---

IV.     КАРИ

Русский «круг» в Таллинне. 
Поэти­че­ский вечер на улице Харью 
с раздачей стихов.

 

Но в один из таллинн­ских вечеров в зале Союза писа­телей Эстонии на улице Харью состо­ялся поэти­че­ский вечер Кари, неза­бы­ва­емый в своем роде, ибо ни в каком другом месте, и ни в каком другом зале, такой вечер состо­яться не мог.
Орга­ни­зо­вала его, то есть смогла полу­чить на пару часов зал, под свою ответ­ствен­ность, известная таллинн­ская пере­вод­чица Елена Бори­совна Позд­ня­кова. При общении с ней сразу возни­кало ощущение встречи с чело­веком «другой» куль­туры, что и было на самом деле, – Елена Бори­совна, так же, как и ее старшая сестра, Татьяна Бори­совна, принад­ле­жали к русской дворян­ской семье, обос­но­вав­шейся в Эстонии еще до рево­люции, а после окку­пации Эстонии совет­скими войсками разде­лившей судьбы многих эстон­ских «буржу­азных» семей – аресты и высылки в Сибирь. Сестры высы­ла­лись дважды, с матерью, мужьями и детьми. После одной из ссылок погиб муж Елены Бори­совны. Старшее поко­ление семей, прошедших этот путь, держа­лось вместе, это был особый, таллинн­ский «свой» круг, к нему принад­ле­жали и покойные роди­тели Беаты Малкиной, подруги Кари. Ата была для сестёр, что родная дочь. Уезжая навсегда в Израиль, Ата и «пере­дала» Кари этим очень близким и дорогим ей женщинам. Я позна­ко­ми­лась с Еленой Бори­совной и с Татьяной Бори­совной неза­ви­симо от Аты; нас связы­вала взаимная симпатия, и разница в возрасте вовсе не была помехой. Елена Бори­совна жила с дочерью Леночкой рядом с Домом радио, где я рабо­тала, неда­леко жила Ирина, дочь Татьяны Бори­совны, и я забе­гала к ним на чашку кофе, меня всегда влекло к этим «русским евро­пе­янкам», как я про себя, их назы­вала. Разу­ме­ется, я тогда не знала никаких подроб­но­стей и обсто­я­тельств судьбы двух пожилых красавиц, интел­ли­гентных и умных, привет­ливых и полных женской прелести, возрасту непод­властных; но, думаю, Кари все знала о них от Аты.

