---

Ольга ЖУК

*  *  *
У моей бабушки был жених Саул. Это должен был быть брак, как и принято у наших предков, по дого­вору, один капитал соеди­няли с другим. Одна, непре­менно хорошая семья должна была пород­ниться с другой, не менее хорошей. Разница иудей­ского брач­ного дого­вора с ислам­ским, заклю­ча­лась в том, что действо это не совсем совер­ша­лось вслепую для жени­хав­шихся, а невеста и жених были знакомы между собой, бывало и дружили с детства, или хотя бы симпа­ти­зи­ро­вали друг другу, а бывало и были влюблены.

Моя бабушка знала Саула в каче­стве жениха по Аккер­ману, куда приез­жала из Одессы и Екате­ри­но­слава, наве­стить своих бабушку и дедушку, и где семья Штейн­бергов посе­ли­лась еще в конце XVIII века, с раннего своего детства. После окон­чания коммер­че­ского училища, она посту­пила в Екате­ри­но­слав­ский Универ­ситет, тем временем жених Саул тоже где-то учился, чтобы стать дипло­ми­ро­ванным коммер­сантом, как грянула рево­люция вслед за ней граж­дан­ская война.

Бабушка, как только стало возможным, уехала в Петро­град, где продол­жала учебу в Петро­град­ском универ­си­тете на двух факуль­тетах, хими­че­ском и биоло­ги­че­ском. В 1918 году Бесса­рабия отошла Румынии. И семья Штейн­бергов, и Саул оказа­лась за границей.

Саул, как и многие другие молодые люди Аккер­мана, еще до рево­люции, был полон еврей­ского патри­о­тизма и соби­рался на землю обето­ванную. В начале 20-х годов, вместе с другими студен­тами Хаскала, сиони­стами из Буха­реста, Саул уезжает в подман­датную Пале­стину. До войны инфор­мация о Сауле прихо­дила в виде писем и сооб­щений к его родствен­никам в Аккерман, а оттуда, минуя границы, достав­ля­лась бабушке в Ленинград.

В конце 20-х годов молодой химик из Поли­тех­ни­че­ского инсти­тута Елена Шейнер выходит замуж за Саула Жука – инже­нера техно­лога с Ломо­но­сов­ского завода, воспи­тан­ного в иудей­ской традиции, уроженца Польско-Литов­ского княже­ства, чело­века старше себя на 10 лет, за тезку своего детского друга из Аккермана.

Ещё до войны репа­три­и­ро­ва­лась в СССР семья Должан­ских-Эпштейнов, которым разре­шили посе­литься в Ленин­граде, не то близких знакомых, не то – дальних родствен­ников бабушки по Екате­ри­но­славу. Среди них ровес­ница мамы Рут Эпштейн – рождённая в Иеру­са­лиме, гово­рила, я хорошо помню, с сильным неиз­вестным мне тогда акцентом.

После войны ее мать – Нина Должан­ская, прия­тель­ница и коллега бабушки, сооб­щила новую, дошедшую до семьи Эпштейнов инфор­мацию, жених бабушки Саул жив, это было важно, так как узнать о нем было уже не у кого, несмотря на то, что Аккерман осво­бо­дила Красная Армия, а он стал Белгород-Днестров­ским, и примкнув к Украине, вернулся в лоно СССР, все родствен­ники Саула погибли вместе с другими евреями Аккер­мана, включая и членов моей семьи, в Холокосте.

В сере­дине 60-х годов через Эпштейнов пришло сооб­щение, что Саул с семьей приез­жает в Ленин­град по тури­сти­че­ской путевке. Бабушка, к тому времени, была вдовой, мой дедушка Саул Жук, умер вскоре после войны. Она была на пенсии, но спора­ди­чески рабо­тала в ГИПХ и препо­да­вала где-то, и, наверное, по-преж­нему, имела какую-то секретность.

Это не поме­шала ей в один теплый июнь­ский день поехать в Зеле­но­горск на встречу с Саулом. Зеле­но­горск был выбран не случайно, это был запре­щённый для посе­щения иностранцев пригород, типа 101 км. Так моя совет­ская бабушка и изра­иль­ский турист Саул с сопро­вож­давшей его женой, решили оторваться от неми­ну­емой, с их точки зрения слежки.

