---

МЛАДШИЙ

«Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак».

Мари де Рабютен – Шанталь де Севинье (кому только не припи­сы­вали этот афоризм: Ницше и Сократу, Эрен­бургу и Киплингу, Б. Шоу и Черчиллю…)

«Все реша­ющие выборы, вроде, к примеру, выбора возлюб­ленной, суть эсте­ти­че­ские; опираясь в своём выборе на этику, мы можем отдать пред­по­чтение собаке».

Иосиф Брод­ский, доклад на Нобе­лев­ском юбилейном симпо­зиуме Швед­ской академии в декабре 1991 г.

Никому не пожелаю заво­дить собак: слишком короток срок, отпу­щенный им на земле, и горе по их смерти иной раз бывает горше, чем по смерти чело­века. Они, впрочем, в большей мере чело­веки, нежели иные из нас.

Для меня они всегда меньшие, всегда маленькие, не животные вовсе, а невы­рас­та­ющие дети, их и жалеешь, словно детей. Никогда никого не опла­ки­вавший вслух, со слезами, я, похо­ронив своего послед­него пса, потом месяца два кряду то и дело срывался в глухой плач (да и через два года при воспо­ми­нании сдер­жи­вался с трудом), а теперь, когда собственных остав­шихся лет стало во много раз меньше, чем прожитых, утешаюсь надеждою, что первым, кто встретит меня по ту сторону черты, будет мой Тибул. В такой мечте нет свято­тат­ства, а лишь нескромное упование на лучшую участь.

Вовсе не встревая в споры о наличии у собак души – бесплодные, оттого что и в чело­ве­че­скую верит не всякий, – я всё - таки посмею утвер­ждать, что часть моей души жила вместе с ним и с ним – отле­тела. Вот отчего это горе – горше.

Никому не пожелаю прожить свой век без собаки.

Тысячи раз гово­рено, что собака это и друг, и защитник, и безза­ветно любящее суще­ство, а я к этому добавлю, что ещё и собе­седник. Специ­а­листы – не скажу об учёных, но прак­тики, инструк­торы на дрес­си­ро­вочных площадках – в беседах со мной никогда не согла­ша­лись с этим взглядом; к таким, как я, они отно­сятся с лёгким презре­нием как к людям нику­дышным, напрасно портящим племенных животных, очело­ве­чивая их вместо того, чтобы приучить по-солдатски, не думая, выпол­нять команды. Но ведь и чело­века, вытравив куль­туру и подавив интел­лект, можно выму­штро­вать так, что он станет покорным, как робот или скот (опыты, увы, обще­из­вестны); каждый из нас всё же хочет для себя большего.

Кино­логи уже напи­сали и напишут ещё свои статьи и книги; уважая их труд, я всё ж оставлю за собою право на свежий взгляд профана – есте­ственное, так как и среди профес­си­о­налов не суще­ствует един­ства взглядов: каждому нужен верный кусок хлеба, и каждый пишет свою, ориги­нальную диссер­тацию; в точных науках дело обстоит лучше, но в иных описа­тельных – сколько учёных, столько и учений, среди которых всегда возможно сыскать удобное для себя. Примеров все мы знаем сколько угодно. На нашей памяти не раз выхо­дило так, что если один авто­ри­тетный муж убеди­тельно дока­зывал пользу для здоровья, скажем, регу­ляр­ного и доста­точ­ного питания, то скоро непре­менно нахо­дился его коллега, рату­ющий за голо­дание, причём убеди­тельных доводов в пользу своей теории и даже впечат­ля­ющей стати­стики её приме­нения каждый из них приводил предо­ста­точно. Иные скло­няли к обиль­ному питью какой-нибудь живой воды (которую сами изго­тав­ли­вали, наливая из – под водо­про­вод­ного крана, и потом прода­вали недё­шево), и тотчас объяв­ля­лись их оппо­ненты, реко­мен­ду­ющие не пить вообще и неве­домым образом зара­ба­ты­ва­ющие и на этом. Обыва­тели же, не имея возмож­ности быть в курсе всех направ­лений наук, следо­вали тем или другим лишь в зави­си­мости от того, чья книга неча­янно попала им в руки. В этом не было бы особой беды, когда бы время от времени на случайном выборе одной из тьмы парал­лельных линий не осно­вы­ва­лись целые госу­дар­ственные идео­логии. В Совет­ском Союзе, например, вышло так, что когда один из акаде­миков счёл всех животных управ­ля­е­мыми одними лишь инстинк­тами и рефлек­сами (расска­зы­вали, что в его лабо­ра­тории строго запре­ща­лось гово­рить: «Собака поду­мала»), власти нашли его теорию чрез­вы­чайно полезной для собственных нена­учных целей и, быст­ренько наложив запрет на прочие, проти­во­ре­чащие, распро­стра­нили её на людей.

Между тем сила слюно­от­де­ления, на изме­рении которой зижди­лись суждения уважа­е­мого акаде­мика, вполне могла зави­сеть, помимо рефлексов, ещё и от диеты, и от настро­ения, а то и от воспи­тания, как у людей. Как тут не вспом­нить Набо­кова, заме­тив­шего однажды: «Всегда удив­ляюсь тому, сколько слюны у простого народа». Эта цитата приво­дится здесь будто бы в шутку, но недаром же она вдруг пришла на ум. Вообще, только шутка по этому поводу и уместна в моём повест­во­вании, потому что не мне, чело­веку в есте­ственных науках несве­ду­щему, пере­чить мировым вели­чинам. По роду занятий мне пола­га­ется копаться лишь в чело­ве­че­ских душах – но не писать же тут о себе, владельце собаки, которая думала.

ДРУГИЕ

Никогда не знаю, что отве­чать на вопрос, сколько у меня было собак: это уж как считать. Полно­стью свои жизни прожили рядом со мною только две, а с осталь­ными прихо­ди­лось расста­ваться по самым разным причинам, суще­ственным лишь потому, что всё проис­хо­дило в отцов­ском доме, где я не имел права голоса. Роди­тели держали собак и до моего рождения, и я наслы­шался об этом легенд; не стану их пере­ска­зы­вать, а напишу о том, что видел сам.

Отсут­ствие собаки в моём младен­че­стве, видимо, случайно; впрочем, можно пред­по­ло­жить, что виною была мамина люби­мица – огромная белая сибир­ская кошка, суще­ство недоброе даже к людям (я называл её сторо­жевою): с собакой она бы не ужилась. Потом была война, и лишь когда мне испол­ни­лось уже лет один­на­дцать, в доме появи­лась немецкая овчарка Жермен – то ли сама военный трофей, то ли дочь трофея.

Следом за нею, с пере­ры­вами, у нас были доберман-пинчер Тагир, ротвейлер Чабби и ризен­шна­уцер Тибул.

Сегодня уже не восста­но­вить причин исчез­но­вения Жермен, да я и не посвящён был; во всяком случае, на то, чтобы они утра­тили силу, пона­до­би­лось изрядное время. Прошло несколько лет, прежде чем я, мечтавший, как и многие мои сверст­ники, о собаке, начал гото­вить почву. Возра­жения роди­телей были мини­мальны, сводясь к труд­но­стям уборки (и в самом деле, во время линьки шерсть нашей овчарки обна­ру­жи­ва­лась и в постели, и в супе, и в рояле), и я рекла­ми­ровал гиги­е­ничные корот­ко­шёрстные породы, пере­чень которых для Москвы тех лет умещался на одной строке: дог, доберман-пинчер и боксёр. Удобнее всего было разви­вать тему добер­мана, так как в соседнем подъ­езде держали элитную суку, и наглядное пособие было под рукой; я так и поступил – и выиграл.

Завод­чица (не та, не соседка), отдавая чудес­ного, кофей­ного цвета щенка, посо­ве­то­вала: «Если он будет плохо есть, а это случа­ется, дайте ему для начала шоко­ладную конфетку». Аппетит у него, однако, оказался отличным, и до конфет дело не дошло. Щенок скоро стал огромным (семь­десят два санти­метра в холке, предел стан­дарта) кобелём, красавцем, но обла­давшим одним досадным изъяном, который закрыл ему дорогу на выставки. Не ему одному: весь помёт забра­ко­вали на первой же выводке молодняка.

Мы выхо­дили на ринг в числе последних, и кто – то из судей сказал: «Хоть под конец попа­лись хорошие добер­маны». Тагиру вместе с его двумя братьями и сестрой пона­ста­вили пятёрок, и оста­ва­лось только прове­рить прикус; никто из щенков не давался, и один из судей махнул было рукой: «Да что там, отличные собаки», – но другой настоял на осмотре – и тут – то у всей компании обна­ру­жился дефект прикуса.

Это привело к тому, что Тагир не получил диплома об обра­зо­вании. На дрес­си­ро­вочной площадке он был отлич­ником: безуко­риз­ненно выполнял все команды, с азартом задер­живал «нару­ши­теля», а двух­мет­ровый барьер, который многие собаки не пере­пры­ги­вали, а пере­ле­зали, хватаясь лапами, пере­летал, не зацепив даже коготком. Его одно­класс­ники учились намного хуже, из – за чего на каждом занятии повто­ря­лись одни и те же задания, и Тагиру это в конце концов надоело. Он заба­стовал, вдруг пере­став выпол­нять какие бы то ни было упраж­нения, например, не брал даже игру­шечный барьерчик высотой всего мне по колено, – но стоило нам отпра­виться с площадки домой, как он с радо­стью пере­ма­хивал через любые препят­ствия, какие только я выбирал. Учёбу нам пришлось оста­вить – задолго до экза­менов; диплом он поэтому не получил, но коли выставки нам не светили, то и предъ­яв­лять его было бы негде.

Тагиру я обязан жизнью.

Это произошло на даче. Я только что сдал весеннюю сессию в инсти­туте и так устал, что однажды неча­янно уснул после обеда, хотя обык­но­венно дневной сон был для меня немыслим (гово­рили, что я пере­стал спать днём в двух­летнем возрасте); на кухне же остался гореть газ. Не могу понять, почему он вдруг погас: в доме были закрыты все окна и двери, и никакой сквозняк не мог бы возник­нуть сам собою. Скорее всего, я просто плохо закрыл кран. Разу­ме­ется, я во сне не слышал ника­кого запаха и успел вдоволь нады­шаться газом, пока Тагир не растолкал меня. Разлепив глаза, я увидел перед собою собачью морду и опять куда-то прова­лился, но полно­стью сознание всё же не потерял, так как успел привстать и разбить головой окно. Это меня спасло. Когда через пять часов прие­хали из города роди­тели, я лежал с рассе­чённой кожей на лбу, на земле под окном валя­лись окро­вав­ленные осколки стекла, а вся моя одежда была в блестящих полосах – следах соба­чьего языка: Тагир долго обли­зывал меня, стараясь разбудить.

Он был отличным другом и хорошим сторожем, защит­ником, иногда и пере­бар­щивая: одно время, например, не позволял никому здоро­ваться со мной за руку и только повзрослев понял, что руко­по­жатие – жест дружественный.

На даче он не доставлял хлопот, хотя дере­вен­ские обхо­дили наш угол посёлка стороной: «Там сума­сшедшая собака». Дачи не были разго­ро­жены между собою, но эта «сума­сшедшая» точно знала поло­вину рассто­яния между ними: Тагир будто бы не обращал внимания на проис­хо­дящее за этой чертою, однако соседи не смели пере­сту­пить её – пёс оста­нав­ливал их и держал на месте до тех пор, пока кто-нибудь из нас не приходил на помощь; себе он, однако, позволял забе­гать к ним едва ли не в дом – и там сразу стано­вился вполне милой домашней собачкой, ласкался и позволял всякие фами­льяр­ности. Если же с нашего крыльца он видел, как на их участок заходят чужие люди, то срывался с места и, добежав точно до границы, устра­ивал насто­ящий скандал.

Этот пёс прожил у нас один­на­дцать лет, а умер всего лишь от чумки: прививок тогда не делали. Его, быть может и спасли б, если бы сразу поста­вили правильный диагноз. Но у него опре­де­ляли то мифи­че­скую опухоль, то – камни в мочевом пузыре, пока очередной врач не закричал, едва я открыл дверь каби­нета: «Куда вы? С чумной собакой!»

