный круг

Но идет тать и льётся медь 
Из черных жерл погибших улиц 
Сколочен конь смеётся Улисс 
Лукавец медленный как смерть.

Ярило ханское хазар 
Надменно распус­кает брюхо 
И роют брон­зовые мухи 
В гортанном клёкоте базар

И крики вьючных ишаков 
Ревут восторг сквозь хрипы чаек 
О Троя – пристальный молчальник 
В ограде призрачных шагов

Уже победные костры 
Горят у стен её безмолвных 
И атлан­ти­че­ские волны 
Сжигают гнутые мосты

Прощай Петро­поль – и сгори 
Расти в своих подвалах время 
Когда чума оставит семя 
Под белым севером зари.

Эта поэти­че­ская мистерия была напи­сана Кари в 70-м году, и я мысленно включаю «Петер­бург» Кари в некую Анто­логию, куда вошли бы только знаме­нитые стихи, посвя­щённые Городу. Кари – дитя Петер­бурга. Его аура, куль­турная традиция, архи­тек­тура, погода, природа, – все это стало частью её мира. Её судьбой. Город тради­ци­онно или изгонял своих поэтов, или убивал их, или они умирали в своей нераз­де­лённой к нему любви.
…За преде­лами Города «над лесом клад­бище с грибами на могилах, отдельные семей­ства мерт­вецов по вере, по войне, не все – по семьям…» Безы­мянная могила Кари, в которую тороп­ливо и тайно её захо­ро­нили, поте­ря­лась здесь бесследно.

Один эпизод конца 80-х, связанный с одним странным человеком.

