---

 

Ирина Ериса­нова

ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО
ИЗУЧЕНИЯ ДЕТЕЙ

 

 

1. НА ПОВЕСТКЕ ОБСУЖДЕНИЯ: КАК УСТРОЕН РЕБЕНОК. 
(из подслу­шан­ного)

…– Я бы сказал «ирра­ци­о­нально»*.
– Разу­ме­ется, это всего лишь частное мнение, прошу заметить. 
– По крайней мере, довольно непред­ска­зуемо, я это имел в виду. 
– А что в нашей жизни пред­ска­зуемо? Я, например, каждое утро встаю с разной ноги. Эниг­ма­тично, вам не кажется? 
– Бросьте! Вечно вы пере­во­дите разговор на слишком узкую тему. 
– Тогда аргу­мен­ти­руйте вашу позицию, коллега. 
– Извольте! Я даже готов сделать доклад. 
– Ну уж, доклад… Не уверен, что все мы тут собрав­шиеся готовы к такому формату. Нельзя ли ваше наме­рение свести… гм… к неболь­шому сообщению? 
– При условии, что меня никто не будет перебивать…
– Разу­ме­ется. Здесь собра­лось воспи­танное общество. 
– Не спорю, но даже очень воспи­танные люди, коллега, иногда выходят из берегов. 
– Так то люди…
– Мы же усло­ви­лись не трогать эту слишком… гм… щекот­ливую тему…
– Прошу прощения. Вырва­лось. Итак? Все внима­тельно вас слушают. И напо­минаю, сэр, – речь идёт о небольшом сообщении.
– Герр.
– Да-да! Герр. Герр Шницце. Ну, что же вы? Валяйте!

2. КРАТКОЕ СООБЩЕНИЕ** ГЕРРА ШНИЦЦЕ О ТОМ, КАК УСТРОЕН
РЕБЕНОК, И ПОЧЕМУ ОН СЧИТАЕТ ЭТО УСТРОЙСТВО ИРРАЦИОНАЛЬНЫМ.

– Хм. Тут такое дело… Вот вчера, например, тот, который поупи­танней и погромче… Большой люби­тель конфет и муль­тиков… Кстати говоря, кто-нибудь из присут­ству­ющих знает, что это такое? В смысле, это – что-то, в самом деле суще­ству­ющее? Или суще­ству­ющее в чьём-то вооб­ра­жении? Я имею в виду так назы­ва­емые «муль­тики». Все эти чело­вечки, зверушки, странные суще­ства, – они что, в самом деле где-то совер­шают есте­ственный жизненный цикл: рожда­ются, созре­вают, стареют и умирают? Если так, то почему мы не стано­вимся свиде­те­лями этого цикла? Почему пресло­вутая Красная Шапочка (ну, и имечко, согла­си­тесь!), будучи съеденной, не превра­ща­ется в… Простите, но это же очевидно – никто ведь не отменял процесса пище­ва­рения. Господа, кто может объяс­нить мне, как это устроено?

*- неко­торые любят щего­лять такими словеч­ками вместо того, чтобы исполь­зо­вать более понятный вариант – «по-дурацки».
**– Как вы убеди­тесь, краткое сооб­щение не всегда удаётся сделать в силу неко­торых причин.

– Всему своё время, герр Шницце. Не укло­няй­тесь от темы. Сегодня у нас в повестке устрой­ство ребёнка. Вы, напомню, назвали его ирра­ци­о­нальным. Обос­нуйте, прошу вас.
– Да в том-то и дело, что это – один из главных пунктов моего обос­но­вания. Почему ребёнок верит в суще­ство­вание весьма сомни­тельных Шапочек, Серых Волков, Чебу­рашек и Чере­пашек-Ниндзя и в то же время отка­зы­ва­ется верить в наше существование? 
– Я бы не был столь кате­го­ричным, коллега. Неко­торые дети в нас верят. Раз уж мы косну­лись этого вопроса, почему бы не обра­тить внимание на другой наблю­да­емый нами объект – маль­чика постарше. Как вы гово­рите, «менее упитан­ного и не такого гром­кого». Он ведь, по крайней мере, дога­ды­ва­ется, что мы суще­ствуем. Разве нет? 
– Сомнения все же есть. Эта его склон­ность к энтропии…
– Избавьте нас, герр Шницце, от всяких там… научных терминов. Мы же договорились.
– Вы первый употре­били слово «эниг­ма­тично» вместо «зага­дочно», сэр Брэкли.
– Каюсь. Заносит иногда. Так что вы имели в виду?
– Я имел в виду беспо­рядок. Точнее, крайнее его прояв­ление… Впрочем, не вполне уверен, что могу употре­бить крепкое словцо…
– Не можете. Но мы все дога­ды­ва­емся, что вы хотели сказать. В самом деле, в этом доме суще­ствует какая-то дичайшая форма… язык не пово­ра­чи­ва­ется назвать это «беспо­рядком», поскольку в моем пред­став­лении понятие «беспо­рядок» вполне себе ужива­ется с опре­де­ле­нием «худо­же­ственный». Между тем, реши­тельно ничего худо­же­ствен­ного я не вижу в том запу­стении, с которым стал­ки­ваюсь каждый божий день. Да, и кто мне внятно ответит, господа, зачем детям такое коли­че­ство игрушек? Их так много, что, подо­зреваю, о суще­ство­вании неко­торых ребёнок даже не дога­ды­ва­ется. До них никогда не доходит дело. Вы заме­тили? В моем детстве игрушек было значи­тельно меньше, однако, каждая из них была чрез­вы­чайно ценной. По крайней мере, у всех было право голоса*. 

3. БЕСЕДА ЗАШЛА В ТУПИК, 
НО, СУДЯ ПО ВСЕМУ, ЭТО НЕНАДОЛГО

– Говоря «значи­тельно», сэр Брэкли, какой прибли­зи­тельно процент вы имеет в виду? 
– Хм… На вскидку: процентов десять, мсье Скапаль. 
– Полу­ча­ется, штук пять­десят. Это немало. 
– Ну, мы не были бедны. А сколько было у вас? 
– Три. И мы тоже не были бедны, спешу заме­тить. В расши­рении круга друзей просто не было необходимости. 

*– вообще-то право голоса не зависит от коли­че­ства: всякое разумное суще­ство имеет такое право. Вопрос в том, сумеет ли оно им восполь­зо­ваться, оказав­шись в толпе себе подобных? И, конечно, наукой не дока­зано, что игрушки – разумные суще­ства. Если иметь в виду их способ­ность разго­ва­ри­вать с детьми… Впрочем, тут не все так очевидно: скорее дети разго­ва­ри­вают с игруш­ками. Но ведь они не стали бы этого делать, если бы не рассчи­ты­вали на ответ?

– Я не ослы­шался? Вы сказали «друзей»? Значит ли это, что игрушки были вам друзья? Вы были одиноким ребёнком?
– При чем здесь это? С какой стати вы лезете в частную жизнь, Бредяев? Ваша беспар­дон­ность* не имеет границ! В конце концов! 
– Будет, будет вам, дружище Скапаль! Я уверен, наш коллега ничего такого не имел в виду… Не горя­чи­тесь так. Успо­кой­тесь. Я уверен, у вас было немало друзей кроме игрушек. А почему все же вас… эээ… так ограничивали?
– Привычка доволь­ство­ваться малым со временем приго­ди­лась. К тому же, отсут­ствие игрушек компен­си­ро­ва­лось книгами. Здесь у меня не было ограничений. 
– А вот это напрасно. Книги непре­менно надо огра­ни­чи­вать, дружище, иначе они садятся на голову. В прямом смысле слова. Когда я болел ангиной, они умуд­ря­лись захва­тить все простран­ство вокруг дивана, на котором я лежал. Им явно чего-то от меня надо было… Совре­менный ребёнок значи­тельно более защищён: вся библио­тека поме­ща­ется в такой штучке…
– Они назы­вают это «гадже­тами».
– Непри­ятное словцо. Но, по крайней мере, книги не поки­дают своей резервации.
– Господин Бредяев, слово «резер­вация» в данном случае не вполне уместно ввиду своей нега­тивной коннотации. 
– Герр Шницце! Мы же условились!
– Что же, мне все время себя контро­ли­ро­вать? Неужто среди нас найдётся хоть один человек, который не знает слова «конно­тация»**?
– Вы ещё попро­сите поднять руки. Бредяев, речь идёт о таком месте, где книги не портятся?
– Именно. Но главное, благо­даря этому не портятся люди. Или те суще­ства, которые их читают. Это факт. Книжная пыль страшно опасна для здоровья. 
– Вот-вот, пыль вообще опасна. Именно это я и хотел сказать, когда коснулся щекот­ливой темы «беспо­рядка». Имея в виду наши размеры, то, что вредно чело­ве­че­скому здоровью, для нас может стать убий­ственным. К тому же, все эти разбро­санные по полу игрушки, пред­меты туалета… Неужели дети не пони­мают, что нашим возмож­но­стям преодо­ле­вать весь этот хаос*** есть все-таки предел? Вспом­ните, пожа­луйста, когда кто-нибудь из вас последний раз ходил по прямой? 
– Ну-у-у…
– Вот! А вы говорите…

4. БЕСЕДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ПРИВЫЧНОЕ 
РУСЛО, А ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОБРАНИЯ ПОДВОДИТ ИТОГИ

– Итак, герр Шницце, ваше сооб­щение закончено?
– В каком-то смысле я его и не начинал. Мы же дого­ва­ри­ва­лись не пере­би­вать друг друга. 