Он назначил лечение в стаци­о­наре, но было уже поздно.

Теперь – то я знаю, что чумку можно было бы распо­знать с одного взгляда. У следу­ющей своей собаки я и распо­знал – вовремя.

Очень тяжело пере­живая смерть Тагира, моя мать зарек­лась впредь заво­дить собак. Зарока, однако, хватило нена­долго: через несколько лет мы купили ротвейлера.

Этот пёс, Чабби, подвигов не совершал, да и прожил у нас всего лишь года три.

Породу я на сей раз выбрал наугад (увидел в чужих руках собаку – и захотел такую же): порас­спро­сить о её свой­ствах было не у кого: ротвей­леры были новинкою для Москвы, экзем­пляры можно было пере­счи­тать буквально по пальцам, и на улице они мне попа­лись всего два или три раза. Я не упускал случая пого­во­рить с хозя­е­вами – и каждый их них жало­вался на свире­пость своего питомца (одна владе­лица молодой сучки едва ли не с радо­стью выпа­лила набо­левшее: «Сущая ведьма! Сущая ведьма!»), но это меня не оста­но­вило – пожалуй, наоборот: по моло­дости я считал, что собака должна прежде всего быть сторожем и защитником.

Найти част­ного завод­чика не удалось, и щенка взяли в военном питомнике.

Щенок оказался неесте­ственно молча­ливым. Он вообще никогда не лаял, а угрозу выражал рыча­нием, раска­ти­стым, как у льва – не вальяж­ного госпо­дина с заставки фильмов Metro Goldwin Meyer, а зверя из зооло­ги­че­ских стра­шилок. Видимо, он никого и ничего не боялся, и много позже мне сказали, что подобных (да ещё взятых из питом­ника) собак никак нельзя держать в квар­тирах, и я склонен был согла­ситься; пона­чалу же я думал так: «Вырастил Тагира, выращу и этого».

Другой проявив­шейся чертой Чабби оказа­лась его жадность – след­ствие, быть может, «детдо­мов­ского» несы­того суще­ство­вания. Напрасно было думать, что с нею можно легко спра­виться, закормив щенка – не тут – то было. Посчитав, что если он разочек как следует переест, то потом больше не захочет лишнего, я однажды попро­бовал: едва он съел свою обычную порцию, я снова наполнил его миску – он одолел и её, и третью и не прочь был подчи­стить четвёртую. Как и у всех малышей (а ему было от роду всего два месяца), видно было, как по мере еды увели­чи­ва­ется его животик – так раздулся, что уже третью миску Чаб не мог есть стоя и сел; четвёртую он, пожалуй, ел бы лёжа, если бы опыт не прервали, всерьёз опасаясь за его жизнь.

Эта жадность оста­лась у него навсегда, и я считаю – спасла его, когда он заболел чумкой. Чаб совер­шенно не мог глотать и умер бы от голода, но я резал сырое мясо тончай­шими ленточ­ками или буквально разнимал на волокна, и отка­заться от такого лаком­ства он был не в состо­янии: хоть несколько граммов в час, но осиливал; он ел – и выка­раб­кался из болезни. И вот при своей нена­сыт­ности он никогда ничего не подбирал на улице. Зато доберман Тагир, с его аристо­кра­ти­че­скими капри­зами, с его разбор­чи­во­стью в домашней еде, оказался насто­ящим помо­еч­ником: хватал всё, что валя­лось на земле, я не успевал усле­дить. Срав­нивая этих двух собак, трудно найти тут хотя бы какую-нибудь логику.

Тагир признавал хозя­ином одного меня, хотя я никогда не кормил его (это делала моя мать), а только выгу­ливал, играл с ним, дрес­си­ровал. Мама, например, не смела его ни ругать, ни нака­зы­вать, оставляя это мне, и он, набе­до­курив, к моему приходу скры­вался под рояль в ожидании нотации. Для Чабби, как со временем стало ясно, хозяина не было вообще. Распре­де­ление обязан­но­стей в семье оста­лось прежним, но пёс был благо­склонен только к той, что его кормила, мне – подчи­нялся, хотя и не безого­во­рочно, моих же отца и сестру вовсе не жаловал и, например, на кухню, то есть – к еде, пропускал не всегда; кори­дорчик туда был узкий, собаке, чтобы пере­крыть его от стены до стены, прихо­ди­лось лежать там чуть наис­косок – и упаси Бог было поднять ногу, чтобы пере­шаг­нуть через него. Сестра, в конце концов, именно таким образом и постра­дала и в течение месяца, пока не зажила проку­шенная нога, не выхо­дила из дому. Однажды Чабби набро­сился и на отца – в передней, уж не помню, из – за чего. К счастью, это было зимой, отец только что при шёл с мороза и не успел снять дублёнку – она его и защитила.

С ротвей­лером я прожил всего пару лет, а потом, когда пере­се­лился в отдельную квар­тиру, вышло так, что пёс остался – на старой: я зажил одиноко, работа же моя требо­вала частых и длительных разъ­ездов по стране, что исклю­чало даже мысль о том, чтобы держать в доме хотя бы какое-нибудь животное. Но и в редкие москов­ские месяцы я не брал пса к себе, оттого что не мог бы его кормить: о сухой соба­чьей еде тогда не слыхали, а специ­ально гото­вить было прак­ти­чески невоз­можно из-за отсут­ствия холо­диль­ника: чтобы купить эту вещь, нужно было простоять в очереди года три, а то и все пять; я запи­сался, конечно… Сам я обхо­дился утром яичницей, а вечером – купленной по дороге котлетой, для собаки же нужно было бы хранить где-нибудь в холоде и мясо, и похлёбку.

Итак, Чаб остался у моих роди­телей – и они с ним не спра­ви­лись… Ризен­шна­уцер Тибул появился, когда я уже был женат и пере­ехал в квар­тиру попро­сторнее, где хватило места и для собаки. У нас соста­ви­лось дружное семей­ство из четырёх душ: я с женой, сын Митя и Тибул – о двух последних мы гово­рили: наш старший и наш млад­шенький. Эта семья оказа­лась очень госте­при­имной, и у нас время от времени гостили посто­ронние собаки – брошенные или поте­ряв­шиеся; Анна, моя жена, подби­рала их и потом скоро пристра­и­вала в хорошие руки. Тибул, хотя и бывал недо­волен такими гостями, не обижал их, как вообще никогда не мог обидеть меньших; однако и фами­льяр­но­стей от них не терпел. Даже своей родной полу­то­ра­ме­сячной дочке, которую мы пере­дер­жи­вали несколько дней, он позволил спать не ближе, чем в метре от себя.

К взаи­мо­от­но­ше­ниям больших и маленьких я ещё вернусь, а пока всё же расскажу о харак­терном пове­дении одного из наших приё­мышей, тибет­ского терьера. В доме не нашлось малень­кого ошей­ника (тибулов годился бы ему разве что на ремень вместе с порту­пеей), и мы не знали, как вывести пёсика погу­лять; в конце концов пришлось согла­ситься с тем, что, единожды поте­ряв­шись, он не решится далеко отойти от нового хозяина, и значит, можно риск­нуть вывести его без поводка;

в крайнем случае мне помог бы Тибул. К моему удив­лению, никакой помощи не потре­бо­ва­лось: малыш, сразу поняв, чьи в лесу шишки, слушался стар­шего беспре­ко­словно. Эти две собаки бегали по двору, как само­лёты – истре­би­тели в паре, ведущий и ведомый: один впереди, второй – чуть сзади и сбоку, строго на одном, неве­домо как выбранном рассто­янии, не изменяя его даже на виражах. По пути им попа­лась стайка из четырёх или пяти дворняг с чужой терри­тории; Тибул обычно, едва увидев, загонял тех за забор – погнал и сейчас, но от него не отстал и терьерчик: оста­ваясь в боевом строю, с лаем помчался на стаю, в которой каждая из собак была по меньшей мере вдвое крупнее него. Добежав до границы владений, мои псы мгно­венно успо­ко­и­лись, зато чужие подняли по другую сторону ограды запоз­далый много­го­лосый лай: если развить военно – воздушное срав­нение, там устроили разбор полётов.

Последней из тех, кого мы приютили, оказа­лась большая чёрная собака – ни разу до того не стри­женная, так что нельзя было понять, кто это – ризен­шна­уцер или чёрный терьер. Анна подстригла её, как привыкла – с чёлкой, с «юбкой», – и вышел ризен.

Это было почти сразу после смерти Тибула, всего через пару месяцев. В том, чтобы заво­дить новую собаку после утраты своей, близкой тебе, есть силь­нейший привкус – нет, вкус – преда­тель­ства. Обычно это слово не произ­носят вслух, а только приду­мы­вают против такого прибав­ления семей­ства вполне разумные доводы, начиная от опасения не полю­бить новую собаку так, как прежнюю, из-за неиз­беж­ности их срав­нения (понятно, в чью пользу), и кончая напо­ми­на­нием о корот­кости соба­чьего века – о том, что, потеряв одного такого вечного ребёнка, через немного лет поте­ряешь и второго.

Только ведь и жить без собаки – нельзя.

У нас с Анной выбора не было: мы уезжали в Германию, точно зная, что какое-то время проведём там в обще­житии, а то и в лагере (о котором слышали теперь много раз и беспо­ко­и­лись – впрочем, заранее смиряясь, – не в палатках ли?), и что с собакой туда не примут. Несмотря на это, мы соби­ра­лись ехать только вчет­вером, с Тибулом – он был родной, член семьи, которую нельзя разби­вать, и мы наде­я­лись, что как-нибудь да устро­имся: рассу­дили, что безвы­ходных поло­жений не бывает, а бывают только труд­ности, и что не отправят же нас обратно. Если бы взять Тибула с собою было реши­тельно нельзя, мы б оста­лись в России. Но теперь речь шла о чужой собаке, и брать её с собой каза­лось безумием.

И всё же дело обстояло не так просто. Было похоже, что это Бог послал мне другую собаку – чтобы я не горевал по Тибулу. Или чтобы испы­тать меня. Слишком уж всё совпало, и я до сих пор не уверен, что поступил правильно.

Этого шести – или семи­ме­сяч­ного щенка нашли поздним вечером – он был привязан на трол­лей­бусной оста­новке на немно­го­людном в этот час Куту­зов­ском проспекте. Кому не нужно, тот и прошёл мимо, не обратив внимания, а одна женщина, которая уже до того подо­брала и держала несколько (да что там – полтора десятка!) таких брошенных животных, разгля­дела этого издали, на ходу; оста­но­вила машину и, конечно, увезла его в свою псарню, в подмос­ковный военный городок, где служил её муж. Город­скую квар­тиру эти люди сдавали, а на выру­ченные деньги кормили собак. Конечно, где едят пятна­дцать, там не обидят и шест­на­дца­того, но как раз этот шест­на­дцатый мог не ужиться в чужой сложив­шейся компании из – за свой­ствен­ного ризен­шна­у­церам стрем­ления к лидер­ству и наве­дению порядка в соба­чьих обще­ствах. Едва войдя в дом, эта женщина села за телефон. Скоро выйдя на нас, она сочи­нила неловкую сказку о неких люби­телях, наме­ренных прие­хать именно за этим щенком из Одессы. Что ж, время до отъезда в Германию у нас ещё оста­ва­лось, и мы взяли пса, однако никаких одес­ситов в природе не нашлось, и Анне пришлось пристра­и­вать собаку самой; заняло это недели три, если не больше.