Обще­ство неэс­тон­ской, скажем так, интел­ли­генции, которая жила «кучей» среди эстонцев, «как озеро среди берегов» в маленькой эстон­ской столице, имело свою иерархию, свои отно­шения, а также круги общения. Обра­щало внимание, что круг пере­вод­чицы эстон­ской прозы Елены Бори­совны Позд­ня­ковой, к примеру, отли­ча­ется и почти не смеши­ва­ется с другим известным таллинн­ским кругом, центром кото­рого был писа­тель – фрон­товик Григорий Михай­лович Скуль­ский, посе­лив­шийся с семьей в Таллинне после войны, чуть ли не один из осно­ва­телей русской секции эстон­ского писа­тель­ского Союза, а теперь корифей мест­ного масштаба. В этом кругу люди были в основном «пришлые», а не «местные». В писа­тель­ской квар­тире Скуль­ских соби­ра­лись на шумные застолья разного рода «началь­ники» таллинн­ских русских лите­ра­турно-теат­рально-журна­лист­ских ведомств, которые обла­дали в этих сферах влия­нием, были инфор­ми­ро­ваны о том, что дела­ется «наверху», и от которых в той или иной степени что-то зави­село. Душой обще­ства был Григорий Михай­лович, человек мягкий, умный, многое пони­ма­ющий и осто­рожный. А орга­ни­за­тором и хозяйкой застолий Раиса Влади­ми­ровна, которая несла обязан­ности писа­тель­ской жены само­от­вер­женно, с большим досто­ин­ством, и бдительно.
Если произ­ве­дения эстон­ских писа­телей в те годы потоком шли к русскому чита­телю, то есть пере­во­ди­лись почти вслед за ориги­налом, то лите­ра­турная продукция русской секции оста­ва­лась вещью в себе. Жизнь русской секции, можно сказать, тлела, но какие – то ману­скрипты изда­ва­лись. Разу­ме­ется, я тогда не могла понять причин, скрытой за свет­ской улыбкой, взаимной непри­язни моих новых знакомых. И только много позже, уже в пере­стройку, в 89- м году, разбирая вместе с Татьяной Бори­совной вороха ее руко­писей из поли­эти­ле­новых мешков, повесть о судьбе ее семьи, которую она писала вовсе, не будучи лите­ра­тором, и 25 лет прятала от КГБ, я поняла истинные причины этой много­летней беском­про­миссной несов­ме­сти­мости. Почему я всего этого косну­лась? Потому что един­ственный в жизни Кари открытый лите­ра­турный вечер состо­ялся в Таллинне, в зале Союза писа­телей Эстонии, тогда, в сере­дине 70-х. И орга­ни­зо­вала его член этого Союза, бывшая ссыльная, Елена Бори­совна Позд­ня­кова. И невоз­можно было себе пред­ста­вить, чтобы хлопотал о Кари кто-нибудь из того, другого, влия­тель­ного круга.
…Разу­ме­ется, не было ни афиш, ни пригла­си­тельных билетов. Просто позво­нила Елена Бори­совна и сказала, что полу­чила зал. Мы обзва­ни­вали своих знакомых, знакомые своих, тех, кому это могло быть инте­ресно. Собра­лось, помнится, человек пять­десят-семь­десят. Кари, в своих неиз­менных черных брюках и свитере не стояла на сцене, за кафедрой, она присела сбоку на низкий просце­ниум, поло­жила рядом стопку листов, – она всегда читала по тексту. Внима­тельно посмот­рела на нас, улыб­ну­лась и начала чтение… Власть ее над ауди­то­рией была легка и мгно­венна. Это было как чудо. Прочи­ты­вала стихо­тво­рение, затем чуть вопро­си­тельно взгля­ды­вала на слуша­телей, те апло­ди­ро­вали и требо­вали еще, еще. Когда она закон­чила чтение и замолкли апло­дис­менты, кто-то из слуша­телей подошел к Кари и попросил на память стихо­тво­рение. Кари с готов­но­стью подпи­сала и протя­нула листок, и к ней стала выстра­и­ваться очередь. Такого я не видела в жизни, – чтобы поэт дарил на вечере свои тексты! Стопка листов таяла на глазах, тогда Иосиф закричал в шутливом ужасе – Кари, что ты делаешь, оста­но­вись, наши местные пииты все разво­руют! Пусть, улыбаясь отве­тила счаст­ливая Кари, мне не жалко…

 

* * *

…И ныне он и присно пред тобой
Неясный звук что обрас­тает плотью
Меняя перья в радужных лохмотьях
С пуль­си­ру­ющей слабо головой

Он детище твое любимый твой
В нем дышит пульс в нем яростно молотит
Хрипит и бьётся, множится, колотит
И испус­кает перво­зданный вой

Когда же он дрожит едва дыша
Его укрыть покровом слов спеша
Ты накло­ня­ешься над тёплой зыбкой

Он смотрит взглядом ящериц и птиц
И зати­хает в шелесте страниц
Необорим зага­дочной улыбкой.

Кари У. 9-й сонет из «Венка сонетов»

 

Еще одна попытка «продать» стихи Кари 
на Эстон­ское радио.

