Это эссе вошло в число победителей в новомировском конкурсе.
Александр Мелихов МЕЖ АНДЕРСЕНОМ И ЧЕХОВЫМ
Я прочел Евгения Шварца поздно, в «писательском недоскребе» на канале Грибоедова: в ту пору Чехов казался мне «концом литературы», – требуется только снайперски точный взгляд на реальность. Однако шедевры Шварца я проглотил с таким восторгом, что глотал и все остальное совершенно некритически. И едва не протер глаза, узнав в домашнем адресе Шварца свой собственный: канал Грибоедова, 9, квартира 79. Тогда я особенно остро ощутил ограниченность реализма как бытового правдоподобия.
Мемуаристы дружно вспоминают о блистательном остроумии юного «Гени Чорна», как окрестила его Ольга Форш в «Сумасшедшем корабле». Но Михаил Слонимский, тянувший со Шварцем на Донбассе газетную лямку, вспоминал: «В его шутках и пародиях, в его импровизациях на наших вечеринках вырастал оригинальнейший писатель, наделенный редким и едким даром сатирика. Но этот дар далеко не исчерпывал всего характера и таланта Шварца. Шварц явно не собирался так уж сразу стать писателем-сатириком или юмористом»;
Зато ««Кочегарка» и «Забой» погрузили его в самую гущу трудовой рабочей жизни, насытили знаниями, впечатлениями, конкретным материалом, поставили, так сказать, на твердую почву его намерения и замыслы, придали уверенности в себе».
Трудно поверить, что Шварца поставили на истинный путь раешники из «Всероссийской кочегарки»: «Вот так и Советская республика, не то что буржуазная публика. Новое нашла изобретение: военному делу учение. Она организует территориальные части для защиты советской власти». «Крокодильский» уровень: расписывание низовых безобразий без малейшего намека на какое-либо неполное совершенство верхов.
Зато в его социально заостренных шедеврах «Голый король», «Тень», «Дракон» дело обстоит обратным образом – львиная доля язвительности сосредоточена именно на верхах - идеях и персонах, хотя перепадает и рядовой публике за ее трусость и глупость.
«Вы не знаете разве, что наша нация - высшая в мире? Все другие никуда не годятся, а мы молодцы», – это король. А вот принцесса: «Эти ужасные, освященные веками традиции, от которых уже совершенно нельзя жить».
А вот начальник стражи выдает страшную тайну: «Народ живет сам по себе!»; «Тут государь празднует коронование, предстоит торжественная свадьба высочайших особ, а народ что себе позволяет? Многие парни и девки целуются в двух шагах от дворца, выбрав уголки потемнее. В доме номер восемь жена портного задумала сейчас рожать. В королевстве такое событие, а она как ни в чем не бывало орет себе! Старый кузнец в доме номер три взял да и помер. Во дворце праздник, а он лежит в гробу и ухом не ведет. Это непорядок!». Разумеется, в реальности ни один идиот не осудит мертвого за то, что он не ведет ухом, но это тот самый реализм в высшем смысле, о котором писал Достоевский, это правда, возвышенная до символа.
«Люди ужасны, когда воюешь с ними. А если жить с ними в мире, то может показаться, что они ничего себе».
«Уверяю вас, единственный способ избавиться от драконов – это иметь собственного».
«Человеческие души, любезный, очень живучи. Разрубишь тело пополам - человек околеет. А душу разорвешь – станет послушней и только».
Ни соринки бытовой точности – а как точно!
Зато когда Шварц пытается смешать высшую сказочную правду с бытовым правдоподобием…
«Клад», 1933 год.
Когда сторож в заповеднике Иван Иванович Грозный разговаривает с деревьями, это еще ничего: «Стоишь? Это вижу. Ветками шелестишь? Это слышу». Но когда действующими лицами оказываются «юные разведчики народного хозяйства»…
Одна капля казенщины способна убить арабского скакуна поэзии. А там таких капель!.. Вузовцы, декады, планы по уборке, и в довершение таинственный клад низводится до месторождения меди. Утилизация поэзии – сказка такого не прощает.
В как бы реалистической «Повести о молодых супругах» почти на каждой странице слух тоже царапает какая-то фальшивая нота. «Боюсь я за свое счастье. Неопытная я». — «Понимаю. Когда эвакуировались мы из Ленинграда, тебе только что исполнилось пять лет. И выросла ты в большом коллективе, в детском доме», — все явно адресуется какому-то постороннему наблюдателю. Кировская область, ненависть к бездельникам, опыты по испытанию шлакоблоков, роно, красный уголок, общегородская конференция, проект, инстанция, командировка, вечернее отделение, райком…
В этих типовых советских декорациях даже трогательные реплики звучат слишком высокопарно. Зато в сказках при полном внешнем неправдоподобии внутренняя суть вскрывается с поразительной точностью. «Вы так ловко притворяетесь внимательным и добрым, что мне хочется пожаловаться вам». «В нашем кругу, в кругу настоящих людей всегда улыбаются на всякий случай». «Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец».
«Уж лучше сказки писать. Правдоподобием не связан, а правды больше», — записал Шварц в дневнике в 1942 году («Живу беспокойно. Из дневников». Л., 1990). Мне кажется, если бы он окончательно решился не гнаться за не дающимся ему правдоподобием, то сделался бы и выдающимся прозаиком. Однако в прозе он ощущает себя глухонемым. Октябрь1948-го: «Я люблю Чехова. Мало сказать люблю — не верю, что люди, которые его не любят, настоящие люди… И в этой любви не последнюю роль играет сознание, что писать так, как Чехов, его манерой для меня немыслимо… У меня он вызывает ощущение чуда».
В течение пятнадцати лет Шварц записывает детские впечатления «для упражнений в правдоподобности», пишет с натуры, мечтает «поймать правду» и все-таки за полгода до смерти заносит в дневник: «Сказочный тон, приглаживающий и упрощающий, не к лицу в шестьдесят лет». Но как же пролог к «Обыкновенному чуду»? «Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь». Дней через десять, тяжелобольной, ужасаясь предстоящему неимоверно длинному дню, Шварц подводит печальный итог: «Настоящей ответственной книги в прозе так и не сделал. Видимо, театральная привычка производить впечатление испортила».
И остался невоплощенным огромный прозаический потенциал - дар создавать пейзаж-гротеск, портрет-гротеск: деревня, где от северного ветра избы, заборы, деревья выгнуты, как паруса; палящее солнце, способное давлением лучей опустить чашку весов; человек, окруженный как бы вихрями, делающими жизнь вокруг него почти невозможной; наполеоновски маленький рост; краснолицый, с выпученными светлыми глазами, как будто он вспылил да так и остался…
Пытаясь уподобиться Чехову, Шварц по каплям выдавливал из себя Андерсена, но не для того был создан великий сказочник.
Меня Господь благословил идти,
Брести велел, не думая о цели.
Он петь меня благословил в пути,
Чтоб спутники мои повеселели.
Иду, бреду, но не гляжу вокруг,
Чтоб не нарушить Божье повеленье,
Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,
Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.
Я человек. А даже соловей,
Зажмурившись, поет в глуши своей.