Он провёл в нашем доме, может быть, неделю. Привела его в дом я, а позна­ко­ми­лись мы случайно, на одном из больших таллинн­ских верни­сажей за день до его офици­аль­ного открытия. Это был день, когда в последний раз осмат­ри­ва­ется экспо­зиция, – еще можно что-то поме­нять местами, – приходят худож­ники, критики и журна­листы. Я обра­тила внимание, что от картины к картине пере­дви­га­ется группа людей, которые буквально раскрыв рты внимают какому-то странно жести­ку­ли­ру­ю­щему чело­веку. Знакомый художник объяснил мне, что оратора зовут Володя, он иногда приез­жает по пригла­шению из Ленин­града, изве­стен в их среде тем, что обла­дает способ­но­стью вжиться в картину и опре­де­лить её век, подлинную худо­же­ственную ценность. Как же это ему удаётся? Он что, искус­ствовед? – Да нет…
Я была заин­три­го­вана. Когда толпа вокруг Володи рассе­я­лась, я подошла к нему и пред­ста­ви­лась. Спро­сила, какие у него критерии. Володя отвечал, что крите­риев нет никаких. Он просто «чувствует» «тяжесть» картины или её «пустоту», так как обла­дает способ­но­стью войти «внутрь» и побыть в её простран­стве. Все его ощущения возни­кают там, «внутри», они чисты и свободны от каких-либо посто­ронних влияний. Поэтому его невоз­можно «провести» на всяче­ских спеку­ля­тивных приёмах. По мнению Володи, ценность произ­ве­дения зало­жена в длитель­ности его духов­ного воздей­ствия на субъект, а понять это почти никому не удаётся сразу. На чело­века влияют мода, реклама, имя, но все это пустое. Для него лично и его метода эти факторы не имеют ровно ника­кого значения. Он «рабо­тает» таким образом, с таллинн­скими худож­ни­ками пару лет. Его неофи­ци­ально пригла­шают, как эксперта посмот­реть экспо­зицию и часто меняют местами картины по его реко­мен­дации. И давно у него обна­ру­жи­лась эта способность?
– Видите ли, – сказал Володя, спокойно глядя на меня блед­ными детскими глазами, – вообще-то я шизо­френик. До сих пор состою на учёте, хотя это уже пустая формаль­ность. По обра­зо­ванию я химик, а сошёл с ума от жизни, которой жил последние 20 лет. Ну, посу­дите сами: одна комната в комму­нальной квар­тире вместе с женой, тёщей и детьми. Зарплата млад­шего науч­ного сотруд­ника. А надо то, другое. Город­ской транс­порт два раза в день, потом очереди… И так каждый день. Я не выдержал, был буйный приступ, сани­тарная машина, боль­ница. Потом депрессия. Меня лечил заме­ча­тельный врач. Он сумел осво­бо­дить меня от груза этой жуткой жизни, но посо­ве­товал уйти от семьи и жить одному. Я вышел на пенсию по болезни, хотя мне всего 46, сумел полу­чить отдельную комнатку и совер­шенно изменил, по его же совету, режим и питание. И, знаете, жизнь преоб­ра­зи­лась. Я полюбил ее! У меня крошечная пенсия, но мне хватает, я свободен от соблазнов. Я никогда не инте­ре­со­вался искус­ством, природой, а тут почув­ствовал такую тягу… Тогда во мне и откры­лась вдруг эта способ­ность. И не только эта. Он таин­ственно понизил голос и огля­делся, но мы были одни, худож­ники разо­шлись, и только вдалеке бродили по залу две-три фигуры.
– Я каким-то образом узнаю о чело­веке. Кем он был ДО, – вы пони­маете? И где он будет ПОСЛЕ. Я асси­стирую иногда своему психи­атру, когда у него трудные случаи, и даже получаю маленький гонорар, совер­шенно официально…
Я, что назы­ва­ется, совер­шенно обал­дела от услы­шан­ного и решила, что с меня хватит. Спро­сила Володю, куда ему ехать, и он просто­душно ответил, что некуда, потому что его таллинн­ская прия­тель­ница и паци­ентка, у которой он соби­рался оста­но­виться, куда-то срочно уехала на две недели, а он её не успел преду­пре­дить. Так. – Где же вы будете ноче­вать? – Не знаю, – беспечно сказал Володя. – В Кадри­орге, где-нибудь на скамейке, смот­рите, как тепло… У меня в сумке есть свитер, на всякий случай.
