133 года назад, 19 июля 1893 года в селе Багдади Кутаисской губернии
родился Владимир Маяковский.
ЮБИЛЕЙНОЕ
О, как хороша графоманная
поэзия слов граммофонная:
«Поедем на лодке кататься…»
В пролётке, расшлёпывать грязь!
И слушать стихи святотатца,
пугаясь и в мыслях крестясь.
Сам под потолок, недотрога,
он трогает, рифмой звеня,
игрушечным ножиком Бога,
испуганным взглядом меня.
Могучий борец с канарейкой,
приласканный нежной еврейкой,
затравленный Временем-Вием,
катает шары и острит.
Ему только кажется кием
нацеленный на смерть бушприт.
Кораблик из старой газеты
дымит папиросной трубой.
Поедем в «Собаку», поэты,
возьмём бедолагу с собой.
Закутанный в кофточку жёлтую,
он рябчика тушку тяжёлую,
знаток сладковатого мяса,
волочит в трагический рот.
Отрежьте ему ананаса
за то, что он скоро умрёт.
«…Унизив и изничтожив Маяковского, большевики назвали его «лучшим, талантливейшим»: было бы лучше для них, если бы они этого не делали. Ибо Владимир Владимирович, хотя и служил исправной пропагандистской завитушкой на ихнем железобетоне, но также прикрывал и не замеченный товарищами пролом в стене, через который можно было проникнуть к футуризму, к Хлебникову, к главному стволу. В сорок седьмом или в пятидесятом году школьники читали не только «Стихи о советском паспорте», но и «Человек», и «Облако в штанах» (в 1956 году именно ранний Маяковский стал нашим паролем, пропуском к Пастернаку — о знакомстве с Пастернаком см. мою статью в «Новом Русском Слове» от 30 апреля 1978 г.) и вслед за этим отправлялись в рискованное путешествие по недочищенным библиотекам, по лавкам букинистов, по барахолкам, где невероятные книжки Бурлюка и Кручёныха считались в те времена копеечным хламом. Это, в общем, удачно сложилось, что тов. Сталин назвал Маяковского «лучшим, талантливейшим…» Если бы в 1930 году застрелилась Ахматова и к власти затем пришел бы Бухарин, и А. А. была бы названа «лучшей, талантливейшей поэтессой нашей советской эпохи»: станция метро «Ахматовская» (мозаика с сероглазыми королями), танкер «Ахматова», переиздания вплоть до «Библиотеки пионера и школьника» — это был бы более трудный путь для выживания культуры: лучше через будетлянство и кубофутуризм добраться до Ахматовой и Мандельштама и всего остального, чем любой другой путь. Русский футуризм заражал приобщавшихся воинственностью, установкой на эпатаж, т. е. необходимыми душевными качествами, а русский формализм (как теоретический сектор футуризма) обеспечивал универсальный подход, метод, систему. Итак, от Маяковского шли к Хлебникову и Кручёныху, а затем назад уже через Заболоцкого и обэриутов, т. е. приобщаясь к наивысшей иронии и философичности, какая только существовала в русской культуре».
«…Лев Лосев выступил с докладом-эссе, ошеломив вначале публику сообщением, что он будет говорить не о Маяковском, а о Мояковском — через «о». Речь, собственно, шла о том, что без Маяковского не появился бы на свет… Мойдодыр. Корнею Чуковскому в близко ему знакомом поэте увиделся громыхающий «умывальников начальник и мочалок командир», который сам себя титулует «великим» и так люто ненавидит грязь, что грозит окунуть маленького грязнулю «прямо в Мойку, прямо в Мойку головою». Общеизвестен факт необычайно повышенной чистоплотности Маяковского (объясняемой обычно его страхом заражения крови, от которого умер его отец). «Довольно поотносились ласково, заждались Нева, Фонтанка и Мойка. Прачка! Буржуя иди прополаскивать! Чтоб был белее, в Неве промой-ка!» — это, конечно, не из «Мойдодыра», а из агит-поэзии Маяковского. Чуковский в одном из писем к Горькому говорит о том, что, изучая «излюбленные приёмы писателя, пристрастие его к тем или иным эпитетам, тропам, фигурам, ритмам, словам», то есть так называемый «органический стиль», он пытается воссоздать духовную личность писателя. Чем характерен органический стиль Маяковского? Именно неправдоподобно чрезмерным пристрастием к санитарно-гигиенической образности, видением мира в категориях грязи и чистоты, и речь идёт не о нравственных чертах, а о материальных. Может ли мойдодырство Маяковского сказать о чём-то очень существенном в его духовной личности? Как ни странно, да. Этот человек, сын лесничего, в детстве часто бывавший с отцом в лесах, почему-то не любил природу («Вы любите молнию в небе, а я в электрическом утюге». Маяковский — Пастернаку).
Исключительно урбанистический поэт, источником грязи города он видел природу — в виде людей, не только с их болезнями, но и с их уродливыми потребностями есть и оставлять нечистоты. «Земля — грязь». Это лаконичная дефиниция из «Мистерии Буфф». Грязь для него не только микробы, болезни, но и жир, уродство плоти человека. «Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир…» Сильно сказано! Только Маяковский поднял брезгливость на высоту добродетели, воспел её в звонких стихах. Природу он ощущал грязной, наверное, потому что жизнь заканчивается смертью, гниением. На что, как не на революцию («Революция, прачка святая, с мылом всю грязь лица земного смыла»), можно надеяться, что она так радикально изменит мир, что станет возможной стерильная чистота и, кто знает, не только в жизни, но и… после смерти, вообще гниение упразднится, человек будущего будет бессмертен. Тема «человечьих воскрешений» встречается во многих его главных вещах: «Война и мир», «Человек», «Про это», «Клоп», «Баня». Известно, что Маяковский проявлял самый живой интерес к идеям философа-утописта Николая Фёдорова о воскрешении «наукой» всех мёртвых. Смерть была для него пустой, страшной дырой, а не возвращением в Природу или к Богу. А как же самоубийство? Лев Лосев видит трагедию Маяковского в том, что «мощная утопическая фантазия Маяковского приходила в неизбежный конфликт с не менее мощным сострадательным, гуманным импульсом», и для разрешения этого конфликта, для очищения, Владимиру Маяковскому пришлось в качестве мыла использовать револьвер. Но, может быть, потому что сострадательный Маяковский не был представлен в докладе Лосева, перед нами вырисовывается несколько иной финал предложенного сюжета. Сброшенный с парохода современности, направлявшегося в будущее, которое уже не только манило его, но и пугало, не имевший связей с природой, землёй, «натуральной» женщиной, измученный сомнениями и разочарованиями, ослабевший, заболевающий и, стало быть, грязный — такой он вызывал у себя отвращение. Маяковский, вернее, Мояковский-Мойдодыр, застрелился в состоянии сильного приступа брезгливости к себе».
Сергей Гузев