* – если рассмот­реть это слово повни­ма­тельнее, можно обна­ру­жить там фран­цуз­ское «pardon» (изви­ните), что в окон­ча­тельном пере­воде звучит как безиз­ви­ни­тель­ность, то есть неумение вовремя изви­ниться. Иногда это назы­вают ещё бесце­ре­мон­но­стью или невежливостью.
** – Сейчас все, конечно, начнут прики­ды­ваться, что они прекрасно знают, что это такое.
*** – Ну, это-то словцо ты часто слышал от взрослых и смысл его тебе, скорее всего, понятен. Но если что, можно ведь прове­рить: сами-то взрослые знают его проис­хож­дение? Подсказка: перво­на­чально оно писа­лось с Большой буквы.

– Как бы то ни было, а времени у нас почти не оста­лось. Сего­дняшнее засе­дание, увы, подходит к есте­ствен­ному завер­шению. И несмотря на то, что, как вы утвер­ждаете, коллега, сооб­щение не было сделано, кое-какие итоги мы все-таки можем подвести. С вашей точки зрения, герр Шницце, ребёнок устроен нера­ци­о­нально, поскольку от него сплошной беспо­рядок. Так, кажется?
– Проте­стую! Опять, сэр Брэкли, вы все свели к след­ствию, а не причине*. Беспо­рядка не было бы, будь у детей более-менее полное пред­став­ление об окру­жа­ющем мире.
– Какое-то пред­став­ление у них все же есть… Согласен, оно весьма приблизительное…
– Вот именно! При-бли-зи-тель-ное. И, увы, в этом их прибли­зи­тельном пред­став­лении об окру­жа­ющем мире мы – пустое место. 
– Спра­вед­ли­вости ради надо сказать, что мы тоже до сих пор мало что знали о детях. Мы дога­ды­ва­лись о их суще­ство­вании… Неко­торые признаки их присут­ствия нами даже заме­ча­лись: вели­чина ребёнка позво­ляет воспри­ни­мать его как одушев­лённый объект, а не явление природы. В отличие от взрослых особей. Взрослые не позна­ваемы, к сожа­лению. Однако познав ребёнка, мы прибли­зимся к познанию всего чело­ве­че­ского мира. Именно поэтому Мака­рото-сан и собрал нас вместе, чтобы заняться серьёзным изуче­нием этого потря­са­ю­щего явления, которое мы усло­ви­лись назы­вать «чело­веком», поскольку они сами себя так называют… 
– А ведь это странно: неко­торое коли­че­ство особей они все ж таки назы­вают «людьми». Значит ли это, что, объеди­нив­шись, они меняют качество?
– Не берусь кате­го­рично утвер­ждать этого о взрослых, но что каса­ется ребёнка, умно­жение его сильно влияет на результат: понятие «дети» кажется мне значи­тельно более опасным явле­нием. Чем их больше, тем больше от них непри­ят­но­стей. Полагаю, было серьёзной ошибкой выбрать семью с тремя детьми, сэр Брэкли. Будь я инфор­ми­рован заранее, ни за что бы не согла­сился участ­во­вать в этой сомни­тельной авантюре.
– Вечно вы ноете, мсье Скапаль! Обод­ри­тесь! Труд­ности зака­ляют нас! И потом, три – это разумное число: сред­не­ариф­ме­ти­че­ское ближе к истине. 
– Что у вас было по математике?
– Мате­ма­тика, коллега, не универ­сальный инстру­мент познания. Разве в этом дело? В кои-то веки нам пред­ста­ви­лась уникальная возмож­ность изучить ребёнка в полевых** условиях…
– Я бы уточнил: в «квар­тирных». Это намного опасней, поскольку беспо­рядок в этой квар­тире напо­ми­нает мне картинку мезо­зой­ской эры в учеб­нике истории: сплошной хаос.
– По крайней мере, дино­завры не бегают.
– Вы уверены?

* – В самом деле, что было раньше – ребёнок или беспо­рядок? По преды­ду­щему заме­чанию выходит, что беспорядок.
** – Поскольку речь идёт об иссле­до­ва­ниях, принято считать их «поле­выми», если они прово­дятся за преде­лами лабо­ра­тории. Хотя мысль о детях, живущих в чистом поле, вызы­вает душе­раз­ди­ра­ющие чувства.

– К сожа­лению, нам не с чем срав­нить, дружище Скапаль: в других жилищах мы не бывали. Может, пыльная среда – един­ственно известный им способ выжи­вания? Хотя… Время от времени они все-таки как-то упоря­до­чи­вают своё жилое простран­ство. Расстав­ляют все по местам, прячут куда-то игрушки. Вклю­чают эту омер­зи­тельную штуковину…
– Пылесос! Не напо­ми­найте мне о нем! Варвар­ство! Сколько чудесных жизней он унёс. Сколько наших това­рищей были прогло­чены им. Что ж, если это они назы­вают циви­ли­зо­ванным методом уборки, то почему бы не прибег­нуть к более эффек­тив­ному способу: приме­нению взрыв­чатых веществ? Небольшая троти­ловая шашка…
– Ну, знаете… Держите себя в руках, герр Шницце! Вы же сами только что жало­ва­лись на смер­тельную опас­ность, исхо­дящую от пыли. Не впадайте в край­ность! Пред­ло­жите другой метод. 
– Влажная уборка. Мы по крайней мере успеем забиться в щель. Максимум, что нам грозит…
– Полу­чить по физио­номии грязной мокрой тряпкой! Ха-ха! Полагаю, это поубавит вам спеси, Шницце.
– А вас наконец-то слегка отмоет, Бредяев. Давненько вы не поль­зо­ва­лись моющими сред­ствами. Это, знаете ли, прекрасное дости­жение цивилизации. 
– Господа! Господа! Не надо пере­хо­дить на личности! Закрываю засе­дание! В следу­ющий раз мы выслу­шаем сеньора Рама­ньона-и-Дапа­сильо. Он поде­лится с нами подслу­шан­ными разго­во­рами. Как ваши драго­ценные уши, дорогой мастер?
– Э-э-э… более-менее…
– Более или менее?
– Вас я слышу неплохо. 
– Главное, чтобы вы слышали их. Мне эта радость, увы, не доступна. Напо­ми­нает гул в горах от камнепада. 
– Вы неда­леки от истины. Смысла прибли­зи­тельно столько же. 
– Главное, мой друг, запи­сы­вайте дословно. Может, какой-то смысл все-таки обнаружится… 

5. ПРИШЛА ПОРА КОЕ-ЧТО УЗНАТЬ ПРО ВЗРОСЛЫХ,
КОТОРЫЕ, СУДЯ ПО ВСЕМУ, И В САМОМ ДЕЛЕ НЕПОЗНАВАЕМЫ

Если кто-то думает, что бабушка Катя совсем поза­была девочку Катю, какой она была полвека назад, тот глубоко заблуж­да­ется. В том-то и дело, что она с ней, можно сказать, почти и не расста­ва­лась. Это ничего не значащее «почти» все-таки придётся употре­бить, потому что были, были годы, когда удава­лось изба­виться от этой рыжей, глупо­ватой и весьма несносной хохо­тушки. Тогда, правда, никому и в голову б не пришло назвать молодую красивую женщину по имени Кате­рина «бабушкой», поскольку у неё хоть и были дети, но ничье, даже самое богатое, вооб­ра­жение не способно было увидеть в этих кудрявых анге­лочках, будущих боро­датых и угрюмых отцов семейств. Впрочем, если быть точным, один из них так и не стал «отцом семей­ства»*: весь ушёл в науку**.

* - Почему-то так принято назы­вать жена­того мужчину, у кото­рого есть хотя бы два ребёнка.
** – Неко­торые уходят на работу, неко­торые – в магазин, неко­торые – по делам, а неко­торые – в науку. Последние, бывает, так увле­ка­ются, что забы­вают завести семью и стать чьим-то отцом.