Щенок был в страшном виде: умирал то ли от голода, то ли от отча­яния и уста­лости. Наши с ним первые прогулки были предельно корот­кими, да и на те ему едва хватало сил: возвра­щаясь домой, он с трудом добредал до лифта и там уже не мог ни стоять, ни даже спокойно сесть, а самым насто­ящим образом беспо­ря­дочно рушился на пол; на лест­ничную площадку его потом прихо­ди­лось просто вытас­ки­вать волоком. Держаться на ногах он стал только дня через два – три, но и тогда на прогулках ни о каких поводках можно было не думать: безумно боясь поте­ряться, он не отходил ни на шаг. Лишь однажды, прожив у нас пару недель и уже окрепнув, он заиг­рался с моло­денькой овча­рочкой. Сломя голову он носился за ней по двору – и вдруг, спохва­тив­шись, что потерял меня из виду, застыл как вкопанный (я чуть ли не готов был пору­читься, что слышал визг тормозов). Такого, как у него, выра­жения пани­че­ского страха я у собак ещё не видел. Я окликнул его – очень тихо, впол­го­лоса, – и пёс кубарем полетел ко мне через кусты и клумбы, позабыв обо всех овчарках на свете.

Новых хозяев ему подыс­ки­вали по теле­фону, и звонков было довольно много. Угадав, что речь идёт о нём, щенок подходил поближе, вслу­ши­вался, в нужных местах словно просил: «Не отдавай меня», – и успо­ка­и­вался только убедив­шись, что мы не строим в отно­шении него каверзных планов. Правда, повесив трубку, Анна снова пере­ска­зы­вала ему содер­жание разго­вора, а я объяснял, что он больше никогда не оста­нется один, что у него будут и дом, и хозяин, – и он внимал. Можно поду­мать, что я фанта­зирую, сума­сшедший собачей, но ведь и в каких-то специ­альных текстах я нашёл, что ризены усва­и­вают до двухсот отдельных слов (не команд!); в контексте они, видимо, пони­мают гораздо больше.

В конце концов нашему приё­мышу доста­лась отличная семья: довольно молодая пара с двумя маль­чи­ками – десяти и двена­дцати лет. У них не так давно поте­рялся трёх­го­до­валый чёрный терьер, и они снова хотели такого же. Люди они были небо­гатые, но такие если и заводят собак, то не по минутной прихоти, а из любви к ним, и мы были уверены, что нашему псу у них будет весело и сытно. Он в свою очередь нисколько не обиделся на нас за то, что мы не оста­вили его у себя – подей­ство­вала психо­ло­ги­че­ская обра­ботка, – и, когда мы через несколько месяцев прие­хали, уже из Германии, его прове­дать, собрал целую толпу зрителей, обни­маясь и целуясь со мной в вести­бюле метро («Он, его, ему…» – я здесь до сих пор никак не называл эту собаку, с трудом обхо­дясь место­име­ниями, оттого что мы и в самом деле нарочно не дали ей имени, оставив это удоволь­ствие буду­щему владельцу. Тот назвал: Рэм, как и своего пропав­шего «черныша»).

Потом, приезжая в Москву, Анна несколько лет подряд наве­щала Рэма – и, заодно, стригла. Под ризеншнауцера.

ВОСПИТАНИЕ

Счита­лось, что мы завели собаку – для сына. Во всяком случае, я восполь­зо­вался этой удобной версией.

В последние перед женитьбой годы я из – за своих долгих коман­ди­ровок не мог держать собак, да и потом, с маленьким ребёнком, тоже было не до животных. Я, правда, не раз осто­рожно заводил будто бы отвле­чённые разго­воры о том, что дети должны расти в компании со зверьми – с соба­ками, пред­по­чти­тельно; они хотя и не встре­чали возра­жений, но успеха не имели. Нашему сыну, тем не менее, было одиноко. У него не заве­лось прия­телей ни в подъ­езде, ни во всём дворе: два – три парнишки, момен­тально почуяв, что он не их поля ягода, зади­ра­лись и обижали, а ровес­ников иного пошиба что-то не нашлось под рукою. Ему подошли бы ребята и немного помладше, он даже, наверно, таких пред­почёл бы – но не было и этих. Гулять в одиночку Митя поэтому не выходил, наша небольшая семья была пере­гру­жена взрос­лыми забо­тами, и он, скучая, всё просил у матери братика, потом, сбавляя цену – сест­рёнку, а когда понял, что ему отка­зы­вают и в этом, вскричал: «Ну хотя бы собаку – то можно завести?» Быст­рого отказа от Анны не после­до­вало, и тогда, используя момент, я и сам начал осто­рожно разви­вать эту тему: то как бы случайно обращал на улице её внимание на особенно симпа­тич­ного пёсика, то, подведя речь, начинал рассуж­дать о породах – о породах крупных собак, с какими, считал, только и можно водить насто­ящую дружбу. Сам я мечтал о ризен­шна­у­цере, но Анна, даже и в будто бы отвле­чённых разго­ворах, приво­дила есте­ственный довод: ну где в квар­тире держать боль­шого зверя? Мы тогда ещё не пони­мали, что как раз для маленьких и, значит, очень подвижных собачек места в доме требу­ется значи­тельно больше, нежели для спокойных гигантов, и я отвечал только пред­ло­же­нием компро­мисса: мол, известны шнау­церы и, так сказать, мало­га­ба­ритные – миттели (миттельш­на­у­церы, конечно, да ведь в России очень принято сокра­щать неудобные в речи слова: позже, в Германии, мне пришлось столк­нуться с обратным – проди­раться через громоздкие слово­об­ра­зо­вания, не смея сокра­тить их хотя бы напо­ло­вину; когда я говорил «ризен», то немцы, в том числе и хозяева этих самых ризенов, меня не пони­мали – да что там, в этой стране если и чело­ве­че­ское дитя назы­вали долгим именем – допу­стим, Мария – Элизабет, – оно от младен­че­ства, даже в устах матери, и до конца своих дней, во все жизненные моменты так и пребы­вало Марией – Элизабет, безо всяких сокра­щений, без каких-нибудь там Лиз, Маш и просто Марий). Итак, я время от времени произ­носил что-нибудь о миттелях – о которых, честно говоря, толком почти ничего не знал и которых пока и не встречал в городе, – считая их удобным компро­миссом: это была, с одной стороны, компактная, с другой – всё – таки служебная, собака. Посте­пенно тема шнау­церов стала привычной – вот и в речи жены начали попа­даться те же слова…

Я не торопил события, но однажды мы с Анной, подходя к дому, увидели на поляне перед церковью нечто интересное.

Здесь необ­хо­димо отвлечься на описание места действия.

Наш дом стоял на проспекте Мира напротив обелиска в честь поко­ри­телей космоса и станции метро ВДНХ. Постро­енный покоем, он не имел близких соседей: с одного его бока лежала не обре­ме­нённая застройкой площадь, по другого – Церковная горка, пред­став­ля­ющая собою рощу на просторном склоне, спус­ка­ю­щемся от церкви Тихвин­ской Бого­ма­тери к проспекту, и только с третьей, открытой стороны, вольно и щедро разбро­санные, разме­сти­лись три или четыре жилые девя­ти­этажные башни. Примерно на сере­дине горки, на месте снесённых лет трид­цать лет назад убогих бараков, лежала свободная от кустов и дере­вьев поляна – вот здесь и выгу­ли­вали собак жители ближайших квар­талов, вот здесь я и увидел издали, со своего двора, нечто инте­ресное и спросил жену:

– Посмотри, не миттель ли?

Мы пошли посмот­реть, и оказа­лось, что я из – за рассто­яния неверно оценил размеры: по мере прибли­жения собака стала увели­чи­ваться, пока не оказа­лась акку­рат­ненькой самкой ризен­шна­у­цера. Мы разго­во­ри­лись с хозяйкой, наслу­ша­лись её востор­женных рассказов о породе, и хотя я не думал захо­дить дальше самых общих вопросов, Анна всё же пове­дала о наших неопре­де­лённых планах, неожи­данно услышав в ответ:

– Терри как раз недавно ощени­лась. Захо­дите, полюбуйтесь.

Мы восполь­зо­ва­лись пригла­ше­нием в тот же вечер, но если я соби­рался для начала только посмот­реть щенков, то жена, коли уж пошла, то – приоб­ре­тать. Там, на месте, хотя мы и поме­ня­лись ролями и это не Анна, а я говорил, что надо бы спокойно обсу­дить столь важное дело дома, к ночи мы уже стали владель­цами крепень­кого кобелька.

На первый взгляд все щенки помёта были одина­ковы, все – привет­ливы, лиза­лись, и только один даже не поры­вался лизнуть; эта серьёз­ность мне и понравилась.

Назвать его оказа­лось непросто. Клички этих щенков должны были начи­наться на «т», как у матери, и как раз на эту букву нашлось удиви­тельно мало имён, да и те уже разо­брали братья и сёстры: тут были и Тибальд, и Тойфель, и… Мы же приду­мали – Тибул (причём имели в виду не Тибула – кана­то­ходца, а римля­нина Тибулла из сословия «всад­ников», но я осте­рёгся непре­менной пута­ницы со вторым «л» в прото­колах, паспортах, грамотах… Между тем ему подошло бы именно римское напи­сание: его отца звали Цезарь).

Мы и прилюдно разде­ляли наших детей так: «стар­шенький» (Митя) и «млад­шенький» (Тибул); разница в возрасте у них была – трина­дцать лет. Никто из них не возражал, и всё же меньший не считал Митю взрослым, а скорее всего – таким же, как он сам, щенком, това­рищем для игр. Всякая собака сама выби­рает себе хозяина в семье. Наш Тибул опре­де­лялся с этим непо­мерно долго, года полтора, а выбрал в конце концов – меня. Узнали мы об этом, когда Мите пришлось уехать из дома почти на два месяца – соби­рать, кажется, черешню где – то под Днепро­пет­ров­ском. Тиба явно скучал по «стар­шень­кому», но когда мы втроём – Аня, Митя и я – прие­хали с вокзала, он, едва откры­лась дверь, будто бы и не заметив Митю, бросился ласкаться – ко мне.

Но это было – в своей семье, в других же случаях, с посто­рон­ними, он отдавал пред­по­чтение младшим, а к маленьким детям не просто тянулся, чтобы поиг­рать с ними, но и, бывало, засту­пался за них перед взрос­лыми: ругать их при нём было нельзя. Впрочем, как раз с играми у него пона­чалу выхо­дило не всё и не так. Малыши из нашего двора, завидев большую собаку (а ведь большая игрушка всегда инте­реснее маленькой), с криками бежали навстречу – потро­гать, потор­мо­шить – и Тибул, тоже радуясь встрече, выражал это по – своему: лез обни­маться, кладя лапы на плечи – и повергал своих дружков наземь; тут начи­на­лись крики уже другого сорта. Такие эпизоды, однако, не успели рассо­рить их: пёс скоро сооб­разил, в чём дело, и стал осто­рожен; дети же в свою очередь сооб­ра­зили, что с ним можно делать что угодно – и трепать, и застав­лять катать на санках…

С чужими же детьми, на чужих улицах, случа­лись неожи­данные сценки. Однажды, когда Тиб сидел, ожидая Митю, у мага­зина, незна­комый ребё­ночек бесстрашно завладел его мордой, то ли пытаясь откру­тить ухо, то ли совершая ещё какой – то акт ванда­лизма. Молодая мама, спохва­тив­шись, броси­лась к месту проис­ше­ствия с ахами, коман­дами и бранью – и Тибул не подпу­стил её к ребёнку, защитил того от агрессии. В другом случае ребёнок издали зако­вылял к Тибулу с протя­ну­тыми ручон­ками – пооб­щаться – и пёс, чтобы тому, крохот­ному, было удобнее, лёг перед ним.

Это так и оста­лось у него на всю жизнь – со слабыми (никто ведь не умеет утешить расстро­ен­ного или боль­ного лучше, чем это делают собаки), с мень­шими, млад­шими. Теперь уже не вспом­нить, как рано это прояви­лось – только у матё­рого пса или уже у щенка; границу тут провести трудно, а детство своих детей, как известно, проле­тает незаметно.

Закрывая тему, расскажу один забавный случай. Как – то у нас гостили пару суток незна­комые люди: роди­тели с грудным младенцем. В первый день глава семьи ушёл по делам, а молодая мама, оставив дитё лежащим в комнате поперёк дивана, хлопо­тала на кухне. Малыш вдруг распла­кался, а она то ли не услы­шала, то ли не могла сразу подойти, только Тибул поспешил навести порядок: захватил зубами то, во что был завёрнут груд­ничок – простынку или одеяло? – и собрался нести на кухню (прямо-таки разыграв сценку из извест­ного муль­тика); мать пере­хва­тила свой свёрток, когда пёс уже поднял его с дивана.