Я была в это лето слишком мала, чтобы пони­мать, что проис­ходит с бабушкой. Но уже позже слышала эту историю, с иронией от мамы, и, с сожа­ле­нием, от самой бабушки.

*  *  *
Рахиль Ильи­нична жила в закутке средней школы на Чкалов­ском проспекте, рядом с улицей Всево­лода Вишнев­ского, в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Она была дово­енной коллегой по Поли­тех­ни­че­скому инсти­туту и старинной прия­тель­ницей бабушки. Не знаю, точно, когда репрес­си­ро­вали ее мужа, а ее огра­ни­чили в правах, но точно знаю, что во время войны разбом­били дом, где она жила, и Рахиль Ильи­нична стала совсем лишенкой. Мытар­ства продол­жа­лись и при Бреж­неве, у нее не было нормальной пенсии и жилья. Она вынуж­дена была рабо­тать, там, где дозво­ля­лось пенси­о­нерам, и где, предо­став­ляли служебную площадь. В конце шести­де­сятых-начале семи­де­сятых, Рахиль Ильи­нична, имея еще какие-то техни­че­ские нагрузки, сторо­жила школу, в которой и жила. У Рахиль Ильи­ничны были сын Боря и дочь Таня – молодые врачи, недавние выпуск­ники меди­цин­ского инсти­тута, и служебная собака – немецкая овчарка Урс.

Урс был первой собакой в моей жизни. Он очень меня любил. Спал Урс на спор­тивном мате, покрытом подстилкой из старого одеяла. Я ложи­лась с Урсом на его подстилку, без особого одоб­рения бабушки, и вста­вала вся в шерсти. Хорошо помню этот запах, запах собаки.

Урс был насто­ящей собакой, большой, красивой, умной. Рядом с ним я чувство­вала себя в полной безопас­ности. А он доверял мне абсолютно.

Я не могла понять неспра­вед­ли­вость жизнен­ного устрой­ства. Почему Рахиль Ильи­нична – коллега бабушки – живет в таких усло­виях, сторожит школу, носит плотные корич­невые рельефные чулки, и боты „прощай молодость “.

Друзья и знакомые бабушки жили, конечно, по-разному – необя­за­тельно в отдельных квар­тирах, каждому члену семьи по комнате, иногда в комму­налках, даже персо­нальный пенси­онер Ганичев Лев Семе­нович – прав­дист – муж бабуш­киной прия­тель­ницы Раисы Петровны – жил вдвоем с супругой в одно­ком­натной квартире.

К сере­дине семи­де­сятых Рахиль Ильи­нична с Таней и Борей полу­чили отдельную крохотную квар­тиру в Ульянке. У каждого было по маленькой, но комнате. Это было счастье. Теле­фона там не было, доби­раться надо было до станции метро Автово, а потом еще и на наземном транс­порте. Мы стали наве­щать Рахиль Ильи­ничну все реже и реже. Она обижа­лась на бабушку. А я скучала по Урсу.

*  *  *
Надежда Наумовна жила на Крестов­ском острове (Ristisaari), в постро­енном плен­ными немцами доме, непо­да­леку от уникаль­ного жилого массива конструк­ти­визма. Мало­этажные после­во­енные домики отлично вписа­лись в эти удобные и уютные зеленые дворы, в домах были удобные компактные квар­тиры, в боль­шин­стве, к сожа­лению, комму­нальные. В одном из таких домов имела довольно большую комнату Надежда Наумовна. Эта была един­ственная родствен­ница со стороны дедушки, в бабуш­кином ленин­град­ском ближнем кругу. Так как жила она побли­зости от нас, или по каким другим причинам, но бывали мы у нее с бабушкой довольно часто. Пили чай за круглым столом с кружевной белой скатертью. К чаю пода­ва­лись сушки, пряники, печенье, поду­шечки, батон­чики. Когда приходил Алек­сандр Федо­рович – много­летний поклонник и, как я понимаю, личный друг, Надежды Наумовны, то он всегда приносил торт, и все пили разбав­ленное водой вино. Алек­сандр Федо­рович имел абсо­лютно голую голову, которую, я ребенком, к всеоб­щему смущению, неод­но­кратно просила погладить.

Алек­сандр Федо­рович по профессии был фото­граф, если не ошибаюсь, то и его отец был фото­граф, до рево­люции владевший в Петер­бурге фото­ателье. Он жил со своей сестрой, кажется, ее звали Элео­норой Федо­ровной, на Большом проспекте Петро­град­ской стороны, рядом с Тучковым мостом.