…Короче, через полчаса мы были уже в нашей квар­тире. Я пока­зала Володе на диван, сказала, что спать он будет здесь, а я приго­товлю ужин. Володя оказался веге­та­ри­анцем, очень дели­катно спросил, может быть, найдутся для него пара морковок, кусочек капусты и тёрка, а чаи он пьёт исклю­чи­тельно свои, из разных травок, и возит их с собой. Пришёл из редакции Ося, я пред­ста­вила их друг другу. Но потом, когда я пыта­лась на кухне тихонько втол­ко­вать ему, что за чело­века я пригла­сила к нам пожить, полу­чался совер­шен­нейший беспо­мощный бред. Ося покрутил пальцем у виска и сказал, что непо­нятно, кто спятил, наш посто­ялец или я. Впрочем, реакция его была вполне миро­лю­бива, и Володя стал жить у нас. Утром, когда мы уходили на работу, он еще спал; вечером, ожив­лённый и радостный, встречал нас с тазиком тёртых сырых овощей.
– Что это вы, Володя, как кролик, сади­тесь с нами, – приглашал его Ося к жаркому.
– Я не враг себе, – говорил Володя. – А вот вы, Ося, враг, ваш орга­низм из-за мясных продуктов и разных напитков давно плачет, а вы продол­жаете его мучить… Так и до депрессии недалеко.
– У меня он без мяса плачет и в депрессию от морковки впадает, – отвечал Ося, чокаясь с Воло­диным травяным чаем.
…Конечно, у меня чесался язык и хоте­лось задать Володе всяче­ские вопросы про своё, в част­ности, «до» и «после», но я запре­тила себе это, что-то сдер­жи­вало меня, какое-то суеверие, что ли. Но Ося весе­лился вовсю, тем более что Воло­дины терпи­мость и кротость были безграничны.
– Как вам удаётся, Володя, так быстро засы­пать, дрых­нуть по 12 часов в сутки и просы­паться в дивном настро­ении? Я же слышу, как вы распе­ваете арии в ванной… Научите меня, – говорил Ося.
Володя доставал свои паке­тики и начинал объяс­нять, как и в какой после­до­ва­тель­ности их зава­ри­вать, но Ося сразу скучнел, отне­ки­вался и говорил, что боится отра­виться. По поводу долгого сна Володя объяснил как-то, что он не спит, а «рабо­тает» помногу часов со своими паци­ен­тами, которые живут на разных рассто­я­ниях и в разных городах, но он нахо­дится с ними в посто­янном контакте, так как нельзя преры­вать лечение.
– Тогда поле­чите нашего Фрама, тем более что вы посе­ли­лись на его диване, – нагло сказал Ося.
Фрам – наша собака, которую мы в утешение себе завели после смерти Макса. Это чёрной масти годо­валый афганец, необы­чайной красоты и непо­сти­жи­мого харак­тера. Фрам никогда не выражал своих чувств, не провожал нас до порога на работу и не встречал у дверей, наши ласки и выра­жения любви принимал снис­хо­ди­тельно, как восточный принц, дрес­суры не признавал, а во время прогулок и вовсе нас игно­ри­ровал. – Мусуль­манин! – уважи­тельно говорил о нем Ося.
У Фрама болела спина. Врач говорил, что он бурно растёт и нужно давать больше кальция. Но кальций не помогал. Вспры­гивая на свой диван или кресло, пёс жалобно вскри­кивал и поста­нывал. На Володю, как и на прочих, не обращал ника­кого внимания. Но вот Володя перевёл свои бледные глаза на Фрама, который спал в кресле. Пёс проснулся, поднял голову и посмотрел на Володю. Потом спрыгнул с кресла, всплакнув при этом, и пошёл к Володе. …Теперь вече­рами Фрам лежал не в кресле, а на диване, рядом с нашим гостем, положив голову на его колени. Тот гладил его шёлковые уши, холку, проводил рукой по спине и бормотал иногда – бедный ты мой, бедный мальчик… И вдруг мы обра­тили внимание, что Фрам больше не плачет! Более того, он сам подходит к Володе, носом раскры­вает его рубашку и медленно выли­зы­вает грудь, а Володя блаженно жмурится при этом…