Иногда Кате­рина, мать двоих маль­чишек, ощущала в себе присут­ствие «мелкой», как ее в детстве назы­вала ее собственная бабушка Наташа, но присут­ствие это не радо­вало, поскольку тут же меняло изящную походку на какой-то дурацкий прискок, а смех выры­вался громкий, зали­ви­стый и басо­витый. Глупый, что уж гово­рить, смех. Красоты не прибав­лявший. Поскольку Кате­рина любила произ­во­дить впечат­ление, она поста­ра­лась как можно крепче забыть себя маленькую, что, по правде говоря, мешало нала­жи­вать правильные отно­шения с детьми. Как поймёшь тех, кто на двадцать лет младше тебя, если себя маленькую не помнишь? Или если и помнишь, то как-то не так. Со стороны, а не снаружи. Что плакала и крив­ля­лась – помнишь, а какая серьёзная причина побуж­дала к такому некра­си­вому пове­дению – хоть убей*… 
Но вот когда в доме появи­лись дети млад­шего сына, тут уж хочешь-не хочешь, а пришлось стать бабушкой. Пона­чалу, кто спорит, непри­вычно было. Свою-то бабушку, которой давно уж нет на свете**, разве забу­дешь: она была очень большая, ходила разма­ши­стым шагом, носила сандалии (точно такие как у внучки, только сорок второго размера), набитый всякой всячиной рюкзак и в горах пела оперные арии, а в городе усми­ряла деру­щихся. Милиция не справ­ля­лась, а бабушка – на раз! Подойдёт, бывало, к хули­ганам и строгим басом очень внятно спра­ши­вает: «В чем дело, това­рищи?! Что не поде­лили?». Това­рищи, разго­ря­чённые дракой, зами­рали от внезап­ности и, хотите – верьте, хотите – нет, расхо­ди­лись по домам. Катя это несколько раз видела. Почему они слуша­лись? У неё, пока она в садик ходила, был ответ: потому что у бабушки усы. Ну нет, не такие как у дедушки – густые и черные, а – маленькие и сереб­ри­стые, над угол­ками губ, но точно – усы! Когда она сама стала бабушкой, пона­чалу все время подхо­дила к зеркалу: не растут ли? Но усы, по счастью, не спешили расти. Может, потом как-нибудь… А вот маленькая Катя, откуда ни возь­мись – тут как тут. Вспом­ни­лась сразу и в подроб­но­стях: прикус, пока молочные зубы не выпали, непра­вильный, от манной каши воро­тило, а жареная картошка была объеде­ньем, ночью та-ко-о-о-е снилось – ужас! Самая большая радость – книжки. А их, надо сказать, в доме было очень много. Вот только читать некогда, прихо­ди­лось болеть***. И вдруг как-то очень убеди­тельно вспом­ни­лось, что слезы без причины никогда не лились. Если лились, то  вс е г д а  была причина. И как правило очень серьёзная. Объяс­нить, правда, редко удава­лось. Оттого и обиды копи­лись на взрослых. И теперь, поскольку в бабушке Кате живёт маленькая девочка Катушка (так ее мама всегда звала), она не может позво­лить внукам копить обиды, всегда допы­ты­ва­ется до причин плача. И причины всегда оказы­ва­ются серьёз­ными. Слово «капризы», по бабуш­ки­ному мнению, надо вычерк­нуть из воспи­та­тель­ского словаря. Если ребёнок плачет, у него – беда. А уж маленькая беда или большая, это не так и важно. Отма­хи­ваться все равно не стоит. Что, трудно с ребёнком поговорить?

* – За некра­сивое пове­денье обычно не убивают. Это только выра­жение такое.
** – На свете-то ее, может, и нет, а вот кто это тогда рядом все время что-то мудрое подска­зы­вает? По крайней мере, в трудные минуты бабушка где-то здесь.
*** – Что? Тебе никогда не прихо­ди­лось болеть, чтобы дочи­тать инте­ресную книжку? Да-а-а, прия­тель… Что тут скажешь? Сочувствую.

И ещё кое о чем маленькая девочка Катя напом­нила бабушке Кате. Все, что нас окру­жает, на самом деле не так безобидно, как кажется на первый взгляд. Вот, скажем, сидит старший внук в комнате один, делает уроки или из пласти­лина что-то лепит. У брата в это время дневной сон, а у сест­рицы – просто очередной (она пока бодр­ствует реже, чем спит). Мама пятую серию шестого сезона «Игр престолов» смотрит, а папа с дедушкой по делам ушли. Мальчик, короче, совсем один. Но это всего лишь ВИДИМОСТЬ. На самом деле он – НЕ ОДИН. Рядом, не обна­ру­жи­ва­емые простым чело­ве­че­ским глазом, нахо­дятся суще­ства, которые за ним наблю­дают. Нет-нет, эти суще­ства безопасны, беспо­ко­иться не о чем: просто наблю­дают и делают выводы. Собственно говоря, бабушке Кате об этом сказала девочка Катя, которую бабушка тоже видеть не может: та каким-то образом опять стала частью бабушки. По крайней мере, когда на улице кто-то кричит «Ка-а-атька!!!», бабушка обяза­тельно обора­чи­ва­ется, хотя, согла­си­тесь, это довольно смешно. Ну какая же она «Катька»? Кате­рина Тимо­фе­евна. Хотя…

6. ДЕТИ. ТАК ЛИ УЖ ОНИ ПРОСТЫ, КАК КАЖУТСЯ?

Вот если посмот­реть на Сёму, когда он спит, ни за что не скажешь, что этот человек способен за две минуты пере­вер­нуть вверх дном весь дом. Убирать, кстати, потом ни за что не будет. Поль­зу­ется тем, что он «маленький». Хотя в три года, Тима хорошо помнит, он САМ убирал свои игрушки. Потому что стар­шего брата у него не было. И млад­шего тоже. Бабушка Катя говорит, что, когда братья вырастут, они больше будут ценить друг друга. Может, и так. Но разница в возрасте ведь все равно оста­нется. Даже через пять­десят лет. Хоть это и трудно пред­ста­вить. Так же трудно, как пред­ста­вить бабушку пять­десят лет назад. Или дедушку. «А ты попробуй!». Вот это кто сейчас сказал? 
Тимофей любит, когда Семён спит. Можно поду­мать в тишине и что-нибудь пораз­гля­ды­вать. Взрослых Тимина задум­чи­вость насто­ра­жи­вает. Иногда раздра­жает. Случа­ется, что и бесит. Даже бабушку Катю. Хотя ее, кажется, в меньшей степени. Бабушка часто ведёт себя очень подо­зри­тельно. По всем внешним признакам она взрослый человек. В два с поло­виной раза больше Тимофея и может сама себе купить недо­ста­ющие детали для «Лего». Но не поку­пает. Говорит, что игрушки – не главное в жизни: книжки – вот счастье! «Учись, Тимофей, читать, – сове­тует бабушка Катя, – там тако-о-о-ое напи­сано, ты себе даже не пред­став­ляешь!». Да в том-то и дело, что он как раз прекрасно себе пред­став­ляет. Как говорит бабушка, ТАКО-О-ОЕ… Почище всяких книжек будет. Потому что книжки все-таки пишут взрослые люди, а они очень любят все сводить к полезным выводам: это, мол, хорошо, а вот это – плохо. Иногда, правда, кажется, что книжку пишет не очень умный ребёнок, хотя на фото­графии у него борода. Или усы. Вообще, если заду­маться, они, взрослые эти, были когда-нибудь детьми или нет? А если были (в чем глупо сомне­ваться), то, что тогда стряс­лось с их памятью? Почему они не пони­мают простых вещей? Почему пристают с дурац­кими вопро­сами? Почему не верят в очевидное? И самое главное, почему застав­ляют делать уйму противных вещей: есть кашу с костями и выхо­дить из класса на перемене?
Если б Тимофей был взрослым и от него бы зави­село хоть что-нибудь, он непре­менно пред­ложил бы пере­смот­реть систему обра­зо­вания. Тут, что удиви­тельно, у него есть союзник. Бабушка. И это подо­зри­тельно. Есть в этом, как говорит мама, какой-то «неадекват». Слово Тимофею незна­комо, но значение его понятно: это когда человек ведет себя несо­от­вет­ственно своему возрасту и поло­жению. Возраст у бабушки солидный и рабо­тает она дирек­тором музея, а любит, как и папа, «Лед Зеппелин»* и верит в маленьких существ, живущих в комнате по углам и простым глазом не обна­ру­жи­ва­емых. Тимофей тоже их пока ещё не видел, но это дело времени. Бабушка говорит: «Надо нала­дить связь». А как? Ведь если даже напи­сать им письмо, они его просто не увидят, поскольку вели­чина одной буквы (даже если ее макси­мально умень­шить) значи­тельно превы­шает размер самого суще­ства. А есть ли у них лета­тельные аппа­раты, способные на удалении прочи­тать напи­санное (как зага­дочные пись­мена острова Пасха**), неиз­вестно. И на каком языке они разго­ва­ри­вают, пони­мают ли русский – тоже неизвестно. 
Бабушка уверяет, что суще­ства эти внешне очень похожи на людей и, разу­ме­ется, они поли­глоты. Что такое «поли­глот», Тимофей уточ­нять не стал, но прекрасно себе пред­ставил, как он выглядит. Даже попро­бовал нари­со­вать. Бабушка рисунок одоб­рила, но кате­го­ри­чески не согла­си­лась с худо­же­ственной версией поли­глота. Она сказала, что поли­глотом назы­вают чело­века, который знает очень много языков, и с одним она даже знакома: зовут его Вяче­слав Всево­ло­дович и живёт он на даче в Пере­дел­кине, рядом с музеем. И – да: выглядит он, точно, не так как на Тимином рисунке. Кстати говоря, если что, можно к нему обра­титься за помощью. 
Если – что?

7. ЕСЛИ КТО-ТО ОПАЗДЫВАЕТ, НЕ ЗНАЧИТ ЛИ ЭТО,
ЧТО ОН – ИСТИННЫЙ ПАТРИОТ?