Алек­сандр Федо­рович был коллек­ци­о­нером, вполне обес­пе­ченным чело­веком, можно сказать, богатым. Между тем, Надежда Наумовна получая нищен­скую пенсию библио­те­каря, всегда делала мне дорогие подарки. Именно она, после смерти бабушки, пода­рила мне пишущую машинку de luxe Unis, точную копию немецкой Олимпии, стоившую четыре ее пенсии. К тому времени, я пони­мала, что именно благо­даря мате­ри­альной помощи Алек­сандра Федо­ро­вича, Надежда Наумовна могла спон­си­ро­вать семейные проекты. Впрочем, эта инфор­мация не была закрытой. Бабушка вслух оцени­вала доброту Алек­сандра Федо­ро­вича по отно­шению к Надежде Наумовне, при этом намекая на то, что такая щедрость обуслов­лена его устой­чивой состо­я­тель­но­стью, назы­вала его рантье.

Алек­сандр Федо­рович носил галоши. Он снимал их в прихожей и оста­вался в высоких кожаных добротных ботинках старой работы. Алек­сандр Федо­рович всегда был в костюме, в светлой сорочке, и при галстуке. Хорошо помню его корич­невый в белую полоску старо­ре­жимный костюм.

Похоже, Алек­сандр Федо­рович навещал Надежду Наумовну каждый день. Они прово­дили вместе большую часть дня, а часов в десять-один­на­дцать Алек­сандр Федо­рович покидал Надежду Наумовну, чтобы возвра­титься домой к Элео­норе Федо­ровне. Во всем сохра­ня­лась мера и соблю­да­лись приличия.

Пару раз мы были с бабушкой на Большом проспекте Петро­град­ской стороны, дома у Алек­сандра Федо­ро­вича и его сестры Элео­норы Федо­ровны. Помню большую квар­тиру, темный коридор, старинную мебель, зачех­ленные диваны, на стенах множе­ство старинных фото­графий, картин. В один из визитов, я полу­чила в подарок сереб­ряную таба­керку, хотя еще не курила, но всегда была рада любым красивым мелочам.

Сначала ушла моя бабушка, потом дочь – Женя – пере­везла Надежду Наумовну к себе в семью. За той надо было ухажи­вать, давно мучившее Надежду Наумовну бипо­лярное расстрой­ство требо­вало внимания. Об Алек­сандре Федо­ро­виче мне было услы­шать не от кого.

*  *  *
Алек­сандра Ивановна Шува­лова жила на ул. Ленина в „Коло­бов­ском доме “. В курдо­нере у нее была хорошая с эркером комната – в большой комму­нальной квар­тире, в которой некогда жила ее семья.

В том же доме в отдельной квар­тире жила еще и подруга мамы Мирра Иоган­новна Зельцер с семьей: матерью Кларой Моисе­евной, учитель­ницей фран­цуз­ского, под началом которой моя мама училась в школе, дочерью Леной, имевшей, в свою очередь, дочь Варю и русского мужа Колю. Моя мама была любимой ученицей Клары Моисе­евны, которая до того как очутиться в Совдепе и выйти замуж за бывшего одес­ского биндюж­ника и крас­но­флотца, ныне лите­ра­тора Иоганна Моисе­е­вича Зельцера(мана), полу­чила соот­вет­ству­ющее ее богатой семье воспи­тание и обра­зо­вание во Франции. Быть ее лучшей и любимой ученицей было почетно, мою маму она все время расхва­ли­вала и ставила в пример своей дочери Мирре, та пона­чалу пере­жи­вала от такого, не в ее пользу, срав­нения, но позже успо­ко­ив­шись, подру­жи­лась с мамой.

Алек­сандра Ивановна, за исклю­че­нием нашей родствен­ницы – жены погиб­шего на войне кузена бабушки Лени Гандера, тети Веры, „Верочки“, как ее назы­вала бабушка, была един­ственной русской, среди подруг-прия­тельниц бабушки. Алек­сандра Ивановна некогда рабо­тала вместе с бабушкой, не помню только это было дово­енным или после­во­енным знаком­ством, соот­вет­ственно не могу сказать, в каком именно учре­ждении они были колле­гами, но помню, что Алек­сандра Ивановна зани­мала какую-то техни­че­скую, не ученую должность.