Сам Тиба оказался лёгким ребёнком: не проказ­ничал, не ел хозяй­скую обувь, не портил мебель (но любил рвать в клочья пустые поли­эти­ле­новые пакеты, против чего мы особенно не возра­жали), вовремя усвоил правила гигиены, и я помню только один его проступок – «прочтение» очень нужной мне книги – Бахтина. Томик этот был сработан ещё по всем старым правилам: в твёрдом леде­ри­новом пере­плёте и, наверно, на насто­ящем столярном клее – который и привлёк…

Просве­ще­нием (нет, не дрес­си­ровкой) щенка я занялся с первого же дня – сам того не сознавая: мне просто нрави­лось много разго­ва­ри­вать с ним (а ему – слушать); на прогулках я вообще не умолкал, расска­зывая, куда и зачем мы идём, объясняя, почему обходим стоящую машину с той, а не с этой стороны, почему не шлёпаем по лужам и так далее, и так далее. Но мне и в голову не прихо­дило, что попутно можно было бы и поучить его неко­торым обяза­тельным вещам – не прихо­дило, потому что суще­ство­вали какие – то будто бы научно обос­но­ванные сроки начала дрес­си­ровки: в учебные группы запи­сы­вали лишь подросших, годо­валых собак, а моего добер­мана, например, в своё время и подавно допу­стили лишь в четыр­на­дцать месяцев: доберман – пинчеры счита­лись слишком нервной породой. Боюсь, что это была порочная уста­новка, спра­вед­ливая разве что для прохож­дения школы защитно – кара­ульной службы, – ведь на дрес­си­ро­вочные площадки у нас приво­дили собак с уже сложив­ши­мися взгля­дами и характером.

Позже, в 90 – х годах, меня пора­зили собаки в Германии, дисци­пли­ни­ро­ванные едва ли не более, нежели сами немцы. Они без поводка ходили рядом с хозя­ином как прикле­енные (что у нас в России дава­лось только с большим трудом) и ни одна на моих глазах не посмела перейти улицу, не услышав на то команды, а сади­лась у кромки тротуара и ждала. Видеть это было инте­ресно и странно, и прошло несколько лет, прежде чем я узнал нехитрый секрет послу­шания: щенков начи­нали обучать основным премуд­ро­стям, в том числе и правилам улич­ного движения, едва ли не с первых дней жизни. Тогда и я вспомнил один неча­янный урок, препо­данный Тибулу и усво­енный момен­тально, крепко и на всю жизнь.

Пожалуй, первое, к чему начи­нают приучать собак у нас, – это к чисто­плот­ности. Методы – и резуль­таты – здесь известны самые разные, но есть и общие моменты – например, собака не станет пачкать там, где спит. Так вот, я всегда удив­лялся акку­рат­ности Тибула – врож­дённой, как я думал: никогда на прогулке он не пытался (больше того – его невоз­можно было бы прину­дить) спра­вить большую нужду на асфальте: ему непре­менно бывал нужен хотя бы клочок живой земли, травы, хотя бы засохший куст. Помню, я наму­чился, когда в нашей квар­тире покры­вали лаком полы и нам пришлось трое суток ноче­вать в центре Москвы, в каменном мешке Нового Арбата: на первой прогулке Тибул никак не мог найти себе местечка, пока мы, уйдя за кило­метр, не нашли какой – то кустик. Потом уже я придумал водить его чуть поближе, всего лишь за два квар­тала, на плохо огоро­женную стройку.

Нужно было прожить двена­дцать лет в Германии, без собаки, чтобы вспом­нить всё объяс­нивший эпизод.

Тибулу было месяца три, и он только ещё начинал проситься на двор. Мы шли с ним в глубине квар­тала, где простран­ство между редко стоя­щими девя­ти­этаж­ными башнями было расчер­чено по газону узкими асфаль­то­выми дорож­ками. И вот прямо на одной из этих дорожек срочно пона­до­би­лось усесться моему щенку. Запре­тить ему словами уже не полу­ча­лось, и я просто оттащил его за ошейник на травку: пёсик так и отъехал в сидячей позе. Я не поругал его, а только разъ­яснил ему свои действия (что тут вот нельзя, а там – пожа­луйста) и, забыв об этом на два десятка лет, всё изум­лялся тому, как разумно Тиба выби­рает места для своих дел. И только глядя на герман­ских собак – и то совсем не сразу, – я понял, что он просто отлично выучил един­ственный урок.

Только ученье ученьем, а Тиба и сам понимал, что к чему, иногда, на чело­ве­че­ский взгляд, и выходя за рамки. Когда мы впервые прие­хали с ним на дачу, он с любо­пыт­ством и с видимым удоволь­ствием обнюхал весь дом (и поднял тревогу, зайдя в отдельно, на углу участка, стоящую кухню и обна­ружив, что там, искря, вот – вот заго­рится транс­фор­матор, через который только что вклю­чили холо­дильник). Чуть позже, когда он в какой – то момент попро­сился на двор, я просто отворил дверь дома: иди, гуляй. Не тут – то было: он ни за что не захотел осквер­нить садовый участок, ведь всё, обне­сённое забором, было нашей терри­то­рией, для прогулок же следо­вало выйти на – ничью.

Как мы ни угова­ри­вали пса, он твёрдо стоял на своём, и мне пришлось взять его на поводок и повести за ворота.

Собаку мы завели всё – таки для сына, причём заранее было огово­рено, что зани­маться с нею – выгу­ли­вать, кормить и водить в школу будет он. Как и следо­вало ожидать, первый пункт согла­шения выпол­нялся нере­гу­лярно, второй был отменён, а третий, деться некуда, пришлось выпол­нять, но из этого ничего не вышло, оттого что пёс не понимал, почему надо слушаться того, кто в семье явно не коман­довал. В итоге экза­мены за первый курс («Общая подго­товка») он не сдал, и потом проходил эту науку повторно – уже со мной. Спра­вед­ли­вости ради надо сказать, что наша юная парочка кое в чём всё – таки преуспела – например, заме­ча­тельно освоила работу на спор­тивных снарядах: хождение по бревну, прыжки через барьер. Не знаю, как собаке, но «стар­шень­кому» это далось трудно: бывший до того довольно пухлым маль­чиком, Митя за первый Тибулов курс потерял в весе семь кило­граммов: как только пёс не удер­жи­вался на бревне, инструктор коман­довал: «Поставьте собаку на снаряд!» – и Митя поднимал на руках и ставил на бревно Тибула, весив­шего не меньше, чем он сам. Потом на этом пострадал и я. Мой второ­годник уже не мог спокойно пройти мимо бревна – непре­менно должен был вско­чить на него и пробе­жаться, – и я всегда давал ему порез­виться после занятий: по дороге домой мы прохо­дили как раз мимо снарядов. Однажды перед первым свободным бревном я только ещё повёл рукою, чтобы послать Тибула, как тот уже помчался. Я не успел размо­тать или хотя бы сбро­сить поводок, висевший на другой, правой руке, и Тибул, дёрнув, сломал мне четвёртый палец (он так и не узнал об этом, иначе пере­жи­ва­ниям не было бы конца).

У меня уже имелся опыт обра­щения к врачам по таким поводам: однажды мне при сильном вывихе ноги диагно­сти­ро­вали перелом и так поста­вили гипс, что начала слезать кожа, а в другой раз, когда я сломал плюс­невую кость, опре­де­лили сначала рожи­стое воспа­ление, потом – артрит и пока их лечили, кость срос­лась не лучшим образом… Так что на третий раз я не стал риско­вать, а предо­ставил орга­низму выпу­ты­ваться как знает. Он – знал, и палец быстро сросся: сначала – чуть криво­вато, став как бы на четверть согнутым, а потом и вовсе выпря­мив­шись настолько, что я стал нажи­мать им на клавиши рояля или пишущей машинки не хуже, чем остальными.

Так вот, на экза­менах труд­но­стей со снаря­дами не возникло. Тибул сдал и всё остальное, и только в один момент заставил меня поволноваться.

Нужно было выпол­нить упраж­нение на выборку пред­мета: из четырёх одина­ковых дере­вянных цилин­дриков взять тот, до кото­рого минутой раньше дотро­нулся инструктор. Я, разбросав эти дере­вяшки по площадке, послал Тибула на поиск – и тот вдруг сорвался: в нескольких шагах от нас торчал какой – то столбик, и на нём только что, на наших глазах, «отме­тился» неиз­вестно откуда взяв­шийся совсем молодой кобелёк; Тибул, поведя носом, опро­метью, не слушая моих окриков, бросился ставить свою метку поверх. Я решил, что упраж­нение прова­лено, однако мой пёс, сделав своё дело, спокойно вернулся от стол­бика на место и уверенно схватил нужный предмет. Я посмотрел на судей – они улыба­лись, а один из них, махнув рукой, проворчал что-то о том кобельке: мол, что с щенка взять, простим его. Тибул заслужил высшей отметки.

Потом я не раз замечал, что Тибул, прекрасно зная, что и где от него требу­ется, чётно разли­чает урок и игру. С остер­ве­не­нием изорвав на пред­по­ла­га­емом бандите ватный халат, он вполне мог после занятий подойти к тому ласкаться. Думаю, что на первых порах выпол­нение упраж­нений на задер­жание требо­вало от него немалых душевных усилий: мне всегда каза­лось, что основной его заботою, чем бы не дове­лось заняться, было не причи­нить чело­веку вреда. Во всяком случае, пёс всегда был предельно тактичен. Усту­пить место, дорогу – это он проде­лывал авто­ма­ти­чески, не заду­мы­ваясь, потому что уступал – не из робости, а напротив – оттого что был сильнее других, мог себе позво­лить усту­пать не только нам, старшим, но и среди собак – самкам, слабым и малышам. Очевидно, этою его чертою объяс­ня­ется и то, что он почти не просился на улицу, напрасно, по его мнению, не беспокоя хозяев, а обычно ждал, пока они сами не вспомнят о прогулке (кроме, конечно, неот­ложных случаев). Если ж ему нужно было дать знать о своей нужде, Тибул просто молча садился у входной двери и ждал, когда на него обратят внимание, а со временем, когда я стал пони­мать кое-какие собачьи слова, он один раз тявкал – и тут надо было ему отве­тить: сказать, что, мол, сейчас пойдём или, напротив, велев пого­дить. И только по утрам всё это выгля­дело немного по – другому. Я вставал на службу очень рано, в шесть, и сдви­нуть это время ещё на полчаса назад ради прогулки с собакой мне было бы труд­но­вато; поэтому Тиба выво­дила Анна, но – после моего ухода. Пёс, усвоив этот режим, вёл себя так, будто бы не слышав будиль­ника, он, пока я умывался, продолжал лежать на своём месте, а с началом моего завтрака приходил ко мне на кухню и ложился под стол – досы­пать; разу­ме­ется, потом с этого стола ему пере­па­дало что-нибудь вкус­ненькое. У двери Тибул меня не провожал, а уходил в нашу комнату и там уже не укла­ды­вался, а садился возле нашей постели и прини­мался смот­реть на Анну, молча и сколько угодно долго – пока та не откры­вала глаза. И лишь тогда начинал беспокоиться.

Будучи, повторяю, неиз­менно тактичен и преду­пре­ди­телен, Тибул никогда не заис­кивал перед нами. Собственно, тактич­ность и есть прояв­ление чувства собствен­ного досто­ин­ства. Теперь это ясно уже далеко не всем, и понятию такта грозит участь понятия чести, изве­дён­ного на Руси; причиною этой потери – росшее, начиная с 1917-го, одичание: обратив на него внимание, наверно, в 70 – х годах, я с тревогою следил за процессом вплоть до первых 90 – х. Потом о посте­пенных изме­не­ниях стало даже как – то неловко гово­рить, оттого что вдруг стали отверг­нуты все прежние устои: в нашем обще­стве по извест­ному прин­ципу «из грязи – в князи» быстро пере­ме­ша­лись самые разные слои, и мы выма­ра­лись и в том, что было на самом дне, и в том, чем до сих пор жила тёмная верхушка.