– Коллега, с вами все в порядке? 
– М-м-м… Что?
– Вы не здоровы?
– Не здоров? А что такое? С чего вдруг вам пришло это в голову, прия­тель? Обна­ру­жили какие-то признаки? 
– Признаки?
– Я плохо выгляжу?
– Напротив, выгля­дите вы, как всегда, прекрасно! Превос­ходный румянец, отличный загар… Как вам это удаётся? Можно поду­мать, только что с курорта. И костюм! Элегантный и безупречный. Откуда он у вас? Можно пощу­пать? Это ведь твид? Перво­классный англий­ский твид?
– Слушайте, Бредяев! Не надо меня щупать! Что за бесце­ре­мон­ность! Уберите руки!

* – Эй! Что это такое, ты вполне можешь узнать у своего папы. И хорошо бы вы вместе послу­шали какую-нибудь компо­зицию, как это в своё время они сделали вместе с бабушкой.
* – К отцу! Он ВСЕ знает. А если нет, Вы узнаете это вместе.

– О-о-о… Какое каче­ство! Дово­енное… Нынче такое не делают. В самом деле, Рама­ньончик, откуда это у вас? Умеют же неко­торые устраиваться! 
– Сэр Брэкли! Взываю к вашему авто­ри­тету! Призо­вите наконец к порядку этого госпо­дина! Он пачкает мне костюм!
– А вот ябед­ни­чать некра­сиво, сеньор Дапа­сильо! Так можно и щелбана заработать.
– Ще… щел-ба-на?! Это ещё что такое?!
– Господа! Господа, прекра­тите немед­ленно! Стоило мне слегка задержаться…
– Где вас носило, Брэкли? 
– Э-э-э… Вы уверены, что это подхо­дящее слово, господин Бредяев? Тем более…
– Ну, хорошо. Спрошу иначе: что задер­жало вас на целых… э-э… 17 минут? Небы­валый случай! Опоз­дали на трамвай? 
– Трамвай? Здесь есть побли­зости трам­вайная линия? 
– Ну, хорошо: на такси.
– На такси можно опоздать?
– Если застрять в пробке…
– Бредяев, с вами все в порядке? Когда вы в последний раз видели трамвай или такси? 
– Ну…
– Я имею в виду, наших размеров.
– Там, где я родился и вырос, каждый божий день кто-нибудь попадал под трамвай. А таксисты в нашем городе отли­ча­лись весьма свирепым нравом: ни за что не повезут, пока не удосто­ве­рятся в твоей благонадёжности. 
– Хм. Что-то новенькое. И как, инте­ресно, вы должны дока­зы­вать им свою благо­на­дёж­ность? Требу­ются какие-то особенные доку­менты? Справки, может быть?
– Зачем же? Нужно просто испол­нить стоя госу­дар­ственный гимн. 
– Вот как. Хм. Даже если опаздываешь? 
– Особенно – если опаз­ды­ваешь. Потому что опаз­ды­ва­ющий человек всегда выглядит подозрительно. 
– Но тогда уж точно опоз­дание неминуемо…
– Ещё бы. В нашем гимне пять­десят два с поло­виной куплета. 
– Пять­десят два! 
– И это без учёта повторов. 
– А что там за жалкая половина? 
– Гимно­писец* умер, не успев допи­сать ещё сорок семь с половиной. 
– Как ему не повезло…
– Зато как повезло нам. 
– И такси­стам, не правда ли? Сколько раз на дню им прихо­дится все это выслушивать?
– Пред­ставьте себе, нисколько. Горо­жане пред­по­чи­тают поль­зо­ваться трамваем. 
– Даже несмотря на то, что он так опасен? 
– Он потому так и опасен, что в одну машину наби­ва­ется почти полго­рода. Висят просто гроз­дьями. Зато редко опаздывают.

* – Что значит «нет такого слова»? (Это я с редак­тором разго­ва­риваю). «Басно­писец» есть, а «гимно­писца» нет? Между тем, первый сочи­няет басни, а второй – гимны. Разницы никакой.

– Как бы то ни было, место, куда нас коман­ди­ро­вали, не такое опасное: ника­кого транс­порта. Но много­вато неожи­данных препят­ствий. Сегодня я запу­тался в каком-то пред­мете туалета. Не успел сооб­ра­зить, что это ловушка, как чья-та огромная ручища подхва­тила неопо­знанный предмет и унесла меня вместе с ним далеко от цели моего путешествия. 
– Полагаю, в ванную комнату.
– Похоже на то: чудо­вищные звуки водо­пада свиде­тель­ство­вали в пользу этой версии.
– Вы могли попасть в стиральную машину, сэр Брэкли. Так же как это случи­лось с беднягой Мехметом-абн-Ушули.
– Меня спасло, что рука, видимо, была женской: она встрях­нула предмет туалета, прежде чем отпра­вить в помывку. И я благо­по­лучно выскользнул. А нашего друга запих­нули вместе с грязным носком, пред­ва­ри­тельно скомкав. Как, кстати говоря, он себя чувствует? По-преж­нему не в себе?
– Увы. Бывают минуты просвет­ления, но очень редко. Он, разу­ме­ется, безумен. 
– В чем это выражается? 
– Назы­вает нас всех «нечи­стыми».
– Ну, насчёт Бредяева…
– Эй, Скапаль! Что за тухлые намёки?!
– Не менее тухлые, чем ваши ноги, дружище! Мехмету ещё повезло, что носок, в котором он оказался, не был вашим. Думаю, его безумие приняло бы крайне агрес­сивную форму. Или окон­чи­лось бы летальным исходом. И не надо на меня так тара­щиться, товарищ… Кстати, что там за история с гимном? Как часто от вас требу­ется демон­страция благонадёжности? 
– В сущности, это един­ственный известный мне случай: когда нужно восполь­зо­ваться услу­гами такси. Раньше поводов было значи­тельно больше. 
– Это какая-то наци­о­нальная особен­ность?.. Или крайне непри­ятная форма обще­ствен­ного устрой­ства? Ну, я хочу сказать… Что будет, если вы проигно­ри­руете требо­вание… хм… таксиста? Вас будут судить?
– Да, меня будут судить за измену Родине.
– Пф-ф-ф. Как это прискорбно. Давненько в вашей стране, Бредяев, не было хоро­шень­кого мятежа, я вижу. 
– Скапаль, вы, как всегда, попали пальцем в небо. У нас дня не обхо­дится без приличной взбучки. Я сам, если хотите, заправ­ский мятежник.

8. ХОРОШО ЛИ ПОДСЛУШИВАТЬ, ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС

– Друзья! Ни слова о поли­тике! Мы собра­лись здесь для изучения ребёнка, а это суще­ство, слава Всевыш­нему, пока ещё далеко от политики.
– Что значит «далеко»? Взрослые часто исполь­зуют ребёнка в своих грязных поли­ти­че­ских целях. Вот, например…
– Стоп! Господин Бредяев, возь­мите себя в руки! Ещё слово, и я вас оштрафую. И не тара­щьте так глаза: пока я здесь за стар­шего, это в моей власти. И! Размер штрафа вас удивит. Боюсь, вы вообще поте­ряете дар речи. Даже не пытай­тесь, я сказал! Это что? Азбука глухо­немых? Что за пассы вы тут всем посылаете? 
– Хоро­шенькое дельце! Есть здесь кто-нибудь муже­ского пола? Кто-нибудь, кто поможет даме? Дружок, если не затруднит, пере­неси мой багаж в… О-о-о… Это вы? Сеньор Рама­ньон-и-Дапа­сильо? Простите, я приняла вас за… Этот костюм… Вы знаете, что сейчас такие носят только официанты? 
– Фру Трохс… тьфу…боргадоттен?!
– Трох­сбор­гар­доттен, голубчик. Придётся потре­ни­ро­ваться. И – фрёкн*. Да-да, я – о радость! – опять свободна и могу посвя­тить себя науке. 
– Фрёкн Трох­сбор­гар­доттен! Какими судьбами?!
– Сэр Брэкли! Вы же знаете, для вас я – Берта. Всегда. 
– Вообще-то здесь научное засе­дание, Берта… Давайте придер­жи­ваться прото­кола и регла­мента. Поскольку никто не ожидал, что ваш статус пере­ме­нится так скоро… Медовый месяц** ведь ещё не закончился? 
– Закон­чился-не закон­чился, какая разница? Наука побе­дила! Я опять с вами!
– А я уж было подумал – галлю­ци­нация, доннер веттер***… 
– Нет, Шницце, на этот раз нет… В прошлый раз – да. Но не сейчас.
– О чем это вы? Герр Шницце, вы стра­даете галлюцинациями?
– А что, штрафа не после­дует? Я уже имею право голоса?
– Циц, Бредяев! Все ещё нет! Берта, раз уж вы с нами, займите свободное место и вклю­чай­тесь в процесс исследования. 
– Да я уже. Что сегодня на повестке?
– Коллега Дапа­сильо… Вы ведь не возра­жаете для крат­кости?.. Кивните хотя бы. Ну, и славно. Так вот коллега Дапа­сильо готов опуб­ли­ко­вать записи подслу­шанных разговоров.
– Подслу-у-ушанны-ы-ых?.. Как инте­ресно! Обожаю подслу­ши­вать. А это не запре­щено законом?
– Берта!
– Молчу-молчу!
– Кхм… Начинаю. «УУАААЫЫЫ?… – а отутаяяя исоияяя.. ОООАИЯЯЯ? ЮЮЮЮЮ ИИИООИИИ… этоеоооыыпоуааалааа…»
– Стоп! Что это? Сеньор Рама­ньон-и-Дапа­сильо? Похоже на белый шум****. 
– Я предупреждал. 