Алек­сандра Ивановна проис­хо­дила из граф­ского рода Шува­ловых, возможно ее дворян­ское проис­хож­дение не позво­лило ей полу­чить достойное приме­нение в Совет­ской России. Впрочем, моя бабушка подвер­гала аристо­кра­ти­че­ские корни Алек­сандры Ивановны сомнению, пытаясь убедить меня в том, что та ведет родо­словную от крепостных Шува­ловых. Но думаю, что делала это она нарочно, чтобы я не сболт­нула лишнего в школе. Позже я оценила этот бабушкин прием. Она исполь­зо­вала его и в случае наших ближайших родствен­ников: инже­нера-техно­лога, специ­а­листа по кана­ли­зации и водо­про­воду, Сергея Влади­ми­ро­вича Гандера – мужа Юлии, сестры праба­бушки, назы­вала водо­про­вод­чиком. У него инже­нера и пред­при­ни­ма­теля – совместно с англи­ча­нином Платсом была компания по водо­снаб­жению. Фирма проек­ти­ро­вала и прокла­ды­вала кана­ли­зацию в Одессе, Екате­ри­но­славле, Алупке (в Ворон­цов­ском дворце).

У Алек­сандры Ивановны была мебель крас­ного дерева. Несколько настольных ламп в разных углах комнаты. Столики с лампами и обеденный овальный стол покры­вали кружевные скатерти или салфетки, диван и кресла стояли зачехленными.

Алек­сандра Ивановна жила на рассто­янии двух неполных оста­новок трамвая. Захватив что-нибудь к чаю мы сади­лись на углу улицы Ленина и проспекта Щорса на тройку или трид­цать первый трамвай, если трамвай долго не подходил, шли к Алек­сандре Ивановне пешком. В гостях пили чай, сидя за овальным столом, к чаю кроме слад­кого – сушки, печенье, конфеты: поду­шечки, соевые батон­чики, «Белочка», варенье в розетках – пода­вали сыр, непре­менно на столе были хлеб и булка. Впрочем, без черного хлеба я не помню ни одного ленин­град­ского дома.

Летом бабушка и Алек­сандра Ивановна гуляли на островах. Любили Примор­ский парк Победы, где были шикарные клумбы с цветами.

Именно Алек­сандра Ивановна обна­ру­жила, что бабушка не отве­чает на звонки по теле­фону, ей было известно, та уже несколько дней не выходит из дома, мучаясь болями в животе (частое явление у женщин при инфаркте), позво­нила диспет­черу студии, чтобы инфор­ми­ро­вать маму и прибе­жала ко мне на работу в Теат­ральные мастер­ские, что распо­ла­га­лись непо­да­леку от ее дома, с обратной стороны кино­те­атра «Великан». Случи­лось это 27 августа 1979 года, в день учре­ждения Дня совет­ского кино. Навсегда День кино связан для меня со смертью бабушки.

*  *  *
В начале семи­де­сятых годов бабушка, по насто­я­тельной реко­мен­дации своей товарки Раисы Петровны, решила снять дачу в Луге. Там в трех часах езды от Ленин­града, в сосновом бору, собра­лась компания пенси­о­неров. Я была един­ственным ребенком, болтав­шимся под ногами. Конечно, у меня была своя детская и подрост­ковая жизнь, свои прия­тель­ницы и прия­тели, но я любила по вечерам сопро­вож­дать бабушку к Гани­чевым. Там соби­ра­лась сестры Кроль, братья Равдели. Алек­сандра Арка­дье­вича и Адольфа Арка­дье­вича Равделя бабушка знала еще до войны.

„Писали мы обо всем, чем жил наш большой город. Но вместе с тем у каждого корре­спон­дента была своя тема­тика. Лев Ганичев и Даниил Руднев – воспи­танник Ленин­град­ского универ­си­тета, молодой, талант­ливый журна­лист – осве­щали опыт партийных орга­ни­заций, работу промыш­лен­ности, куль­турную жизнь, держали связь с пред­при­я­тиями “– писал Михай­лов­ский Н. Г. (дедушка Никиты и Сени Михай­лов­ского – писа­тель мари­нист) в книге „Штор­мовая пора “. „Забегая вперед, добавлю, что майор Лев Семе­нович Ганичев с честью прошел всю Великую Отече­ственную войну от первого до послед­него ее дня. Он был в Ленин­граде в самые крити­че­ские месяцы, а потом на фронте от Ладоги до Ильменя испытал на своих плечах все тяготы и невзгоды воен­ко­ров­ского труда в лесах и болотах Приволховья.