Ничего подоб­ного у собак, к счастью, не бывает. Но потря­сения в чело­ве­че­ском обще­стве неиз­бежно отра­жа­ются и на них – иначе откуда вдруг у нас в конце века появи­лось множе­ство бездомных животных?

Мы, люди, нынче всё больше забы­ваем свои десять запо­ведей, на которых испокон веку зижди­лась наша мораль. Зато собаки свои, непи­саные, – соблю­дают. Не стоит это пони­мать буквально, меха­низм тут иной, нежели у людей, и во избе­жание придирок лучше о том же сказать иными словами: собаки от природы честны и благо­родны. О том, что они всегда придут на выручку чело­веку – быть может, даже вопреки инстинкту само­со­хра­нения, – нечего и гово­рить. Но и в обра­щении между собою они руко­вод­ству­ются самыми стро­гими прави­лами и не знают произ­вола. И пусть многие их конфликты – ведь прихо­дится бороться и за власть, и за еду, и за самку – разре­ша­ются силой, но и для того есть свои законы, и первый из них – не бей лежачего.

Когда – то его придер­жи­ва­лись и люди. В детстве я видел драки подростков в нашем дворе, причём – с участием блатных, а значит, нешу­точные; но и в них никто не трогал упав­шего, больше того – дрались только до первой крови: разбил нос – сеанс окончен. Увы, это всё отошло в прошлое, и теперь, свалив против­ника наземь, его не только не остав­ляют в покое, но и доби­вают ногами.

Собачьи пота­совки конча­ются иначе: стоит одному из драчунов лечь на спину, как бой прекра­ща­ется: лежа­чего не бьют.

Лидер

Всякое множе­ство случайных, но посто­янно сходя­щихся вместе людей со временем либо распа­да­ется на группки – по инте­ресам, симпа­тиям, родству, возрасту, – либо оказы­ва­ется в руках кого – то ловкого, из своей же среды. Впрочем, одно другому не помеха, и в каждой из новых группок проис­ходит то же. Таких опытов – и неча­янных, и наме­ренных – известно немало, и только в прошлой нашей жизни, в Совет­ском Союзе до этого дохо­дило не всегда, оттого что какое бы сооб­ще­ство там ни возни­кало, ему тотчас назна­чался казённый пред­во­ди­тель – и поди проверь, как это соот­но­си­лось с зако­нами естества.

Но и каждая стая терпит своего вожака.

К слову, собаки и чело­вечью семью, в которой живут, не пред­став­ляют без вожака – иной раз только его одного и слуша­ются. Я уже писал чуть выше, что так у меня было с Тагиром: моя мама кормила его, и он это ценил, однако если ему случа­лось как-то набе­до­ку­рить, то разби­раться с этим мог только я, сама она – не смела; так было и с Чабби, и только с Тибулом всё вышло иначе: сознавая, что он в семье – младший, пёс и вёл себя соответственно.

Наблю­дать жизнь стаи одичавших собак мне не прихо­ди­лось, но законы звериных обществ писаны для всех и соблю­дают их, по возмож­ности, также и домашние, нахо­дя­щиеся при близких людях, собаки. В каменных город­ских мешках, в тесных дворах, в пере­улках, где немыс­лимо отстег­нуть поводок, их компании если и обра­зу­ются, то – по вкусу хозяев: собачья воля значит тут мало. Зато сотня четве­ро­ногих на нашей Церковной горке чувство­вала себя свободно: каждый дружил с кем хотел и резвился без привязи, и только внима­тельно присмот­рев­шись, можно было понять, что тут есть кому следить за порядком. Я то ли тогда не обращал внимания, то ли сейчас позабыл, кто верхо­водил в стае, огромной для города: я однажды не поле­нился подсчи­тать и получил в итоге пять­десят пять служебных и около семи­де­сяти охот­ни­чьих и деко­ра­тивных собак. Вожаком мог быть, например, Дон – мощная агрес­сивная овчарка (здесь мне придётся попро­сить прощенья за небреж­ность языка: я не стану делать различия между овчар­ками немец­кими и восточ­но­ев­ро­пей­скими – мало кто знает эту разницу); мог быть, но не стал – из – за чрез­мерной своей злоб­ности. Хозяйка Дона, старая женщина, управ­ляясь с ним с трудом, стара­лась избе­жать контактов и с людьми, и с соба­ками. Многие видели его только как бы на гори­зонте, но помнили о нём все – видимо, и собаки тоже, – и стать вожаком можно было только победив Дона. Вожаком мог бы стать и Ронни – тоже овчарка, крупная и послушная – и тоже, кажется, не был: я не помню выяс­нения отно­шений между ним и Тибулом, но боялся он Тиба безумно; пару раз случа­лось так, что, выходя на поляну и завидев вдали моего ризена, он просто падал на дорожку и так лежал, положив голову на лапы, – угова­ри­вать его подняться прихо­ди­лось не хозяину, а мне.

Тибул и Дон стали врагами с первого взгляда. И мы с Аней, и Донова хозяйка стара­лись, чтобы наши питомцы не встре­ча­лись, а лучше – и вовсе не видели друг друга, и всё – таки нельзя было уберечься от того, чтобы, выйдя из – за какого-нибудь угла, не столк­нуться нос к носу с против­ником. Всё, быть может, ещё обхо­ди­лось бы, когда б старушке хватало сил удер­жать зави­дев­шего добычу своего пса, – нет же, он таскал её волоком, пока ей не удава­лось за что-нибудь ухва­титься. Теперь я уже не пред­ставляю, как всё – таки удава­лось разни­мать наших драчунов – во всяком случае, добром их встречи не конча­лись. Однажды Тибе даже пришлось идти на выставку постри­женным, вымытым, причё­санным – и со свеже­разо­рванным ухом. Жюри, правда, отнес­лось к этому с пониманием.

Неиз­вестно, к чему привела бы наша вражда, но Дон – молодой, здоровый кобель – неожи­данно умер.

Нет, он не был вожаком в стае – потому, что всегда оста­вался чужим, а вот Тибул сразу после его ухода – стал. Связи между этими собы­тиями я не искал. Если она сегодня кажется очевидной, то причину можно найти и в моей тогдашней невни­ма­тель­ности, и в дефекте нынешней памяти. В те же дни я просто не уловил момента, когда Тибул начал верхо­во­дить на нашей поляне. Собачье обще­ство на ней жило своей жизнью: сверст­ники играли друг с дружкой, младшие слуша­лись старших, а маленькие – больших, и я едва не пропу­стил момент, когда Тибул вмешался в пере­бранку двух небольших собачек – кажется, спаниеля и тибет­ского терьера. Начав­шаяся с препи­раний, ссора явно разго­ра­лась, но Тибул подбежал вовремя: он только проворчал что-то боль­шему из них – и тот мгно­венно рети­ро­вался. Может быть, с этой сценки и нача­лось его лидерство.

Не знаю, какие по содер­жанию сооб­щения могут пере­да­вать друг другу собаки, но я видел, что они запре­щают что-то друг другу, воспи­ты­вают – словами. Когда мы впервые вывели совсем ещё малень­кого Тибу на горку и встре­ти­лись там с Терри, Марина, её хозяйка, сказала: «Отпу­стите щеночка с поводка, пусть побе­гает», – но я не мог сделать этого, потому что знал: удерёт. Марина, однако, настояла, и я попро­бовал. Тиба тотчас рванул прочь, под горку, к проспекту, но Терри, в два прыжка догнав его, что-то тихо сказала ему на ушко – и пёсик, присты­женный, вернулся к нам.

Потом точно так же на поляне слуша­лись и его. Он вмеши­вался во все без исклю­чения конфликты, причём если не успевал к началу и дело захо­дило так далеко, что его внушения уже не действо­вали, то не заду­мы­ваясь применял силу: разбе­гался и чугунной болванкой врезался в забияк, разбра­сывая их в стороны; у тех потом не возни­кало охоты спра­ши­вать, за что. Это был его неиз­менный стиль напа­дения: исполь­зо­вать не зубы, а только свою мощную грудь.

Как – то на поляне одно­вре­менно появи­лись три новичка – немецкие овчарки, примерно годо­валые, то есть уже крепкие, здоровые кобели. Двое, помнится, прижи­лись у нас сразу, но третьего стал обижать кто – то из старших псов – и дошло до того, что его хозяева перед прогулкой сгова­ри­ва­лись с нами по теле­фону, чтобы выйти вместе: при Тибуле его никто не смел тронуть и пальцем. Вообще, при Тибе собаки не дрались – словно при дирек­торе школы, на пере­мене вышедшем в школьный двор. Его назы­вали нашим шерифом (он чувствовал себя хозя­ином не только на поляне, но и во всём обширном квар­тале – причём чётко знал границы своих владений, земля по ту сторону которых или даже за кромкой тротуара была или ничья, или чужая). Такое пове­дение можно счесть случайным, но однажды я услышал о другой соба­чьей площадке, где-то на проти­во­по­ложном конце города, за порядком на которой так строго следил опять-таки ризен­шна­уцер, что местные собачеи прозвали того: «Шериф»…

Инте­ресно, что один из этих трёх новеньких пани­чески боялся Тибула – и в этом – то не было стран­ного, хотя тот никогда его не трогал, – но заодно боялся и меня. Проходя однажды днём без собаки через нашу поляну, где гулял только один этот пёс, я оста­но­вился побол­тать с его хозяйкой, он же – бродил в полу­сотне шагов от нас. Когда же она подо­звала пса, тот сделал несколько шагов – и встал как вкопанный. Женщина звала и так, и этак – тщетно: он внима­тельно смотрел, слушал, но не делал ни шагу. Запо­до­зрив, что тот попросту боится, я отошёл далеко в сторону – и овчарка сразу же подбе­жала на зов.

А через пару дней, уже вечером и при скоп­лении и людей, и зверей (но Тибула опять не было), тот же пёс неожи­данно гавкнул на меня, и оттого, что я в ответ небрежно махнул рукой, сказав что-то вроде: «Да ладно, мне ль тебя бояться», – испу­гав­шись жеста, забился под невесть откуда взяв­шийся на поляне стол – и сидел там, пока я не ушёл.

После этого случая мне пришлось заду­маться, не отож­деств­ляют ли собаки хозяев и их питомцев, присмот­реться повни­ма­тельнее к соба­чьим нравам – и отве­тить утвер­ди­тельно, сослав­шись хотя бы на пример буль­те­рьера Моны. Но об этом чуть позже, а пока вернёмся к работе шерифа.

В соседнем с нашим подъ­езде жил молодой некрупный колли (скорее, помесь) Дик. Тибул, единожды выручив в какой – то мелкой пота­совке, потом особенно опекал того: всё – таки, сосед. И с этим Диком случи­лась непо­нятная на первый взгляд история: знавший своё место молодой и несильной собаки, он вдруг затеял драку с двумя борзыми, именно – с двумя сразу, оттого что осто­рожная хозяйка всегда водила их на сворке, не спуская: борзые – собаки серьёзные и могут разо­рвать кого угодно. Не знаю, на что рассчи­тывал Дик: каждая их них была вдвое крупнее него. Как бы там ни было, свалка нача­лась страшная. К счастью, на поляне был Тибул. С разбега он врезался в Дика, зажа­того между борзыми, выбросил этим ударом далеко в канаву, а там уж, наступив на того, опро­ки­ну­того, лапой, пространно высказал всё, что о нём думал; борзые и не поду­мали вмешаться в этот урок. Хозяйка же Дика опешила: мол, как это Тиба вдруг напал на своего прия­теля? Пришлось объяс­нить ей, кто тут был зачин­щиком и за что наказан, то есть – пере­вести на русский язык нотацию Тибула. К чести Дика надо сказать, что он всё понял и не обиделся.