* – Трудно не обра­тить внимания на всех этих «герров», «сэров», «сеньоров» и «мсье». Можно дога­даться, что это такие вежливые обра­щения к мужчинам у разных народов. Что каса­ется женщин, с ними не все так просто: замужнюю фран­цу­женку обяза­тельно окликнут: «Мадам!», а неза­мужнюю – «Мадму­а­зель!». И тут важно не пере­пу­тать – могут и обидеться. Как в том, так и в другом случае. Загадка. Известная нам фрёкн Бок (что, про Карлсона не читал?!) так и не вышла замуж, ввиду непро­стого характера…
** – Ну да, ну да: это когда мёд целый месяц едят. Причём обяза­тельно вдвоём. Муж и жена. И только первый месяц – потом уже просто не идёт. Неко­торые на всю жизнь наеда­ются. И – да, обычно в это время больше ничем другим не зани­ма­ются. Не рабо­тают, не учатся, книжек не читают. Неко­торым нравится.
*** – Тебя здесь что смущает? Меня лично руга­тель­ство «доннер веттер»: в совет­ских книжках так руга­лись враги и шпионы. Что каса­ется слова «галлю­ци­нации», так обычно назы­вают то, что ты видишь, но чего на самом деле нет. Иногда его заме­няют более мягким вари­антом – «вооб­ра­жение».
**** – «Белый шум» – это когда шумит водопад или орёт обиженный Семён. Что-то вроде. Ника­кого смысла.

– Но это-то и мы слышать можем. Нас инте­ре­сует расшиф­ровка. Ваши уши. Что с ними? Вы поте­ряли способ­ность слышать инфра­звуки? Но ровно для этого вас вклю­чили в экспе­дицию – слушать неслышное. Разве нет? 
– Именно. Если вы не будете меня пере­би­вать, сэр Брэкли, обяза­тельно узнаете, о чем они… Это была настройка. 
– Нельзя ли ее пропустить?
– В самом деле, Дапа­сильчик! Не терпится услы­шать суть.
– Сеньора, вы слишком нетер­пе­ливы. Возь­мите себя в руки. Не в ресто­ране все же. 
– Ну, будет-будет! Обид­чивый какой! Костюм у вас что надо! Не такой, конечно, как был у меня при защите доктор­ской*, но тоже – вполне, вполне… Итак! Пере­ходим к подслушке! И, пожа­луйста, дорогой, пропу­стите настройку. Очень вас прошу. 
– Этого недостаточно.
– Что? Взятки берете?
– Берта, уйми­тесь! И… Когда это вы успели доктор­скую защи­тить? Во время медо­вого месяца? 
– А хоть бы. Вам-то что? Вы ведь трижды зару­бали ее, Брэкли. Теперь мы на равных!
– Ну, уж нет! Я – начальник экспе­диции, хочу напом­нить вам.
– Пока.
– Что значит «пока»?
– Ничего. Время покажет. Рома­ньончик, в самом деле – не серди­тесь. Я была неправа: костюм у вас превос­ходен. Это я из зависти. Не обра­щайте внимания. Можно попро­сить вас перейти прямо к сути? То есть к расшиф­ровке? И хоте­лось бы уточ­нить: это диалог? Удалось выяс­нить, кто участ­ники? Дети? Взрослые?
– По моим наблю­де­ниям, их двое: один взрослый и один ребёнок. Взрослый, вполне опре­де­лённо, – бабушка. 
– Но мы ведь изучаем детей, разве нет?
– Детей, герр Шницце. Но не могу же я вычерк­нуть бабушку, раз уж она тут оказалась?
– Отчего же? Бабушки обычно отвле­кают от суще­ства вопроса. Вычёркиваем!
– Проте­стую! Бабушки – важная деталь! В жизни ребёнка, я имею в виду.
– А дедушки? В моей жизни, господа, дедушка сыграл огромную роль…
– Месье Скапаль! При чем здесь дедушки? Ваша история нас в данный момент не инте­ре­сует. Продол­жайте, Дапасильо!
– Да-да. Слово «история» как раз послу­жило ключом к расшиф­ровке. Вот она: «Ну как ты? – Да вот, тут такая история, бабушка… – Что за история? Люблю истории. – Это не то, что ты поду­мала. – Откуда ты знаешь, о чем я поду­мала? – Ну, мы же вчера обсуж­дали… – Ах, ты об этом? И? – Мне пришло в голову, что надо напи­сать им письмо очень малень­кими буквами. Для этого нам пона­до­бится лупа.

* – Когда речь идёт о защите чего-то, резонно пред­по­ло­жить, что это «что-то» в защите нужда­ется. Вопрос в том, какие именно потре­бу­ются сред­ства защиты: холодное или огне­стрельное оружие, атомная бомба, слезо­то­чивый газ… или можно обой­тись, скажем, безобидной рогаткой (впрочем, безобидной ли?). Когда защи­щают доктор­скую диссер­тацию (сокр. «доктор­скую»), все сред­ства хороши. Зага­дочно только, почему в резуль­тате удачно защи­тив­шего именуют Доктором? Значит ли это, что те, от кого защи­щали эту самую «доктор­скую», нужда­ются в серьёзном лечении?

Помнишь то зерно, на котором была нари­со­вана целая картина? Мы в музее видели. – Помню. Но для этого пона­до­бятся такие микро­ско­пи­че­ские инстру­менты… – А лазер зачем приду­мали? – Ты знаешь, где его достать? – Я думал, ты знаешь. Тебе ведь делали операцию глаза. – Но мне делали ее в боль­нице. Боюсь, нам не удастся взять там напрокат всю уста­новку. – Она большая? – Не в этом дело. Это все-таки боль­ница. На пустяки они не отвле­ка­ются. – Разве это пустяк – уста­но­вить связь с другой циви­ли­за­цией? – Ну, они потре­буют дока­за­тельств. Научное сооб­ще­ство нам не поверит без убеди­тельных аргу­ментов. – Бабушка, но ведь я их чувствую. Они – точно – есть. – Это скорее из области веры. «Чувствую» – не аргу­мент. Нужны дока­за­тель­ства. – Что же нам делать? Изоб­ре­тать собственный лазер? – Боюсь, на это уйдут годы. Попро­буем для начала капил­лярной ручкой мини­мальной толщины. 0,03, скажем. Завтра куплю. Ты пока приду­мывай текст письма. Все. Спи. Пойду к Сёмке: что-то он разо­рался. – Наподдай ему как следует. – Странно. Тебя ведь в его возрасте, что назы­ва­ется, «пальцем не трогали»*. – Напрасно. Может, поэтому я такой медленный. Надо было дать уско­рение. – Ну, брату твоему уско­рение проти­во­по­ка­зано. Он нам тут все затопчет. – Ладно, уговори его как-нибудь – а то думать мешает. Спокойной ночи! – Спокойной, дорогой!».
          – …**

9. БАБУШКИ, ОНИ ВООБЩЕ-ТО КТО?

Ну, вот зачем бабушка позво­лила внуку вовлечь себя в столь риско­ванное дело? Своих ей забот что ли не хватает? Музей – это ведь такая вещь, которая требует просто нече­ло­ве­че­ских сил. Меро­при­ятия всякие, лекции, выставки, экскурсии. У бабушки Кати их не так и много, этих сил. Конечно, в музее рабо­тает очень хороший коллектив. Все сотруд­ники преданны делу и трудятся вроде исправно. Но дело в том, что этого совер­шенно недо­ста­точно – трудиться исправно. Музей, поскольку он наполнен вещами давно умерших людей, имеет привычку время от времени впадать в спячку. Такова природа многих мемо­ри­альных музеев, вы заме­тили? Вот ты ещё буквально секунду назад был на улице, где, прямо скажем, такое слово как «покой» в самую последнюю очередь приходит в голову. А вот потянул за тяжёлую дверь – она нехотя так, заворчав, откры­лась, впустила тебя и захлоп­ну­лась. Кажется, что на веки вечные. И что теперь делать? Ты в ловушке. И главное в этом случае – не терять бдитель­ности. Потому что ты на терри­тории очень строгих правил и грозных пред­пи­саний. Вот зачем они? С одной стороны, внутри очень много всего страшно инте­рес­ного и непред­ска­зу­е­мого… Бабушка до сих пор помнит своё детское впечат­ление от одного музея: там была насто­ящая мумия, и она смот­рела прямо на маленькую тогда бабушку синень­кими такими глаз­ками. Конечно, эти глазки были нари­со­ваны. И взрослые только посме­я­лись над бабуш­ки­ными стра­хами: «Да они нари­со­ваны! Ха-ха! Нашла чего бояться».