– Что же было такое с Фрамом, Володя? – спро­сила я.
– Он очень мучи­тельно умирал в своей преды­дущей жизни, и память об этом отда­ва­лась болью в спине… Я полечил его.
– А… кем он был в той… прежней жизни?
– Собакой, – спокойно ответил Володя. Выяс­ни­лось, что наш гость рабо­тает и с худо­же­ствен­ными текстами. То есть опре­де­ляет «тяжесть», подлинную ценность образа, строчки, стра­ницы, а значит и масштаб таланта автора в смысле «вечности» его творений. Дальше нача­лась сплошная мистика. Иосиф подсо­вывал ему публи­кации, сбор­ники стихов и прозы с дарствен­ными надпи­сями, следил за Воло­диным дыха­нием, дико­вин­ными мани­пу­ля­циями его рук, при помощи которых Володя опре­делял некий Косми­че­ский Уровень творения и бурно весе­лился, потому что Володя повторял одно и то же, – пусто, друг мой, безна­дёжно, без буду­щего… Прошла примерно неделя ежеве­черних, а то и далеко запол­ночь бесед с нашим гостем на разные нестан­дартные, мягко говоря, темы. И вдруг у Иосифа забо­лела голова. Таблетки не помо­гали, он стал инстинк­тивно сторо­ниться Володи и пере­стал с ним шутить. Как-то, перед уходом на работу, подошёл ко мне и сказал:
– Чтобы духа его здесь больше не было, пусть съез­жает сегодня же. Это вопрос моего само­чув­ствия… Я прошу тебя.
– Но это невоз­можно… как я скажу…
– Так и скажи.
– Но ему негде жить…
– Его проблема. Пойди с ним на выставку, пусть войдёт в какую-нибудь картину и там поселится…
С этими словами Ося исчез. Я вошла в комнату. Володя спал. Я вынесла телефон в прихожую и стала звонить своей прия­тель­нице – искус­ство­веду, прелестной Нинель. Она человек впечат­ли­тельный и мило­сердный, уж ей-то Володя будет опре­де­лённо инте­ресен… Так оно и было. Нинель сказала, что, конечно, поза­бо­тится о нашем необычном госте, пусть он позвонит ей, когда проснётся.
…Я вошла в комнату, Володя еще лежал, но уже не спал, и встретил меня радостной улыбкой. Нельзя ему врать, – поду­мала я, и сказала коротко и просто: – У Иосифа забо­лела голова. – Я понял, – мгно­венно отозвался он. – В душ, – и ухожу. – Но я не оставлю вас на улице… Вот телефон, звоните и дого­ва­ри­вай­тесь. Володя тут же позвонил, записал адрес и отпра­вился в душ. Я поняла, что сейчас он исчезнет из нашей жизни навсегда, и реши­лась. Вынула из пись­мен­ного стола папку со стихами Кари, выдер­нула наугад несколько страниц. Володя вышел из душа свежий и бодрый, распевая, по обык­но­вению, какую-то песнь. Я протя­нула ему тексты. – Володя, посмот­рите, пожа­луйста, на прощанье… Он мельком глянул. – Ваши? – Да… – небрежно сказала я и вышла. Где-то полчаса я что-то пере­дви­гала на кухне. Захожу в комнату. Володя непо­движно сидит на диване. Ладони на стопке акку­ратно сложенных страниц. Смотрит на меня, в глазах стынет ужас. – Ведь она… умерла? – Я кивнула. – Смерть… насильственная?
– Да.
– Она – Там, – Володя встал и протянул руку вверх. Я тоже посмот­рела на потолок – там, на железном крюке, вместо выбро­шенной Иосифом на помойку люстры отече­ствен­ного произ­вод­ства, которую я купила по случаю, был подвешен сноп пижмы, горь­ко­вато пахну­щего растения с золо­ти­стыми замше­выми зонти­ками цветов, которые Ося очень любил и собирал в прибрежном лесу по осени. Но по глазам Володи я поняла, что он смотрел сквозь пижму, сквозь потолок, сквозь все пять этажей нашего панель­ного дома, куда-то туда, куда мне не было доступа. У меня, что назы­ва­ется, мороз пошёл по коже. Лицо Володи было вдох­но­венно и торжественно.
– Она сейчас Там… на очень, очень высоком Уровне…
Опустил руку, как-то беспо­мощно посмотрел на меня, и добавил тихо:
– Не плачьте о ней…