Военный отдел «Правды» на Волхов­ском фронте, вклю­чавшем шесть армий, имел только одного корре­спон­дента, и, чтобы в нужный момент быть в нужном месте, Ганичев пере­би­рался с одного боевого участка на другой, голо­совал на фрон­товых дорогах, таскал на себе в весеннюю и осеннюю распу­тицы тонущую в дорожной грязи редак­ци­онную «эмку».

В каче­стве воен­ного корре­спон­дента «Правды» Лев Ганичев участ­вовал в прорыве немец­кого кольца вокруг Ленин­града в январе 1943 года, а год спустя – в боях двух фронтов за полное осво­бож­дение его от блокады.

Отступая из Новго­рода, немцы взорвали тогда за собой мост через Волхов. В вечерних сумерках, подсве­чивая себе элек­три­че­ским фона­риком, Ганичев пере­брался по рухнувшим в воду мостовым стро­пилам в осво­бож­денный город, чтобы через несколько часов в ночном мраке вновь проде­лать тот же путь, но уже в обратном направ­лении. Ведь «жив ты или помер, главное, чтоб в номер мате­риал успел ты передать…».

Вернув­шись в Ленин­град, он возглавил нашу воен­ко­ров­скую группу и летом 1944 года, нахо­дясь в аван­гарде стре­ми­тельно насту­павших совет­ских войск на Карель­ском пере­шейке, был дважды ранен – в голову и в правую руку. Врачи хотели уложить его в госпи­таль, мы – его друзья – наста­и­вали на срочной эваку­ации в Ленин­град. Но Ганичев не захотел поки­нуть свой пост в часы, когда наши части вот-вот должны ворваться в Выборг и в редакции ждут его материал.

Еще долгое время ходил он с забин­то­ванной головой и с рукой на пере­вязи, продолжая нести вахту до водру­жения над Выборгом совет­ского крас­ного флага.

Военный совет Ленин­град­ского фронта наградил тогда Льва Гани­чева орденом Отече­ственной войны I степени. В адре­со­ванной ему теле­грамме, подпи­санной всеми членами редак­ци­онной коллегии «Правды», говорилось:

«В течение всего времени наступ­ления Красной Армии на Карель­ском пере­шейке коллектив прав­ди­стов с глубоким удовле­тво­ре­нием следил за вашей неустанной работой. Редакция гордится Вашим само­от­вер­женным выпол­не­нием долга воен­ного корре­спон­дента «Правды». Горячо желаем скорей­шего выздо­ров­ления. Сердечный привет Вам. Поздрав­ляем с победой!»

Удиви­тельно скромный, всегда спокойный, Лев Семе­нович поль­зо­вался особыми нашими симпа­тиями, и если проходил день без его звонка, Вишнев­ский начинал волно­ваться: «Узнайте, что слышно у Гани­чева?!» … И конечно, отмечая в своем «доте» 24-ю годов­щину Октября, мы не могли обой­тись без Льва Семеновича.

Мы были все под глубоким впечат­ле­нием обста­новки, в которой проходит этот большой рево­лю­ци­онный праздник, и решили напи­сать об этом в «Правду». Наш коллек­тивный очерк «Октябрь на Балтике», опуб­ли­ко­ванный 9 ноября, запе­чатлел дух времени и всю гамму чувств и настро­ений той далекой поры».

Среди рефе­рент­ного круга Гани­чевых – были сестры Кроль – Алек­сандра Ефимовна и Мария Ефимовна. Мария Ефимовна очаро­вала меня, она была в прошлом есте­ственно-науч­ницей, и все время пыхтела папи­росой и раскла­ды­вала пасьянсы. Я до сих пор раскла­дываю пасьянсы, которым она меня обучила. Ее сестра Алек­сандра Ефимовна – эрми­таж­ница специ­а­лист по западно-евро­пей­скому искус­ству конца 18 – начала 19 века, автор книги об англий­ском худож­нике Уильяме Хогарте и «Портрет герцо­гини де Бофор» Томаса Гейн­с­боро, в отличие от женственной мягкой Марии Ефимовны, была резкой и высо­ко­мерной дамой.

---