Между тем, меня не остав­ляла идея «продать» стихи Кари на наше Эстон­ское Радио. И я приду­мала новую стра­тегию. Было время летних отпусков, редакция поре­дела, Главный тоже ушел в отпуск. Заме­сти­тель бдел над обще­ственно – поли­ти­че­скими пере­да­чами; по куль­туре, как не таящие, по его мнению, идео­ло­ги­че­ской опас­ности и вообще чуждые ему по специ­фике, подпи­сывал не читая. Бывало, брали на визу русские пере­дачи в отсут­ствие нашего Глав­ного, заве­ду­ющие «больших» эстон­ских редакций, тоже по прин­ципу родственной специ­фики. Но так как ни по малому, ни по боль­шому счету, русские программы их не инте­ре­со­вали, они делали это исклю­чи­тельно редко и выбо­рочно. К этому времени уже лежали в папке Кари пере­воды из эстон­ской поэзии, – Дж. Изотамм, Марие Ундер, Вальтер Адамс и цикл «Балтика». Полная «привязка» к Эстонии была налицо. Итак, пере­дача «Новые стихи и пере­воды из эстон­ской поэзии» была готова к эфиру. Поду­мала, убрала из титула «Новые» и «стихи». Просто «Пере­воды из эстон­ской поэзии», привычная, ничем не приме­ча­тельная рубрика. Заме­сти­тель подмахнул обложку не читая, подписал, как поло­жено денежную ведо­мость и я понесла пере­дачу на визу к цензору, на предмет отсут­ствия в тексте запре­щенных геогра­фи­че­ских названий и ценных мине­ралов; текст авто­ма­ти­чески поступит на выпуск, и я могу гото­вить пере­дачу к записи.
…Около девяти вечера теле­фонный звонок. В трубке женский, с эстон­ским акцентом голос, добро­же­ла­тельно произнес: «Таня, зайди ко мне». Так!.. Лайне С., главный редактор «большой» эстон­ской лите­ра­турной редакции. Ничего себе, «зайди», будто я нахо­жусь на другом этаже дома Радио, а не у себя дома, на Маркса. – Когда? – Сейчас. – Что-нибудь срочное? – спра­шиваю осто­рожно. – Да.
…Лайне С., ответ­ственная старая партийка, ведавшая всей эстон­ской радио­куль­турой, уютно сидела в кресле, сбросив домашние тапочки, набросив на плечи вязаную шаль, как обычно, всем своим видом пока­зывая, что для нее редак­ци­онный кабинет дом родной, не то что для нас, грешных. А сама она для подчи­ненных, что мать родная, если и пожурит, то от большой беды спасет.
– Садись, Таня, – ласково говорит Лайне, глядя в упор ледя­ными серыми глазами. Перед ней пачка визи­ру­емых передач, сверху моя. «Пере­воды…». Выло­вила – таки, – злобно поду­мала я. Дальше после­довал примерно такой диалог:
– Ты хорошо знаешь эту поэтессу э.. э… У-н-к-сову?
– Да, – по реко­мен­дации, очень талант­ливая ленин­град­ская поэтесса, влюб­лена в Эстонию, – бодро говорю я.
– Скажи, ты знаешь, кто делал ей подстрочники?
– Понятия не имею… Кто-то из Тарту, кажется. Это важно?
– Инте­ресно, здесь случайный подбор имен, они ей реко­мен­до­вали, или она сама выби­рала? – задум­чиво продол­жала допы­ты­ваться Лайне.
– Конечно, случайный… А что, Лайне, эти поэты, разве они запре­щены? Все взято из эстон­ских офици­альных изданий…
– Да, но у радио свои законы… Не все, что печа­та­ется мы можем или обязаны пере­да­вать… И потом, русские радио­слу­ша­тели еще не готовы… Скажи этой, как ее, Кари, пусть зайдет ко мне и я ей поре­ко­мендую… молодые, перспек­тивные… Речь Лайне журчала дальше, но я уже не слушала ее. Да что же это такое?! До моего сознания дошло слово «Заме­нить…» и я поняла, что ауди­енция окон­чена и дело обжа­ло­ванию не подлежит.

 