Нечего и гово­рить, что посто­ронним собакам вход не только на поляну, но и вообще в наш квартал был заказан. Больше того, в пределах этого боль­шого четы­рёх­уголь­ника нахо­ди­лись две, как бы неза­ви­симые, терри­тории – церковь Тихвин­ской бого­ма­тери с хозяй­ственным двором и то ли склад, то ли некая стро­и­тельная артель. Церковные собаки за свой забор не выхо­дили, а вот стайка артель­ских – частенько, и этого непо­рядка мой пёс не терпел. Было их штук пять или шесть, но Тибул бросался на них, не считая (ризены атакуют, не разбирая дороги, напролом, вот и тут только трещали кусты). Чужаки молча спаса­лись бегством за забор, и лишь оказав­шись в безопас­ности, уже неви­димые, они надолго устра­и­вали запоз­далую пере­бранку; Тиба же тотчас успо­ка­и­вался и, не слушая их, возвра­щался к прерванным делам.

По его мнению, чужие собаки имели право появиться на нашей терри­тории только в сопро­вож­дении чело­века, да и то при двух усло­виях: они должны были пони­мать, что нахо­дятся в чужих владе­ниях (а они – пони­мали), и быть одетыми: собака без ошей­ника, видимо, счита­лась Тибулом бесхозной. Однажды один из наших соба­чеев, хозяин миттельш­на­у­цера и хороший друг моего ризена, где – то подо­брал маленькую двор­няжку; найти лишний ошейник и поводок ему сразу, к первой прогулке, не удалось, но эта малышка притру­сила на нашу поляну вслед за миттелем и так, без сбруи. Тибул, однако, заступил дорогу, и всей компании пришлось рети­ро­ваться. Зато в следу­ющий раз, чуть ли не в тот же день, когда новенькую одели уже, что назы­ва­ется, по форме, он пропу­стил её без разго­воров. Подобные случаи потом повто­ря­лись не раз, с участием разных собак.

Миро­любие

Этот внуши­тельный пёс был неправ­до­по­добно миро­любив – будто кто – то при рождении вложил в его мозг строгую уста­новку – запрет трогать человека.

Впервые это прояви­лось на дрес­си­ро­вочной площадке, когда мы прохо­дили самые азы. Инструк­тору пона­до­би­лось позлить собак и, проха­жи­ваясь перед их длинной шеренгой, он принялся небольно хлестать каждую тонким прутиком; все, понятно, огры­за­лись, и тут Тибул неожи­данно начал урезо­ни­вать своих соседей: негоже, мол, бросаться на людей.

Понятия о добре и зле у собак, видимо, похожи на те наши идеальные, каких нам бы хоте­лось достичь. А они – достигли, и в одина­ково трудных ситу­а­циях неиз­менно оказы­ва­ются благо­роднее чело­века. Во всяком случае, свято блюдут запо­ведь: без причины не причи­нить зла (вина же за все её нару­шения всякий раз лежит на хозяине собаки).

Нам Тибул боялся причи­нить хотя бы малейшую боль. Корм с руки он брал одними губами – так, что совсем не чувство­ва­лось касания. Однажды в игре – я будто бы отбирал у него мячик – он слегка прижал зубами мой большой палец. Ойкнув, я отдёрнул руку и, не попрекнув собаку, продолжал возню. Тем не менее он почув­ствовал себя вино­ватым и после этого дня, стоило лишь легонько коснуться его зуба, мгно­венно распа­хивал рот настежь.

Вид у него, однако, был устра­ша­ющий – и он это понимал, заме­ча­тельно охраняя меня на улице: чуть что, сразу предъ­являл себя воочию. Если на поляне, где он гулял, пока­зы­ва­лись чужие (хотя бы и школь­ники, идущие после уроков в наши дворы), он непре­менно прибегал незнамо откуда и начинал проха­жи­ваться между нами. Такие эпизоды я сначала считал случай­ными, но однажды Тибул выдал себя. Мы подхо­дили к забору стройки станции метро, и довольно шумная группа – семья из четырёх человек, с детьми – вдруг буквально выва­ли­лась навстречу из – за угла. Застиг­ну­тому врас­плох Тибулу, который брёл шагах в двадцати, пришлось сделать несколько прыжков, чтобы занять своё место между. Успев вовремя, он хотя и попы­тался принять непри­нуж­дённый вид, но, видимо ещё не опом­нив­шись, попросил у меня награду – чего обычно в подобных случаях не делал. Что ж, он её заслужил.

Приме­ча­тельно, что при таких демон­стра­циях он не проявлял ни малейшей непри­язни к чужим: просто знал, что если он на месте, то всё будет спокойно.

Как – то, выйдя на прогулку довольно поздно вечером, часов в один­на­дцать, мы оказа­лись одни на горке – на поляне, которая пред­став­ляла собою засне­женный квадрат размером этак метров сто на сто, прозрачно обрам­лённый дере­вьями. Одну его сторону занимал наш дом, подъ­езды кото­рого выхо­дили не сюда, а во двор, вторую, если смот­реть от него – левую – церковь с пого­стом и хозяй­ственной терри­то­рией, третью, после ведущей к частным гаражам прорехи в углу, – детский сад, прикры­ва­ющий собою школу, а справа, под горкой, проходил проспект, ближе к дому отде­лённый упомя­нутой уже стройкою метро. Пеше­ходов там, на улице, по вечерам почти не бывало – некому и некуда там было ходить, – а школа, церковь и детский сад и подавно стояли без огней: всё спало. Тибул, едва мы вышли, отпра­вился, по своему обык­но­вению, обхо­дить весь этот квадрат по пери­метру: отошёл в сторону – и сразу пропал из виду, слился, чёрный, с чёрными забо­рами (другие собачеи, далеко не отпус­кавшие своих питомцев, бывало, инте­ре­со­ва­лись на общих наших прогулках, трево­жась: «Где ваш Тибул?» – на что я только пожимал плечами: знал, что тот следит за мной и мне незачем беспо­ко­иться). Я остался стоять в центре поляны. Когда вскоре со стороны гаражей послы­ша­лись мужские голоса, я не обратил на них внимания: если кто – то и выходил оттуда, то сразу спус­кался вдоль забора детского сада к улице, к трол­лей­бусной оста­новке. Но сегодня дело обстояло иначе: ко мне, прямо по снегу, пере­секая квадрат по диаго­нали, направ­лялся одинокий мужичок. Собаки я не видел и почув­ствовал себя неуютно. И лишь, когда прохожий прибли­зился шагов на двадцать, между нами бесшумно протрусил мой пёс, приняв­шись что-то выню­хи­вать на снегу с таким видом, словно только этим и зани­мался последние четверть часа. Незна­комец тотчас изменил направ­ление, повернув вниз и сочтя нужным оправ­даться: мол, пошёл сюда нарочно, чтобы – добрая примета – собака пере­бе­жала дорогу. Это было бы верно, да только до послед­него момента этот мужичок не видел никакой собаки. Тут я вспомнил, что он только что с кем – то разговаривал.

– Пойдём, поищем, – сказал я, и Тибул был не прочь. Второго мы нашли спря­тав­шимся за большим деревом.

– Ну вот и собрали всех, – продолжил я. – Можешь погулять.

Пёс, однако, пред­почёл остаться рядом.

Как и все собаки, Тибул легко распо­знавал недобрых людей. Однажды вечером (но народу – я шёл по асфаль­товой дорожке от проспекта к церкви – было доста­точно) ко мне привя­зался какой – то молодой человек: что-то спра­шивал (дорогу к храму, который уже был перед нами в ста шагах) и, не понимая ответов, шёл рядом со мною. Мы бесе­до­вали будто бы мирно, я не повышал голоса, но отвечал ему сухо, только и думая, как бы мне пристойно он него отвя­заться. Тибул же, обычно не мешавший мне разго­ва­ри­вать с людьми, тут вдруг втёрся между нами, оттолкнув этого юношу боком. Я, конечно, похвалил:

– Молодец.

– Это ваша собака? – смешав­шись, спросил мой неже­ланный попутчик, и, едва я ответил утвер­ди­тельно, как его и след простыл, я даже не понял, куда он делся.

Собственник

При всём своём миро­любии свою и нашу собствен­ность Тибул готов был защи­щать – и защищал – с остер­ве­не­нием. И ухит­рился никого при этом не обидеть.

Прояв­ля­лось это даже в мелочах. У нас на даче под домом жил ёжик – зверь для город­ской собаки совер­шенно дико­винный, да к тому ж и вредный, колючий (помню, когда в другом месте другой мой пёс, Тагир, нашёл на дне оврага ежа, он своим лаем поднял на ноги, наверно, всю округу, пытаясь лапой зака­тить свер­нув­шуюся в шар зверушку на верх крутого склона – и так ловко, что почти и закатил: я выбежал из дому, когда оба они были уже почти на ровном месте). Для этого нашего ёжика на террасе обычно стояло блюдечко, вернее – пласт­мас­совая коро­бочка с молоком. И вот Тибул, впервые попав на дачу и впервые в жизни встретив не просто неви­данное животное, но – животное, лака­ющее на нашей даче наше молоко, мгно­венно прыгнул на вора и, не тронув его, то есть не изведав колючек, отнял и унёс подальше (спрятал, не пролив, под порожек) хозяй­скую коробочку.

Потом, на город­ских улицах, я мог оста­вить Тибула у любого мага­зина, у любой двери, в которую заходил, – не привя­зывая, а только положив возле него какую-нибудь свою вещичку: знал, что и Тибул никуда не отойдёт от неё, и никто чужой не рискнёт прибли­зиться к солид­ному псу. Однажды я так оставил ему даже своё пальто.

Тем не менее на дрес­си­ро­вочной площадке охрану вещи нам пред­стояло отра­бо­тать по обычной программе. Я, посме­и­ваясь, говорил инструк­торам, что это излишне; они не послу­ша­лись – и напрасно.

Привязав Тиба, я положил перед ним свою сумку – близко перед носом, но так, чтобы он не мог её достать, – а сам отошёл назад, за двух­мет­ровый щит – барьер для прыжков: собака не должна была меня видеть. Но и я не видел ничего.

По сценарию «воровка» – девушка – инструктор – должна была на ходу, будто бы гуляючи мимо, внезапно схва­тить мою сумку, а собака – поднять тревогу. Чтобы Тибу, когда он рванётся на неё, не было больно, я привязал его не за ошейник, а за кожаную шлейку, туго обтя­ги­ва­ющую ремнями всё тело. Инструктор «пошла на дело», а я спокойно сидел за своим щитом, когда вдруг услышал, на фоне крат­кого злоб­ного рыка, истошный женский вопль. Выскочив из укрытия, я увидел клочья ремней на снегу, поодаль – девушку, схва­тив­шуюся за сердце, и Тибула, спокойно лежа­щего животом на сумке. Он вышел из новой шлейки, как из бумажной.

В следу­ющий раз он начудил, когда мы отра­ба­ты­вали задер­жание преступ­ника. Сценарий был таков: «бандит» убегает, я кричу: «Фас!» – и собака, нагнав, хватает его за руку и треплет, пока не подо­спею я. Потом я командую: «Руки вверх!» – задер­жанный подчи­ня­ется, а собака, сев рядом, следит, чтобы тот не поше­ве­лился. «Бандит» же, полный преступных замыслов, вдруг опус­кает руки и броса­ется на меня – тут пёс должен схва­тить его уже безо всякой команды. В первый раз у нас всё так и прошло, а во второй – я, спуская Тиба, не оставил поводок в руке, как раньше, а, по примеру других, бросил на снег: мне всё равно потом нужно было сюда возвра­щаться. И вот – команда, пёс кинулся за убега­ющим инструк­тором, я побежал, чуть медленнее, за ним, и тут Тиб, вдруг сооб­разив, что на земле оста­лась его собственная сбруя, помчался назад, схватил её в зубы и снова бросился дого­нять свою жертву – догнал, схватил и так далее, всё как поло­жено. Зрители хохо­тали до упаду.

И вот этот собственник совер­шенно не был жадным.

О том, что он мог отдать свою игрушку какому-нибудь малышу, нечего и гово­рить: отдавал – и не раз. Лучше расска­зать об его отно­шении к еде.