* – «пальцем не трогали» – в смысле, не пороли ремнём, не коло­тили палкой, не ставили на горох в угол, не угро­жали гильо­тиной, не ссылали на каторгу. А ведь есть дети, с кото­рыми без всех этих «крайних мер» ни за что не справиться.
** – Иногда эти три точки заме­няют дурацким воскли­ца­нием «Вау!». Пред­ла­гаем другой вариант. Подойди к зеркалу, посмотри пристально на своё отра­жение и вскинь вверх правую бровь. Вот это и есть те самые три точки в тексте.

Нари­со­ваны-то, может, и нари­со­ваны, но смот­рели они прямо на маленькую Катю. И смот­рели не бессмыс­ленно. Не так, как кукла Прохор, пода­ренная бабушкой Наташей. Сколько Катюша тогда ни разго­ва­ри­вала с Прошкой, сколько умных книжек ему ни читала, все без толку: взгляд Прохора нисколько не менялся, кате­го­ри­чески отка­зы­вался стано­виться осмыс­ленным. Сама-то Катька, по утвер­ждению ее мамы, благо­даря этим нраво­учи­тельным разго­ворам с куклой, очень даже меня­лась. Не только взгляд, но и речь ее стано­ви­лась все осмыс­ленней и осмысленней. 
Вот и мумия… 
В бабуш­кином музее мумии не води­лись. Но было много таких вещей, которые трогать кате­го­ри­чески запре­ща­лось: им уже очень много лет и когда-то они принад­ле­жали одному извест­ному поэту, именем кото­рого этот музей и назы­ва­ется. Поэт умер, но все, что он написал давным-давно, оказа­лось чрез­вы­чайно живучим и умирать реши­тельно не хотело. Сотруд­ники музея делали все возможное, чтобы заин­те­ре­со­вать посто­ронних людей жизнью и твор­че­ством своего героя, не только его сапо­гами и пись­менным столом. Они водили экскурсии, читали лекции, декла­ми­ро­вали стихи и всем своим видом и пове­де­нием стара­лись внушить посе­ти­телям, что если поэт и умер, то нена­долго и не весь (как Пушкин). «Вот как? – удив­ля­лись гости музея и сразу весе­лели. – В таком случае чаем не напоите ли?» И их, конечно же, угощали чаем. И сушками. 
Внукам бабушкин музей нравится: там не боятся детей. Во многих музеях к детям отно­сятся очень насто­ро­женно. Как только ребёнок туда входит, случа­ется серьёзный пере­полох. Со всех ног бежит к нему музейная стража в виде сердитых старушек: «Караул! Спасите! В музее дети!». И тут ребёнку, прямо скажем, может сильно не поздо­ро­виться, если он нарушит какое-нибудь музейное правило: слишком приблизит свой нос к экспо­нату* или захочет на полу немножко отдох­нуть. А уж, если чучело какое потро­гает, – все, пощады не будет. Нет, в тюрьму, разу­ме­ется, не посадят, но, если честно, лучше уж в тюрьму, чем выслу­ши­вать их крики и нотации. И с большим трудом верится, что у этих сердитых старушек есть внуки. 
У бабушки Кати, сразу видно, что есть. Хотя…  Вот зачем она так радостно броса­ется к любому посто­рон­нему ребёнку, пришед­шему в музей? На своих не нагля­де­лась что ли?  Тимофею эта бабуш­кина привет­ли­вость к чужим внукам не очень нравится, а Семён – ничего, привык. Семка вообще человек прак­ти­че­ский. Он музей обходит по-хозяйски и, похоже, присмат­ри­вает себе на будущее долж­ность. Сначала само-собой его поразил своей формой охранник дядя Валера. Но когда выяс­ни­лось, что он не поли­цей­ский и, следо­ва­тельно, пистолет ему не положен, очень огор­чился. Какой же ты охранник без оружия? А если вдруг бандиты? 

* – все, что ты видишь в музее на стенах, на столах и в стек­лянных ящиках, назы­ва­ется «экспо­на­тами». Именно эти пред­меты, картинки и бумажки ни в коем случае нельзя трогать руками, о чем и сооб­щает строгая надпись «НЕ ТРОГАТЬ!». Почему? Вот в чем вопрос. Ведь массу вещей, нас окру­жа­ющих, мы трогаем руками, и обычно с ними ничего суще­ствен­ного не случа­ется. Человек науки, впрочем, обяза­тельно возразит: «Ещё как случа­ется. Только – на микро­ско­пи­че­ском уровне». Все зависит от того, как именно ты отно­сишься к этому «микро­ско­пи­че­скому уровню».

Больше всего Семе нравится экскур­совод Свет­лана Арка­дьевна. Она, когда посе­ти­тели музея встают небольшой группой перед ней, смотрит на них сначала строгим оцени­ва­ющим взглядом, как бы проверяя на проч­ность их способ­ность к устой­чи­вости и вниманию, ждёт, пока все успо­ко­ятся и оставят свои мелкие пере­жи­вания на потом, и, как только насту­пает необ­хо­димая тишина, начи­нает рассказ. И что удиви­тельно, не своим голосом. Когда Семён это в первый раз услышал, он ушам своим не поверил: решил, что где-то вклю­чили мультик. А муль­тики для них с братом вещь неза­ме­нимая. И сорев­но­ваться с ними могут только конструктор Лего и конфеты.
Собственно говоря, этой главы могло бы и не быть, если бы нам не пона­до­би­лась пауза, насту­пившая после тех трёх точек (их ещё назы­вают много­то­чием), кото­рыми закон­чи­лась преды­дущая глава. Зато мы кое-что узнали о мумиях. 

10. ПАУЗЫ. КАКАЯ ОТ НИХ ПОЛЬЗА?

Неиз­вестно, кому пришло в голову жалкие три точки назы­вать много­то­чием. Пауза, после­до­вавшая за сооб­ще­нием Дапа­сильо, должна была выгля­деть так: .….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….…. Как минимум. И прервать ее могла, разу­ме­ется, только женщина.
– Ни фига себе.
– Берта, вынужден напом­нить: у нас научное заседание. 
– А я о чем? Кто-нибудь здесь в курсе, что мы на пороге гран­ди­оз­ного события?! Вы вообще осознали, что происходит? 
– Сеньор Дапа­сильо, а вы руча­е­тесь, что услы­шали беседу дословно? Давно вы прочи­щали свои уши? Они, знаете ли, имеют свой­ство… хм… несколько засо­ряться. Однажды мне пришлось выко­вы­рять из них такое… 
– Попрошу, господин Бредяев, не срав­ни­вать! Мои уши в неко­тором смысле наци­о­нальное досто­яние. Они даже застрахованы*. 
– Цена вопроса?
– Берта, уйми­тесь! Ваша меркантильность**…
– Ах, оставьте, Брэкли! Должна же я устроить личную жизнь! Рома­ньончик, не слушайте этого ревнивца! Кстати, костюмчик у вас превос­ходный. И бородка…
– Господа! Господа! К делу! Итак, сеньор Дапа­сильо, вы наста­и­ваете на доку­мен­тальной подлин­ности вашей записи? 
– Можете не сомне­ваться, сэр Брэкли. Слово в слово. Никакой редактуры*.

* – по мнению специ­а­ли­стов застра­хо­вать можно что угодно, не только машину. Да-да, нос и уши, если они пред­став­ляют выда­ю­щуюся ценность, тоже можно. Вопрос в том, что именно мы считаем выда­ю­щейся ценностью.
** – «меркан­тиль­ность» – это, когда ты дедушку с конфе­тами любишь больше, чем без них.
*** – «редактор» – это такой довольно непри­ятный, но, в прин­ципе, нужный человек. Вот скажем, кто-то напишет статью или книгу. Будет писать ее долго и прилежно, стараясь в точном порядке расста­вить правильные слова. Короче, он – автор. Знает, как надо. Тут приходит тот самый редактор и говорит: «Вот так вот не надо!». И начи­нает распо­ря­жаться в тексте, как в собственном огороде: вычёр­ки­вает слова, как будто сорняки выпа­лы­вает. Это ладно. Он ещё заме­няет капусту на морковь, арти­шоки на петрушку… Автор возму­ща­ется, кричит, руками машет. Ну да, тоже непри­ятный человек.