У Кари в Питере на Маркса

…Мы с Осей соби­ра­емся на несколько дней в Ленин­град, и нака­нуне я звоню Кари. В трубке:
Приез­жайте и прихо­дите. Приго­товлю в вашу честь страс­бург­ский пирог…
Не без труда находим адрес на проспекте Маркса. К дому можно подойти двумя путями – с набе­режной Невы, это неда­леко от гости­ницы Ленин­град­ская и со стороны Финлянд­ского вокзала, по трам­вайной линии, а потом лаби­ринтом дворов.
Дом и двор Кари, это нечто. Кажется, ничего здесь не изме­ни­лось со времен Досто­ев­ского, только ветшало и разру­ша­лось. Мы бродили по кругу мрач­ного колодца двора, застав­лен­ного какими-то ящиками, баками, засы­пан­ного оскол­ками винно-водочной посуды. У начала дома или его конца подъ­езда не было, несколько полу­раз­ру­шенных ступенек вниз, окна почти на уровне тротуара и сразу дверь. Мы загля­нули и туда, на всякий случай, – на двери номер квар­тиры Кари!
Много позже, прочитав Авто­био­графию, напи­санную Кари для Иностран­ного Изда­теля, я нашла там описание и этого дома, и полу­под­вальной квар­тиры, ставшей приста­нищем ее семьи после эваку­ации из Алма-Аты, – роди­телей, детей и бабушки. Здесь выросли Кари, ее сестра, двою­родный брат; эту квар­тиру оста­вили Кари роди­тели, когда она вышла замуж, здесь росла дочь Кари и Толи Лада и пред­стояло жить их сыну.
«…Крики «победа! победа!» Радость и чувство перемен. И мы долго, кажется три недели тащи­лись в тёмном тошном поезде в Питер, там посе­ли­лись в страшной, без пола, с сырыми стенами, грибами в клозете и отставшей штука­туркой полу­под­вальной квар­тирке с длинным кори­дором, большой кухней, кишевшей крысами и мокри­цами, и тремя малень­кими комна­ту­хами, где и живем до сих пор. Надо мной опустился черный полог. Я тяжело пере­но­сила пере­мену климата, полу­го­лодное, без вита­минов северное суще­ство­вание… Я сразу пошла нары­вами, лицо было навсегда изуро­до­вано, светлые вьющиеся волосы были остри­жены наголо и прорас­тали темным нестойким пухом. На душу спустился мрак. Я изны­вала от тесноты, от ощущения, что я МЕШАЮ, непе­ре­но­си­мого для меня и поныне. Думаю, что на самом деле мне нужно бы целое крыло то темных, то светлых пустынных комнат, где я бы бродила, разбра­сывая и собирая свои беско­нечные бумаги – уста­лость от тесноты сдав­ли­вает мне горло… Помню сладко-грязный запах помойки, гири на чугунных цепях – помойка была прямо под нашими окнами. Битюг и флег­ма­тичный конюх, вилами подни­ма­ющий на воз дымя­щуюся волок­ни­стую жижу. Помню крыс, висевших на этих гирях, и других, которые плотно – спинка к спинке, – сплошной лосня­щейся массой обсели другую помойку, за домом… На пустырях сияли кузне­цов­ские осколки орлами на изнанке кобаль­товой подгла­зурной синевой, тонкая истёртая позо­лота чашек, обломки фаян­совых туалетных тазов, синие, красные, иногда особенно тонкие оран­жевые стёк­лышки. Нагретые стены домов исто­чали подав­ленное, сырое, но тепло. Около них росла трава, и я посте­пенно отогре­вала душу. Я беспре­рывно, изводно болела. Болела от отча­яния, от изгнания из рая. Жизнь я сносила с терпе­нием, но желания к ней у меня не было. Прошло несколько лет – выез­дами на дачу, где солнце на минуты возвра­щало мне цели­тельный детский сон, с более тесным обще­нием с кузе­нами и сестрой, с вечными очере­дями, где я паслась со своей бабушкой целые дни, – пока наше жилище, а вместе с ним и я, не начало, наконец, как – то жить и дышать.