То, как ест человек, говорит много не только о его воспи­тан­ности, но и о харак­тере (вряд ли, например, окажется милым и тактичным человек, громко чавка­ющий и рыга­ющий за столом). То же можно сказать и о животных. Посмот­рите, как хищно вгры­за­ются в еду кошки – и у вас пропадёт пред­став­ление о них как о мягких игрушках. Тогда же станет понятнее, отчего они привя­зы­ва­ются к дому сильнее, нежели к хозяину.

Впрочем, всем пора бы усвоить, что хозя­ином часто оказы­ва­ется не тот, кто даёт пищу, а тот, кто – отни­мает. Только не стоит делиться этим наблю­де­нием с соба­ками. У них если и дозво­лено отни­мать, то – чтобы заме­нить кусок на больший или на лучший. Мой ротвейлер этого не понимал, и дело кончи­лось плохо; поста­рав­шись учесть это при воспи­тании Тибула, я, наверно, пере­ста­рался, потому что тот лучше меня знал, что к чему.

В числе прочего следо­вало внушить ему, что у хозяина и в голове не бывает что-либо у него отни­мать, особенно – еду. Для этого, посо­ве­товал кто – то, при кормёжке надо то и дело опус­кать руки в собачью посуду; вняв совету, мы с Анной, когда Тибул ел, время от времени, проде­мон­стри­ровав ему какой-нибудь вкусный кусочек, клали его в миску, пере­ме­шивая с остальным её содер­жимым; щенок согла­сился на это, можно сказать, без слов и не мешал нашим мани­пу­ля­циям. Труд­ности назре­вали – в другом, с другим – со вкус­ными кусоч­ками: мясо – где было его взять? С продо­воль­ствием стано­ви­лось всё хуже, и я, бывало, к зиме, к обещан­ному голоду, пани­ковал: человек может продер­жаться до весны и на крупах – но как быть с соба­ками? К счастью, клуб служеб­ного соба­ко­вод­ства оказался на высоте, и на дрес­си­ро­вочной площадке по выходным раз в неделю или в месяц, не помню, мясо­ком­бинат стал прода­вать отходы – хрящи, кости… Мелко потом наруб­ленные, накро­шенные мясные кусочки (для удоб­ства назовём их фаршем) можно было смеши­вать с кашей или с мелко же нашин­ко­ванной капу­стой – это была, пожалуй, неплохая еда, но если кашу псу, хочешь не хочешь, прихо­ди­лось съедать всю, то с овощным вари­антом обстояло хуже: Тибул проявлял чудеса ловкости, ухит­ряясь, не съев ни кусочка капусты, выбрать из миски весь, до крошки, фарш.

Он и вообще ел акку­ратно, бесшумно – хоть сажай его за свой стол. К слову: мало того, что ему, конечно, ничего не давали со стола, но пёс будто бы и сам не видел наших трапез: когда мы ели, он безучастно лежал поодаль, где-нибудь в дверях. Потом ему, конечно, пере­падал вкусный кусочек – но нет, он его не выпра­шивал. В последние годы Тибул, правда, позволял себе прибли­зиться и вплотную, но выгля­дело это так: он садился рядом со мной, но – спиной к столу, чтобы я мог обнять его левой рукой, и не двигался, будто бы безраз­личный к чело­ве­чьей еде, до тех пор, пока наш ужин или обед не кончался.

Самое инте­ресное было, всё же, не в этом. Еду Тибулу подо­гре­вали, иной раз – слишком, и тогда, так как собак нельзя кормить горячим, ему прихо­ди­лось ждать, пока еда не остынет: прохо­дило какое-то время, я или Анна, попро­бовав рукой, наконец разре­шали… Это неожи­данно привело к тому, что пёс вообще пере­стал брать что-либо из собственной тарелки без позво­ления: в один прекрасный вечер, будто бы дав ему поесть и отвлёк­шись на свои дела, мы вдруг нашли Тибула лежащим возле полной миски: он ждал разре­шения. С тех пор так и пове­лось: мало было подать еду – нет, потом прихо­ди­лось ещё и позво­лять это съесть. Тут уже не действо­вали никакие уговоры и объяс­нения: он уста­новил для себя правило и не соби­рался его нарушать.

Особо надо упомя­нуть лаком­ства. Пёс получал их только за дело, как награду – за исклю­че­нием кости, непре­менно выда­ва­емой после еды, как бы на десерт. Тут прихо­ди­лось быть осто­рожным, потому что, съев с поверх­ности мясо и разгрызая теперь самоё кость, Тиба мог нагло­таться острых её осколков – тогда его тошнило. Во избе­жание этого кость нужно было вовремя отобрать – какая собака позволит это? Тибул же отдавал её безро­потно, тем более, что если она была обгло­дана недо­ста­точно чисто, он получал всё обратно, на дора­ботку, а если там ничего уже не оста­ва­лось, то лаком­ство прихо­ди­лось отби­рать; тогда в виде компен­сации ему пола­гался маленький кусочек мяса. Пёс усвоил проце­дуру, и в последние годы стал, погрызя кость, прино­сить мне её на проверку: можно ли грызть дальше; если – можно, то всё повторялось.

Без нас, оста­ваясь один дома, пёс вообще ничего не ел. Уходя куда-нибудь вечером, мы остав­ляли ему что-нибудь вкус­ненькое, чтобы он не скучал и не обижался, – но, вернув­шись, нахо­дили это угощение – кость, кусок мяса, сушку – нетро­нутым; однако, стоило нам войти в дом, как он набра­сы­вался на лаком­ство. Нечего и гово­рить, что он никогда ничего не стянул. Однажды Аня хотела приго­то­вить говя­дину, но тут пришёл какой – то гость, мы оба заня­лись им в комнате и только совсем нескоро спохва­ти­лись: где же собака? Заглянув на кухню, я увидел такую картину: на столе почти у самого края лежит изрядный шмат сырого мяса, а перед ним тихо сидит, не сводя глаз, словно гипно­ти­зируя, Тибул. Пол перед ним был буквально залит слюной. То же, что он не ел в одино­че­стве, в пустой квар­тире, не имеет отно­шения собственно к еде: кусок не лез ему в горло, оттого что он был расстроен, тосковал – больше: горевал… Рискну пред­по­ло­жить, что проводив послед­него из нас за дверь, он боялся – да нет, считал, – что никогда уже нас не увидит, что его поки­нули навсегда. Однажды вышло так, что уходя из дома последним, я уже в дверях, вдруг, вспомнил о забытой на столе нужной бумаге. Тибул в эту минуту ещё только плёлся, понурый, на своё «печальное место» – за пись­менным столом, в дальнем углу комнаты, – и я, поспешая за доку­ментом, обогнал его; случайно обер­нув­шись на собаку, я был потрясён: губы Тибула дрожали, и глаза были мокры… После этого всякий раз перед уходом мы с Анной подолгу его угова­ри­вали, объясняя крат­ко­вре­мен­ность отлучки, – но слова не помогали…

ПРЯТКИ

Люди легко теря­ются в городах – что же гово­рить о животных? О собаках? Увле­кутся чем – то, заиг­ра­ются, побегут сломя голову за кошкой или по амурным делам через один двор, другой, а когда всё ж опом­нятся, то от страха уже не сооб­разят, как найти собственный след. Такое однажды случи­лось и с Тибулом, когда он был ещё маленьким: умчался, лихо сорвав­шись с поводка, прочь от хозяйки, попал на хозяй­ственный двор какой – то конторы – и через четверть часа всё – таки выбрался сам, вылетел оттуда в панике – прямо к Анне в руки.

Потом уже он всегда был осто­рожен и даже отойдя далеко, то и дело огля­ды­вался на своих. Был случай, он даже не убежал за течной сукой: бросился было – и тут в панике был уже я, хотя та собака шла с хозя­ином, на поводке, и их, конечно, можно было нагнать (неза­долго до того сосед­ского боксёра после подоб­ного начала нашли только на третьи сутки кило­метра за два от нас, в Соколь­никах), – помчался, не слушая моих криков, и скрылся было из глаз, почти забежал за угол, где уже точно его было бы не дозваться, и вдруг оста­но­вился, приза­ду­мался – и пошёл назад.

Но задолго до того, в дошкольном ещё возрасте, он вовлёк меня в смешную погоню.

Как – то мы всей семьёй ездили на дачу – случай, надо сказать, исклю­чи­тельный: я вовсе не питал к этому месту нежных чувств и бывал там, пожалуй, раз в несколько лет. Дорога же была – проще не приду­маешь: сесть буквально под нашими окнами в трамвай и через четыре оста­новки вылезти уже у вокзала. Тибул вполне мог бы повто­рить этот путь само­сто­я­тельно – он и попы­тался. На даче ему, видимо, очень уж понра­ви­лось – настолько, что когда мы с ним одним погожим днём зачем-то перешли проспект и он увидел на оста­новке трамвай, ту самую штуку, которая возит за город, то вскочил в вагон – и был таков.

Когда я добежал до вагона, двери уже закры­лись; води­тель, как и всегда бывает в подобных случаях, оказа­лась вредной тёткой и в ответ на мои отча­янные крики только отмах­ну­лась. Мне пришлось бежать вдогонку – сначала, пока трамвай преодо­левал стрелки на пере­крёстке, почти рядом, но потом, на долгом подъёме, я изрядно отстал, так что не порав­нялся с ним и на следу­ющей оста­новке. Там меня догнал другой состав, и я поехал стоя рядом с води­телем и не спуская глаз с перед­него, в котором ехал Тибул. С этого места я увидел, как довольно далеко впереди пёс наконец выбежал на улицу и канул то ли в попе­речном пере­улке, то ли в мага­зине. Пока я добрался до этого места, прошло время, собаки уже след простыл; мужички, пившие на углу пиво, пока­зали направ­ление, но я, к счастью, ничего не разглядев вдали, замеш­кался – и тут мимо промчался Тибул. Он думал, наверно, что оставив меня возле трамвая, там же и найдёт, и снова нырнул в ещё стоявший вагон. Но и я вошёл туда же.

Тибул был пере­пуган не меньше моего, и надо ли гово­рить, что потом он больше не повторял подобных опытов?

Где-нибудь во дворе мы могли разми­нуться и не видеть друг друга несколько минут; когда потом поло­жение разре­ша­лось, Тибул радо­вался довольно свое­об­разно. Однажды, заиг­рав­шись на стадионе, где прохо­дили занятия его школы, Тибул оказался на проти­во­по­ложном краю поля, и я его видел, а он меня – нет. Вдруг спохва­тив­шись, он застыл – огля­ды­вался, ища пропав­шего хозяина. Я позвал – и пёс, обра­до­ванный, помчался кубарем, но подбежав, не бросился ласкаться, а оста­но­вив­шись в десятке шагов, занялся какими – то соба­чьими делами, стал выню­хи­вать что-то на земле. И это была его обычная манера, ему всегда бывало доста­точно нахо­диться лишь вблизи от хозяина, но не вплотную – это, он считал, наверно, было б уже слишком. Если Тибул гулял на горке с одним из нас, а другой пока­зы­вался вдали, возвра­щаясь с работы, он бросался навстречу, не разбирая дороги, – и не добегал те же несколько метров.

В Германии мне время от времени попа­да­ются попу­лярные теле­пе­ре­дачи типа «Умны ли животные?» или «Кто умнее – собака или кошка?» и тому подобные, на мой взгляд – далёкие от заяв­ленных тем: как раз об уме в них речь и не заходит, а только – о способ­ности к дрес­си­ровке. Прежде всякого обсуж­дения таких фильмов собе­сед­никам надо бы дого­ва­ри­ваться о терминах – что чем назы­вать; их авторы обычно предъ­яв­ляют зрителям кого-нибудь вроде пуделей или мартышек, натас­канных на устный счёт до трёх или пяти, но никогда – дума­ющих животных. Возможно, они считают, вслед за нашим акаде­миком Павловым, что таких вовсе нет на свете; в этом случае им не дого­во­риться с русскими соба­чеями, очело­ве­чи­ва­ю­щими своих питомцев. У нас, например, совер­шенно серьёзно объяс­няют, отчего крупные собаки умнее маленьких: менее подвижные, они всегда находят время спокойно поси­деть и разо­браться в только что увиденном, услы­шанном и почу­янном – поду­мать; непо­сед­ливой же мелкоте о таком можно только мечтать. (Кстати, большие собаки зани­мают в чело­ве­че­ских домах меньше места, нежели маленькие, оттого что не прыгают там и не скачут. Впрочем, и те, мелкие, суетятся не попусту, а имея опре­де­лённую цель. Однажды, например, я обратил внимание, как грамотно пере­хо­дила улицу небольшая дворовая собачка: спешила, однако оста­но­ви­лась перед свето­фором и потом побе­жала дальше только по зелё­ному сигналу. Я вслух восхи­тился этим, и случайный прохожий заметил в ответ: «Обра­тите внимание на её походку. Собаки, в отличие от кошек, не бродят просто так, а всегда знают, куда и зачем идут. У них всегда есть дело». И впрямь, у этой двор­няжки был такой вид, словно её послали с поручением).