– Я не ослы­шался? Они в самом деле хотят всту­пить с нами в контакт?
– Судя по всему, да. 
– «Судя по всему?». С чего это вы взяли, Дапа­сильо? Насколько я понял, они соби­ра­ются кому-то напи­сать письмо на зерне. 
– А я правильно расслы­шала, это будет письмо с картинками? 
– Берта, они вспо­ми­нают какое-то зерно, на котором была нари­со­вана картина. Если иметь в виду сораз­мер­ность какого бы то ни было зерна их размерам, для нас это все равно что много­квар­тирная многоэтажка.
– Господи, и что они делают из этого зерна?! 
– Видимо, то же, что и мы, – варят кашу. 
– Из одного зерна?
– Не надо тупить, Бредяев! Из неко­то­рого коли­че­ства зёрен. Не забы­вайте про размеры!
– Попрошу не обзы­ваться, месье Скапаль! Брэкли, слышали? Он назвал меня тупицей! 
– А вы не ябедничайте! 
– Господа! Прекра­тите! Ведите себя прилично, черт побери! Мы обсуж­даем вопрос огром­ного значения. Господин Бредяев, вы вторично лишены права голоса. Ещё одно нару­шение – и ваше участие в экспе­диции будет постав­лено под вопрос. 
– В смысле?
– Бредяев!
– Молчу, молчу.
– Герр Шницце, что вы думаете о нашем ответе? Я имею в виду его форму.
– Я думаю, необ­ходим ультиматум.
– С чего бы вдруг? Они ведь не соби­ра­ются объявить нам войну. 
– На всякий случай. Вдруг объявят. 
– И что вы будете делать, если объявят?
– Приму смерть с достоинством.
– Это и есть ваш ультиматум?
.….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….….…
Вы правильно все поняли: пауза затя­ну­лась надолго. Было над чем подумать.

11. ИЩИТЕ ЗЕРНО*.

Долго искать зерно бабушке с внуком не пришлось. Его доста­точно было на кухне в ящике для круп. Труднее было найти  п о д х о д я щ е е  зерно. Поверх­ность должна быть гладкой и удобной для писания капил­лярной ручкой. Таковое нашлось в пачке под назва­нием «Перловка». На вскидку – напи­санное на нем могли прочи­тать маленькие гости. Но даже у таких фанта­зёров, как баба Катя и Тима, не было точного пред­став­ления  н а с к о л ь к о  маленькие. 

*- Вообще-то это к делу не имеет отно­шения, но вдруг приго­дится. Был такой знаме­нитый русский режиссёр Стани­слав­ский. Он, когда артисты халту­рили и чересчур крив­ля­лись, требовал, чтоб они искали в себе «зерно роли». Артисты, разу­ме­ется, ника­кого зерна не нахо­дили (даже если на завтрак кашу поели) и очень нерв­ни­чали, когда маэстро кричал: «Не верю!».

Но тут выби­рать не прихо­ди­лось: либо писать три буквы на очень маленьком зерне, либо шесть на очень крупном. Из трёх букв ничего осмыс­лен­ного и прилич­ного не скла­ды­ва­лось. А вот из шести самым подхо­дящим словом полу­ча­лось «Привет». Во-первых, в нем не было никакой воин­ствен­ности. Во-вторых, оно было доста­точно нейтральным и, таким образом, остав­ляло за тем, кому адре­со­ва­лось, право не прини­мать его на свой счёт и не реаги­ро­вать сгоряча. Скажем, в привет­ствии «здрав­ствуйте» мнительный человек может обна­ру­жить тревожное сооб­щение о своём здоровье. Иначе зачем его желать допол­ни­тельно? Можно, конечно, сразу перейти к делу и спро­сить: «Вы кто?». Но это выглядит не слишком вежливо по отно­шению даже к непро­шенным гостям. Тем более, что при напи­сании не учиты­ва­ется инто­нация, с которой это произ­но­сится. Полу­ча­ется, что «привет» – самое подхо­дящее слово. Напи­са­нием его на зерне капил­лярной ручкой 0,03 бабушка с внуком и занялись. 
В это же время их гости снаря­жали поис­ковую группу, целью которой было то самое зерно. 
– Думаю, самые подхо­дящие канди­да­туры – мсье Скапаль и господин Бредяев. Они самые… хм… физи­чески выносливые. 
– Проте­стую! Это дискри­ми­нация* по гендер­ному** признаку! 
– Берта, уйми­тесь! Не будь у вас такого экстра­ва­гант­ного мани­кюра, я послал бы вас в первую очередь! Зерно будет безна­дёжно исца­ра­пано, и люди решат, что это какие-то таин­ственные пись­мена, на расшиф­ровку которых будут бессмыс­ленно потра­чены годы и годы. Вы готовы расстаться с ним?
– Ну, уж нетушки! Но я могла бы руко­во­дить процессом. 
– Этого ещё не хватало! Тогда мы со Скапалем вообще никогда не достигнем цели! Может, Рома­ньон составит нам компанию? 
– Изви­ните, господа, но я рискую поте­рять свой драго­ценный слух. Вы же минуты не можете прожить без ссор и бессмыс­лен­ного ора. Увольте. Мои уши мне не принад­лежат. Они досто­яние нации. 
– Так что там насчёт страховки?
– Берта!
– Ну что? 
– Итак, господа поис­ко­вики, снаря­жение собрано? Маршрут намечен? Кстати, что там на горизонте?
– Вы видите гори­зонт, сэр Брэкли? 
– Да это же зерно! Даже два зерна! На одном, похоже, что-то напи­сано… Не разберу… Герр Шницце, у вас ведь был бинокль?
– Бинокль же увеличивает.
– Кто сказал?

*- «дискри­ми­нация» – это когда тебя не прини­мают на работу в магазин моро­жен­ного не потому, что у тебя пищевая зави­си­мость от слад­кого (хотя тут тоже есть признаки дискри­ми­нации, если считать эту зави­си­мость болезнью), а потому что ты, во-первых, ребёнок, во-вторых… Слушай, этого недо­ста­точно? Советую почаще поль­зо­ваться этим словом, когда тебе что-то запрещают.
**- тема чрез­вы­чайно щекот­ливая. Ну, вот смотри… Если твоего папу не прини­мают в кружок плетения макраме, потому что он не может поддер­жать беседу с осталь­ными участ­ни­цами, это явный признак гендерной дискри­ми­нации. Маме ведь можно играть в бейсбол. Просто она не хочет. …Не очень убеди­тельно, да.

– Вообще-то, фрау Трох­сбор­гар­доттен, наша страна славится превос­ход­ными бинок­лями. Как, впрочем, вообще всяче­ской оптикой. 
– Если в вашей стране, герр Шницце, как вы гово­рите, делают прекрасные бинокли, это ещё не значит, что вы умеете ими правильно пользоваться.
– А вот это выглядит, как оскорб­ление, фрау…
– Да бросьте! Вы, когда оскорб­ля­е­тесь, похожи на индюка! Кроме того, я – фрёкн!
– Вообще-то вы оскор­били не меня. Вы оскор­били гордость нации! Весь мир поль­зу­ется линзами нашего изобретения!
– О, Госспо­диии… Индюк, чистый индюк! Может, ещё войну объявите? Я ведь не спорю, что даже очки нашего пред­се­да­теля… Вы, кстати, давно их проти­рали, Брэкли? Не видите, тут между­на­родный конфликт назревает?
– А что вы имели в виду, когда сказали «не умеете поль­зо­ваться», дорогая Берта? Бинокль – простое устрой­ство… Что вы делаете? Прекра­тите немед­ленно! Зачем вы все это вытас­ки­ваете из своей сумки? Боже мой, сколько туда помещается… 
– Спокойно, Брэкли, сейчас-сейчас… А! Вот, нашла! 
– Какой милый бинокль. Театральный? 
– А ну-ка пока­жите. Изящная штуковина!
– Осто­рожнее, Скапаль! Это подарок моего бывшего. 
– Кото­рого по счету?
– Фу, как грубо, Брэкли. Скапаль, что вы видите в бинокль?
– Ничего. Сплошной шум. 
– А вы посмот­рите с другой стороны.
– Ух-ты. Так значи­тельно лучше. Рабо­тает на уменьшение. 
– Что вы видите?
– Похоже на то, что рисуют на домах. Что-то вроде граффити…
– Прочи­тать можете? 
– Кажется, могу… П Р И – В Е Т.
– И все?
– Во всё зерно. Видимо, больше не поме­сти­лось. Лазера так и не нашлось. 
– Господа! Мы стали свиде­те­лями события миро­вого значения! С нами вышли на связь ЛЮДИ! Срочно пишем ответ! Месьё Скапаль, за дело! Герр Шницце, у нас ведь есть стре­мянка и малярные кисти?
– Разу­ме­ется, сэр Брэкли! Все по списку. Техни­че­ский отдел рабо­тает чётко. И стре­мянка, и кисти, и краска. 
– Боюсь, они маловаты…
– В чем дело, Скапаль? Опять вы за своё? 
– Вообще-то я художник, а не маляр. Мне надо поду­мать, сосре­до­то­читься, вдохновиться…
– Хм. А нельзя как-то уско­рить процесс, дружище? Скажем, пропу­стить вдох­но­вение? Что вы так на меня таращитесь? 
– Обидеть художника…
Шли годы

12. ВСЕГДА ЛИ КРАСОТА УМЕСТНА?