Мать моя, тяжко работая – тогда был чуть ли не двена­дца­ти­ча­совой рабочий день, а для интел­ли­генции он и вообще длился беско­нечно, – ночами делала отча­янные усилия, чтобы придать нашему дому вид чело­ве­че­ский и даже пристойный. Появи­лись крах­мальные вышитые наво­лочки, камчатные скатерти, серебро, цветы. Даже зимой, хризан­темы и примулы, большой обеденный стол. Помню, высокие хризан­темы стояли внизу под столом и свеши­вали свои изогнутые круто головки. Появился большой дымчатый кот, очень свирепый, несмотря на операцию. Он давил крыс и не выносил шума – вцеп­лялся в ноги до крови. Привезли пианино, и нача­лись занятия, мучи­тельные, с безгра­мотной учитель­ницей, которая сама пошла вряд ли дальше Детского альбома Чайков­ского, но была настолько пере­пол­нена само­лю­бием, что оно ей мешало гово­рить, как иным мешает зоб. Она тихими резкими вскри­ками мстила нам за все-про-все и дай ей волю сломала бы мне все десять пальцев – я ясно слышала в ней это жгучее желание. У маменьки же по отно­шению к ней был приступ коррект­ности, иногда ослеп­лявший ее до потери ситу­ации, и она ей все прощала, пока на экза­мене в музы­кальную школу не оказа­лось, что мне вправду почти безна­дежно выло­мали руки. Если бы я могла, я бы прова­ли­лась сквозь землю от этих уроков, но сама, одна, я очень любила подойти к пианино и часами нажи­мала всего несколько нот, главной из которых была си-бемоль: все сказки – мне уже тогда много читали – оживали для меня именно в этой ноте. Осенняя песня Мендель­сона и вальсы Шопена, которые папа, глубоко закусив губу, иногда поиг­рывал, запаз­дывая мелодию, что созда­вало допол­ни­тельный тоск­ливый эффект. Замки и озера, замолкшие фонтаны и статуи с отби­тыми руками, вопло­щенные для меня въяве в пустырях в гипсовой, повер­женной в крапиву статуе одно­но­гого маль­чика в длинных ненужных трусиках, – я много рассмат­ри­вала тогда книгу «Эллада», – дымные умира­ющие ивы, свободные закаты. Смутный призрак поте­рян­ного рая, и иное вопло­щение ЭТОГО НИКОГДА – все для меня соеди­ня­лось в ноте си-бемоль, холодной, мелан­хо­ли­че­ской, особенно безна­дежной. И эта же нота, а также другие, например, верхнее до, имеющее для меня солнечно-травя­ни­стый смысл, или нижнее, твердое, бодрое, волевое – все эти ноты начи­нали бессмыс­ленно рявкать, лишь только я соеди­няла их в веленую мне мелодию судо­рожно сведен­ными пальцами…».
…Третий или четвертый маши­но­писный экзем­пляр «Авто­био­графии» на плохой серой (а сейчас уже и вовсе жёлтой и хрупкой) бумаге я полу­чила от Кари вместе с ее эссе о ленин­град­ских неле­гальных худо­же­ственных салонах; было это в 82-м году, во время встречи, которая оказа­лась последней, но мы тогда этого не знали.
Ну а мне трудно найти точный образ этой квар­тиры, в которой мы с Осей тогда очути­лись после блуж­даний по проходным дворам. Жизнь в ней прохо­дила в основном при элек­три­че­ском свете, ветхость стен была равна ветхости мебели, и при всем этом возни­кало странное ощущение особого уюта и защи­щён­ности от внеш­него мира. У каждого члена семьи свой угол, кое-где старинные безде­лушки, редкие книги.
Кари ждет ребенка. Она попол­нела, лицо усталое и очень бледное. Двига­ется осто­рожно и очень непри­вычно видеть ее «на хозяй­стве». Мы позна­ко­ми­лись с Толей, худо­щавым, свет­ло­глазым и русо­бо­родым, в клет­чатой ковбойке и джинсах. И с шести­летней Ладой, тоже русо­во­лосой, но темно­глазой, худеньким, молча­ливым, серьезным ребенком. Страс­бург­ский пирог оказался вовсе и не пирогом, а толстым розовым паштетом, обло­женным белым шпиком. Чтобы приго­то­вить эту изыс­кан­ность, Кари, оказы­ва­ется, в 6 часов утра зани­мала очередь в магазин мясо­ком­би­ната, чтобы добыть необ­хо­димые продукты; их «выбра­сы­вают» не всегда, но на этот раз «выбро­сили» и она была очень довольна тем, что затея удалась. Мы ели пирог-паштет запивая белым вином, и обме­ни­ва­лись ново­стями. Самая главная из них – Кари знает, что у нее будет сын, и знает его имя – Алексей.
…Я увозила из Ленин­града в Таллинн маши­но­писную копию фраг­ментов ее новой вещи под назва­нием «Поэма о замкнутом простран­стве». Постро­енная по законам музы­каль­ного произ­ве­дения программная поэти­че­ская симфония в семи частях, где каждая имеет свое название и свой поэти­че­ский размер:
1. Посвя­щение 5 стопный ямб
2. Нисхож­дение в двух ступенях
Верлибры
Свободный ямб
3. Плач по своему телу. Пяти­стопный ямб
4. Плач по своему простран­ству. Верлибры
5. Альба. Хориямб
6. Коллаж из двух народных песен.
Дольники.
7. Лико­вание. Амфибрахий.