*  *  *
Кем путь исчислен всех планет 
Скажите что нас так мятет? 
…Когда извечный знак Земли 
Заденет гордый Козерог 
И на вершине и в пыли 
Земная тварь свер­шает рок 
Бурлит хаос свинца и бурн 
Царит Юпитер и Сатурн 
…Искрою иско­пыть летит 
То бег на тысячи копыт 
Гортань его сжимает бег 
Кипит сгорает лунный снег 
На спину запро­кинув рог 
По тверди мчится Козерог…

Я повторяю иногда эти разроз­ненные строки заво­ро­жив­шего меня, когда – то, давным-давно, в другом столетии, стихо­тво­рения Кари.
…Ветер порой уносит город­ской смог, и зимнее вечернее небо над Берлином стано­вится глубоким и чистым. Синим светом нали­ва­ются звезды, вспы­хивая то тут, то там колюче и ярко, будто кто-то неви­димый пере­клю­чает рубиль­ники тока высо­кого напря­жения. И тогда, если долго-долго смот­реть вверх, пока не заболят шейные мышцы, вроде бы чувствуешь плавное и мощное кружение, и ждёшь, тайно и – тщетно – какого-нибудь знака оттуда, из мира, о котором мы ничего не знаем.

«Что значит для россий­ского поэта» жить и умереть?»

В москов­ском журнале «Согласие» № 4 за 1992 год напе­ча­тана подборка стихов Кари, публи­кация Н. Добро­хо­товой, и обра­щение к чита­телю, подпи­санное иници­а­лами Б. Е. Можно только гадать, почему автор этого корот­кого текста, инспи­ри­ро­ван­ного стихами Кари и её судьбой, не назвал своего полного имени.
Б. Е. пишет:
«Что значит для россий­ского поэта жить и умереть? Жить – значит, обмирая, проро­чить в пустоту. Умереть – значит быть прочитанным.
Жить – значит приуго­тов­лять смерть. Умирать – значит гото­виться к жизни.
Так нет ли возмож­ности жить и умирать беспре­станно? Всегда? Чере­до­вать жизнь и смерть без конца?
Есть. Эта возмож­ность – строка.
Так нет ли еще возмож­ности встать над жизнью и смертью?
Есть. Это – строфа.
Нет ли возмож­ности вложить в себя навечно то и другое?
Есть. Это – стихотворение.
В своей неопуб­ли­ко­ванной «Авто­био­графии» Кари Унксова напи­сала, кто она и откуда, кем были её роди­тели, напи­сала о своих корнях, о том, какие музы­кальные кристаллы «извест­ко­ва­лись» в слабе­ющем её позвоночнике.
Однако я все это забыл. И из всей взды­ма­емой в небо авто­био­гра­фи­че­ской лест­ницы запомнил сразу и накрепко лишь четыре пере­кла­дины, четыре ступеньки:

В ограде призрачных шагов – это рождение и детство Кари
На рваном ветру – юность.
Изба где ворон скла­ды­вает крылья – пред­чув­ствие зрелости
Все собра­лось в немыс­лимый клубок,
А он покатит может быть дорогой,
Путём непра­ведным и сове­стью нестрогой.
Печоры. День. Мона­ше­ский клобук… – Это, как известно еще из Чехова, – смерть.

Вот и все сведения о Кари Унксовой, необ­хо­димые до стихов.
Если ж стихи будут прочтены, то по ране, нане­сённой вам лапой, одичавшей в людской пустыне кошки, по силе удара и крутизне наклона, взятого опеча­ленной женщиной, сладко и посте­пенно восста­но­вится в вас её жизнь
Жизнь, в которой было чуть больше смерти. Всего на щепоть больше, чем это надо для равновесия
Но как раз столько, сколько нужно для возник­но­вения поэзии»
Лите­ра­турное наследие Кари Унксовой, – отдельные стихи разных лет, поэти­че­ские циклы, поэмы, проза, пере­воды, – все напи­санное ею и самой систе­ма­ти­зи­ро­ванное неза­долго до смерти в виде 6 томов, по сей день хранится в Санкт-Петер­бурге, в семейном архиве Анатолия Леони­до­вича Смир­нова. В том же самом доме, в той же квар­тире. Только проспект теперь назы­ва­ется иначе, по-старому. Теперь он Большой Сампсоньевский.

Берлин, 2001

Приме­чание. Чита­тель обратил внимание на особый синтаксис, приве­дённых здесь текстов Кари Унксовой. Хочу пояс­нить, что отпе­ча­таны они с её черно­виков, копий и ориги­налов, где графика поэти­че­ских текстов выглядит именно так, созда­ва­лась её рукой и по её усмот­рению. Кари всегда просила с этим считаться. Я отнес­лась к её желанию со внима­нием, и благо­дарна редак­торам «Радуги», сохра­нившим стихи Кари Унксовой в том виде, в каком они были представлены.

---

---