Ну, годы не годы… 
– Скапаль, это всего лишь слово «Привет». П-Р-И-В-Е-Т. Просто напи­шите его.
– Если вы считаете, герр Шницце, что это так просто, напи­шите его сами.
– У меня, увы, плохой почерк.
– При чем здесь почерк?!
– Ну, чтобы… было красиво. Разве не для этого вы полу­чили худо­же­ственное образование? 
– Послу­шайте, прия­тель, не лезьте туда, где вы не черта не смыс­лите! Худо­же­ственный дар вещь редчайшая! И очень хрупкая!
– Хорошая оптика не менее хрупкая вещь и тоже, знаете ли, на дороге не валяется! 
– При чем здесь оптика?! 
– Я ведущий специалист…
– Господа! Господа! Уйми­тесь! Хватит козы­рять своими… хм… специ­а­ли­за­циями. В конце концов, мы здесь нахо­димся, именно благо­даря выда­ю­щимся заслугам каждого в своей области. В чем дело, мсьё Скапаль? Куда вы?
– Вы назвали мой талант «специ­а­ли­за­цией»?
– Что, «выда­ю­щихся заслуг» недостаточно? 
– Пишите сами!
– Эй, вы там! Я уже нарисовала!
– Берта! Что вы делаете? Один неверный шаг – и ката­строфа неиз­бежна! Пере­го­воры – вещь чрез­вы­чайно ответ­ственная! Срочно спус­кай­тесь со стре­мянки! Что за само­де­я­тель­ность? Что… Что она там напи­сала?.. Где бинокль? Срочно бинокль!

13. МНОГО ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫХ ЗНАКОВ. НЕ ЗНАЧИТ ЛИ ЭТО, ЧТО ВСЕ СЛИШКОМ РАЗГОРЯЧИЛИСЬ?

– Берта, вы испор­тили зерно! Думаю, ваше участие в миссии под вопросом…
– Что значит «под вопросом», сэр Брэкли? Это вообще-то подсудное дело. Попа­хи­вает госу­дар­ственной изменой. Я бы сказал – трибу­налом! Фрау… тьфу… фру… фрёкн! Трох­сбор­гар­доттен! Вы аресто­ваны! Извольте спуститься!
– Ни за что, герр Шницце!
– Немед­ленно! Это мятеж!
– Мятеж? Где мятеж? Обожаю мятежи!
– Отстаньте, Бредяев! Не до вас! 
– Ха-ха! Отсюда вы ещё больше похожи на индюка, господин окулист…
– Как? Как вы меня обозвали?! Брэкли! Доннер веттер! Приме­ните же наконец власть! 
– Мне, кстати, совсем немного оста­лось. Дапа­сильчик, не пода­дите вон ту красочку? Рома­ньончик, я к вам обра­щаюсь. Оглохли что ли? Что с вашими ушами? Стра­ховку не пора получать?
– Я бы поре­ко­мен­довал из красных… бисмарк-фуриозо, например…
– Мсьё Скапаль? Ха-ха! Поймали вдохновение? 
– Ещё какое! Сейчас вска­раб­каюсь! Ждите, Берта! Простите, фрёкн…
– Да ладно! Без цере­моний. Обожаю реши­тельных и вдох­но­венных мужчин! Осто­рожнее, не поскольз­ни­тесь, мсьё Скапаль…
– Можно просто – Паско. Роди­тели так назы­вали. Англий­скую красную захва­тить? Слегка притушим фуриозо… 
– А захва­тите, Паскуша! 
– Нет, ну это… Хотя… Какая же вы краса­вица! Позво­лите ваш портрет написать? 
– Валяйте! Только тут места уже маловато. 
– А я на другом зерне…
– Стоп! Что вы сказали? Мы ведь можем продол­жить пере­писку на нескольких зёрнах! Почему это нам сразу в голову не пришло? 
– Замечу, не только нам, Берта… Завтра же отправ­ляюсь за зёрнами! Так, что тут у нас? Ух ты! Молодец! Какой ориги­нальный стиль! Вот здесь только подпра­вить немного… 
– Ну, что там, сэр Брэкли? Дайте-ка бинокль… 
– Господин Бредяев, вам этого лучше не видеть. Зерно… оно испорчено…
– Что там такое?.. Что? Что?! Шницце, эй! Живо сюда бинокль! Ваш должен быть мощнее. 
– Фигушки! Ишь как заговорил! 

14. КНИЖКИ С ХОРОШИМ КОНЦОМ*, ОНИ ЗАЧЕМ?

– Осто­рожно, моя дорогая… Может, туфли лучше снять? Каблуки… Как вы на них ходите? 
– Зато смогла дотя­нуться до верх­него края. Как думаешь, дорогой, нам сразу пуститься в бега? Мы в самом деле что-то нарушили?
– Насто­ящие худож­ники просто обязаны что-то нару­шать! Это главное правило худож­ника. Проснулся и вперёд! Нарушь хоть что-нибудь. Иначе ты не художник. 
– Обал­деть! Какой же вы… Как я раньше не заме­чала? Красавчик! Обожаю худож­ников! Богема! 
– Берта… Боюсь, вы будете разо­ча­ро­ваны. При ближайшем рассмот­рении худож­ники выглядят не так привле­ка­тельно… кризисы, запои, нищета…
– Ну, тут мы пора­бо­таем… Что значит нищета? А как же эти… аукционы? Картины стоят уйму денег. 
– Только зара­ба­ты­вают их…
– Но это несправедливо!
– Что поде­лаешь, мир неспра­ведлив, Берта.
– Вот что. Меняем мир!
– Вы – моя муза…

*- Что? Ты тоже любишь книжки с хорошим концом? Беда в том, что все хорошие окон­чания выглядят неубе­ди­тельно. Больше того – подо­зри­тельно. Ощущение, что автор не спра­вился. Или струсил. Но и оста­вить открытый финал, мол, сами дога­да­е­тесь, чем все это может кончиться, тоже так себе вариант. Сплошное наду­ва­тель­ство. Автор должен сильно попо­теть, чтобы все закон­чи­лось, если не победой, то объя­тьями. Тогда книжка будет иметь смысл. Она будет про любовь, а не про войну. «Как же так, – возму­ти­тесь вы, – а что же станет со злодеем?! Он ведь должен быть наказан, разве нет?». Да, собственно, он уже наказан. Его-то некому обни­мать. Иначе что он за злодей? Так себе…

– Бабушка! На зерне что-то нари­со­вано! Не помнишь, где-то у меня был детский микро­скоп? – Где бы он мог быть? Пришла пора заняться уборкой, не нахо­дишь? – Только очень осто­рожно… Они, возможно, повсюду. Думаю, надо обой­тись без пыле­соса. – Это да, хотя он убыст­ряет процесс. – Полу­ча­ется, что быстро – не всегда хорошо. – Думаешь, у нас хватит терпения? – Аришка подрастёт – поможет. – Что, на Сёму нет надежды, думаешь? Я бы не стала списы­вать его со счетов. Упрям­ство – ценная вещь. К тому же, у него хорошее чувство юмора. Это вообще редкость. 
……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… Ну да, ну да, шли годы.
Кто знает, куда уходят бабушки? Тима точно знает, что баба Катя никуда не ушла, поскольку его сестра Ариадна, если кричит из соседней комнаты: «Нашла!», похоже, что это кричит бабушка. Что? Что нашла? «Микро­скоп!». Зерно, акку­ратно поло­женное в одну из много­чис­ленных бабуш­киных коро­бочек, искать не пришлось, оно было на месте. Все-таки порядок – тоже ценная вещь. Вот это кто сказал? «Тащи его сюда!». 
Так, годы спустя, было совер­шено открытие миро­вого значения. Никто, как выяс­ни­лось, напа­дать на нас не соби­рался. Потому что… 
– Сэр Брэкли! Этот негодяй Бредяев отнял у меня бинокль! Арестуйте его! 
– Да будет вам, герр Шницце! Вам лишь бы кого упечь в ката­лажку! Ваше агрес­сивное пове­дение уже всех достало. И эта ваша оптика… Что в ней хоро­шего? Ника­кого смысла. Сплошное подгля­ды­вание в личную жизнь. Между тем, любая персона имеет право на личную жизнь. Ну, что, господин Бредяев, убеди­лись, что зерно безна­дёжно испорчено?
– Отчего же… Напротив, сэр Брэкли, это само вразу­ми­тельное и лако­ничное послание к незна­комцам, которое я видел. Поверьте мне, оно станет самым обычным в будущих пере­писках. Как они назы­вают это? «Чатами»?
– Хм. Обычным? То есть оно обес­це­нится, вы хотите сказать?
– Увы. Между тем, фрёкн Трох­сбор­гар­доттен… Или она уже мадам Скапаль? Не в курсе? А! Ладно! Берта нари­со­вала самое искреннее и трога­тельно послание незна­комцам. Она сделала это первой. Пред­лагаю назна­чить ее главным дипло­матом нашей миссии. Они со Скапалем поста­ра­лись, что уж тут. 
– Вы не спятили, Бредяев? Это всего лишь сердечко!
– Но какое. Самое сердечное сердечко, какое я когда-либо видел. Вот что я называю произ­ве­де­нием искус­ства. Какая красота! Многие в этом месте расплачутся. 
– Вы так считаете? Хотите сказать, красота… изменит мир? А как же насчёт беско­неч­ного тира­жи­ро­вания в этих беско­нечных… Как вы там их назвали?.. чатах? 
– Ну что ж… Великие открытия часто исполь­зуют для ерунды. Взять ту же оптику… Вы же сами сказали. Но сердечко… 
Тут автор машет рукой и удаля­ется. Прибли­зи­тельно в том же направ­лении, что и бабушка Катя.

---