Я до сих пор не знаю, были это рабочие пометки Кари, или открытый прием – пригла­шение в свою мастер­скую? Поэма посвя­щена четырём поэтам. У меня сохра­ни­лись «Посвя­щение» и «Плач по своему простран­ству», и я не могу удер­жаться от соблазна привести их полно­стью. Похоже, Кари писала свою поэму абсо­лютно свободной от каких – либо иллюзий, в том числе и в отно­шении возмож­ности ее публикации.

ПОСВЯЩЕНИЕ
И. Брод­скому
А. Волохонскому
Г. Воскову
А. Хвостенко

Бесценные учители мои
Тебе изгнанник нервный и понурый
Певец прон­зи­тельный гудящий древний лук
Изогнутый отрав­ленной стрелою
Тебе блиста­тельный и радостный схоласт
Ты птаха среди знаков зодиака
К моей свече сложив крыла и плащ
Слета­ющий. И ты мой прежний друг
Наставник терпе­ливых чаепитий
Замолк­нувший. И ты родной певец
Открытый легкий стаи отлетевший
В своем гнезде неве­домый теперь –
Прилежные мои благоговенья.

 

4. ПЛАЧ ПО СВОЕМУ ПРОСТРАНСТВУ

Никогда никогда
Говорят что существуют
Тури­сти­че­ские рейсы в Антарктику
И значит голубые айсберги
Политы желтой мочой
Орга­ни­зо­ванное стадо
Дело­вито ловит пингвинов
В квад­ратные кадры
Изуми­тельных по яркости слайдов
Но нам но нам
Не добраться и до Север­ного полюса
А те кто там побывали
Не были больше нигде.
Та же глян­цевая пленка
Хими­че­ских красок Кодак
Един­ственное око
В джунгли или пустыни.
Никогда я больше не буду
Девой что силой чистоты
Побеж­дает песча­ного льва
Никогда больше
Моя безупречная верность
Не кинет меня на костер
Мне незнаемо вовеки
Страшное потрясение
Первого касания рук
Я уже не могу
Безза­ветно отда­ваться дружеству
Я знаю что завтра
Друг покинет меня
Брат мой брат мой любимый брат
Наперсник несы­того детства
Ушел от меня навсегда
Так будет так будет
Вырас­тают голе­на­стые дети
Наши первенцы погибают
На острых ланцетах хирургов
Теле­фоны звонят
Сооб­щить несколько слов
С кото­рыми обрываются
Лоскутки былых любовей
Так будет так будет
И иначе уже никогда.
О моя бессмертная Психе
Слишком много я знаю
Чтобы снова и снова
Ломать кровавые перья
О ножи и ржавые гвозди
Слишком много я знаю
И слишком мало могу.
А если это любовь –
То земля горит под ногами
Слишком много я знаю
О том что такое грех.
О моя бессмертная Психе
Все это уже умирает
Умирает сейчас
Не дождав­шись послед­него дня
Из этого кокона
Ты выле­таешь заснув
Но мы не знаем
Этого мы не знаем.
Тогда совершается
Последняя справедливость
И тот кто жену
Бил по свежим швам
Отек­шего живота
К тому она
Приходит в последний час.
И смертный пот
Выпи­вает плача от жалости
Старуха у которой
Дочь блядь а сын в тюрьме
И брошенный внук
Играет вчерашним калом
Пока она
Плачет и кается в церкви
К ней приходят
Из самой – самой богатой иконы
Отборные ангелы
Исклю­чи­тельно только к ней
И в светлый рай
Где святые в амбарных книгах
Акку­ратно записаны
Жирным сусальным золотом
Из этой юдоли
Пропи­танной смрадом несчастий
Ее ведут
Под сухие но белые руки.
Но ты если
Тебе дару­ется роскошь
Умереть есте­ственной смертью
Ты умрешь не так.
Самый тайный
Из твоих омер­зи­тельных помыслов
Сначала сбудется трижды
У тебя и в тебе.
Ты будешь умирать многажды
Раздав­лен­ными тобой комарами
Над тобой покуражится
Самая слабая тварь
Когда ты забудешь
Начало своих мучений
Тебе дадут знание
Непо­нятное никому
Ты будешь мычать
Отча­янно жестикулировать
Тебе скажут:
Да, да весе­лящий газ.
И ты поймешь
Что это не было смертью
Но уже никогда не поверишь
В то что ты живешь
О дети дети
Дети, как мы жестоки
Бедные матери
У которых украли время
Бесценное время
Время вашей любви.

 

* * *

Умылося небо и блещет прекрасной мечтой
Красиво красиво как дерево выгну­лось в твердь
Береза оделась бере­стою как наготой
А рядом хохочет и бьет топо­риная смерть.
Источник отча­ялся звук перво­зданный издать
А рядом хохочет и бьет топо­риная тать
И кличет осина кукушку на рваном ветру
Оран­жевым соком исходит ольха – никогда не умру!
Кукушка зашлась на суку никогда перестать
А рядом хохочет и бьет топо­риная рать.
И смелым бессмер­тием ранится лучик четы
Идет к иппо­дрому я многие многие ты.
Там спелою лошадью плотный заполнен садок
Там скачут в камзолах беря у курносой урок
И зрак золо­ти­стый косится на радостный гром
Копыта сметают барьеры ревет ипподром
Лошадки дрожат раздра­женно и темен их пах
В них страх прита­ился зашитый неве­домый страх
Ах как же когда же и где же достанет топор
Лошадки по кругу проедут и весь разговор.

Кари Унксова, сере­дина 70-х

---

---