Что же до способ­но­стей к дрес­си­ровке, то они не только не говорят о способ­но­стях умственных, но, скорее, нахо­дятся с ними в обратной зави­си­мости. Если тут уместно срав­нение с людьми, то ведь чем менее развит человек, тем легче он дрес­си­ру­ется; но попро­буйте – ка выму­штро­вать какую-нибудь выда­ю­щуюся личность…

Вернёмся, однако, к нашим собакам.

В нашем квар­тале Тибул «терялся» много раз (я беру слово в кавычки, потому что для нас это уже не было проис­ше­ствием). Там в беспо­рядке стояли несколько зданий, ничем не отде­лённых друг от друга, хоккейная коробка, ещё какие – то мелкие отго­родки – собаке, гуля­ющей без привязи, проще простого было пропасть из виду, завернув за любую из них. Вот Тибул и пропадал, но обна­ружив отсут­ствие хозяина, не пани­ковал, не суетился, не бежал назад по своему следу, как это, наверно, сделали бы другие, не возвра­щался домой, а огля­дев­шись, находил вблизи себя место, где он был бы хорошо виден, и усажи­вался там так прочно, что уже ничто не могло его оттуда согнать; чаще всего Тиба выбирал угол ближай­шего дома, чтобы быть видимым с трёх сторон, а если там стоял ещё и фонарь, то садился – под ним. Пёс рассуждал правильно: хозяин рано или поздно должен вернуться.

Однажды он таким манером и вовсе чуть ли не оста­новил движение. Мы шли по неши­рокой улице, служившей одной из границ нашего квар­тала – его, Тибула, терри­тории. За въездом в уже знакомые чита­телю гаражи, нам надо было идти вдоль огоро­жен­ного глухим забором погоста – тут уже мало кто ходил, тротуар не чистили, и в снегу была протоп­тана лишь узкая, в один след, тропка. Следом за мной на неё ступил крупный, широкий – закрывший мне обзор – мужчина, и я, огля­ды­ваясь, ничего не видел за ним – не видел Тибула, кото­рому пришлось замы­кать шествие. Только пройдя в таком строю метров двести, до конца погоста, и снова оказав­шись на расчи­щенном месте, я сумел сделать шаг в сторону и огля­нуться – собаки нигде не было. Времени между тем прошло немало: не так уж быстро можно было проби­раться по снежной тропке. Я поспешил назад – и увидел Тиба, чугунной тумбою сидя­щего у ворот гаражей; какая – то машина, не сумев прогнать пса гудками, пыта­лась осто­рожно объе­хать его по тротуару. Пожилая женщина причи­тала подле, угова­ривая – он не слушал, но увидев меня спокойно поднялся и пошёл навстречу.

 

РОДНАЯ РЕЧЬ

Говорят, ризен­шна­у­церы способны за свою жизнь выучить до двухсот чело­ве­че­ских слов. Мне это число кажется сильно зани­женным, прове­рить же его нельзя, разве что проэк­за­ме­но­вать всё собачье насе­ление, но всё же, так как каждый учёный пишет свою диссер­тацию по – своему, то есте­ственно поис­кать, не полу­чены ли где – то и другие резуль­таты. Не знаю, какой словарный запас нужен для общения, только вместо того, чтобы обучить Тибула десятку – другому стан­дартных команд, я говорил с ним, как с чело­веком, и он понимал и слушался. Правда, первые несколько месяцев, я говорил с ним намного больше обыч­ного: на прогулках – не переставая.

Возможно, я делал это для себя, чтобы не было скучно: в самом деле, нельзя же было всерьёз рассчи­ты­вать, что Тибул усвоит чело­ве­че­ские правила пример­ного пове­дения после устных уроков. Например, если навстречу попа­дался старичок с палочкой, то я не просто подтя­гивал собаку за поводок в сторонку, а говорил, что вот, давай пропу­стим чело­века, а потом уже пойдём и сами. Гово­рить это живот­ному не было резона, но я не унимался. Тем не менее, эта мето­дика, возможно, срабо­тала, а возможно, и всякий ризен способен если и не пони­мать речь, то всё ж дога­ды­ваться о её содер­жании, но только, когда Тибул повзрослел, мы с Анной обща­лись с ним доста­точно свободно. Больше того, если мы хотели что-то от него скрыть, у нас бывали труд­ности с выду­мы­ва­нием околич­но­стей и эвфе­мизмов: он разга­дывал их довольно скоро. Нам впору было обме­ни­ваться записками.

Даже щенком Тиб понимал речь гораздо лучше, чем от него ждали.

Я уже расска­зывал, что он рос примерным маль­чиком, не бедо­курил, но вдруг, дожив до шести­ме­сяч­ного возраста, всё – таки проштра­фился: «прочитал» одну мою книгу. Она так, наверно, оказа­лась вкусна, что Тиб поста­рался добраться до сути. Придя с работы и оценив новый порядок в квар­тире, укра­шенной клоч­ками бумаги, я в сердцах высказал щенку всё, что о нём думаю, твёрдо (и почти искренне) пообещав выста­вить его из дома навсегда: вывести на улицу и там бросить.

Заняв­шись уборкой и ещё Бог знает, чем, я вывел Тибула на прогулку не сразу, а лишь через пару часов, и во дворе увидел, что он заболел: не смотрит по сторонам, сгор­бился и, скучный, еле пере­став­ляет ноги. Тем не менее его нужно было выгу­лять, и я лишь спустя какое-то время, не меньше четверти часа, посмотрев на часы, решил: «Что ж, пора, пошли домой!» Радость Тиба, вызванную этими словами, описать невоз­можно: мгно­венно ожив, он заскакал на всех четырёх лапах, норовя при этом лизнуть меня в лицо и что-то при этом ещё произ­нося. В течение всей прогулки он, оказы­ва­ется, ждал, что я выполню свою угрозу и где – то оставлю его, а сам уйду домой один.

С годами и я начал пони­мать кое-какие его слова, во всяком случае – различал его просьбы: пить, есть, подойти к нему, поиг­рать с ним, вывести гулять.

Например, Тибул не пил воду, долго просто­явшую в миске, а пред­по­читал только что налитую из-под крана. Когда ему хоте­лось пить, он тихонько царапал коготком миску – и тот из нас, кто это увидел, менял воду. Но стоило ему однажды обна­ру­жить, что я понимаю его краткое «тяв», как он тотчас навсегда отка­зался от своего жеста. Теперь, услышав его просьбу, я говорил: «Митя, дай собаке попить», – на что тот отзы­вался с недо­ве­рием – мол, с чего ты взял? – но выйдя в коридор, находил Тибула стоящим у миски (с коготком наготове).

Если я долго был на кухне, Тибул звал меня из большой комнаты: иногда – поиг­рать, но часто – рабо­тать. Он любил, когда я сидел за пись­менным столом, лежать рядом, причём – с правой стороны; я не мог его погла­дить занятой рукою – неважно, главное, что мы рабо­тали. Для этого он не просто звал меня голосом, а встретив в дверях, вёл по комнате и буквально усаживал на рабочее место.

Живи за городом, мы бы, наверно, могли посы­лать его в лавку, засунув за ошейник записку и денежку; можно ручаться, что провизию он доставил бы в целости – даже говя­дину, не говоря уже о курице, которую в сыром виде считал несъе­добной. Мы, однако, жили в большом городе и за покуп­ками одного не отпус­кали, а только всегда брали его с собой.

За дальним углом нашего квар­тала распо­ла­гался продук­товый магазин, плохонький, но зато – един­ственный, где прода­вали развесной творог, любимый в нашей семье; никакой другой провизии мы там никогда не поку­пали. Он занимал весь первый этаж недлин­ного дома, вытя­нув­шись вдоль наружной застек­лённой стены напо­добие свет­лого кори­дора. Вход был устроен точно в сере­дине, и тамбур, грубо вдаваясь внутрь, мешал из одной поло­вины узкого зала видеть то, что дела­ется в другой. В левой части мага­зина торго­вали бака­лей­ными и молоч­ными това­рами, в правой, куда мы даже и не загля­ды­вали, – яйца, рыба, неважное мясо и неважная птица. Анна или я обычно входили с собакой прямо в молочный отдел, из тамбура – налево, и Тибул сразу ложился возле кассы, а мы поку­пали товары, укла­ды­вали их в сторонке в сумку и тогда, позвав собаку, выхо­дили наружу.

В тот день, о котором я хочу расска­зать, Анна по дороге за творогом встре­тила одну из соседок, и та поспе­шила изве­стить, что в этом мага­зине «дают кур».

– Я там не покупаю, – без восторга отве­тила Анна. – Там всё какое-то лежалое.

– Да, да, просто безоб­разие, но сегодня завезли и впрямь аппе­титных курочек, – и Анна, подумав, согла­си­лась, что и в самом деле не худо бы взгля­нуть на свежий товар.

По пути она, конечно, забыла об этом своём намерении.

Тибул, как всегда, устро­ился у кассы, а она, купив творогу, поспе­шила домой – и оказа­лась на улице одна, без собаки. Пришлось вернуться в поме­щение, но пса на обычном месте не было, и уже вспо­ло­шив­шись, Анна побе­жала по мага­зину, огибая тамбур. Тибул, никогда прежде не бродивший там само­сто­я­тельно, ждал её у прилавка с курами.

Что ж, после такого напо­ми­нания курицу (которую он, кстати, сырую не считал едой) пришлось купить.

И вот ещё один случай, совсем не весёлый. Тибул смер­тельно болел, мы стара­лись помочь ему, чем могли; в числе прочего надобно было делать внут­ри­венные вливания. Делали мы это вдвоём с Митей: клали пса на диван и я его держал, а Митя, тогда – студент-медик, колол. Надо сказать, что эта проце­дура на собаках дело совсем не простое из-за необык­но­венной подвиж­ности вены: вот уже, кажется, нащу­пали, можно вводить шприц – и вена в этот момент оказы­ва­ется где-то на другой стороне ноги. Один раз Митя проделал это с лёгко­стью, а на второй день что-то не зала­ди­лось, колоть было не с руки, и он пару раз ткнул шприцем впустую; надо было пере­вер­нуть собаку не просто с боку на бок, а – головой в другую сторону, то есть поднять и пере­нести, и мы не реша­лись подсту­питься к изму­ченной собаке. Мы только ещё обсуж­дали, как и что можно сделать, и не видели выхода, как вдруг Тибул, коротко глянув на нас, встал и повер­нулся – рухнул – на диване так, как мы хотели.

И всё же боюсь, что знание нашего языка в конце концов сослу­жило Тибулу плохую службу. При сборах в Германию нас больше всего беспо­коила пере­возка собаки. Анна много звонила по теле­фону, расспра­ши­вала кого только можно о разных вари­антах, о том, как лучше везти пса – на поезде или в само­лёте, и если в само­лёте – то в какой клетке, а если – по железной дороге, то как и где можно будет – можно ли будет – его выгу­ли­вать. После таких звонков она ещё раз пере­ска­зы­вала их содер­жание Тибулу, а я в поддержку обещал, что по приезде на новое место у нас наконец не будет труд­но­стей с мясом…

Потом у нас созда­лось впечат­ление, что он сделал из услы­шан­ного свои выводы: решил нас не обременять.

Он умер за семь месяцев до наме­чен­ного отъезда.

Как бы там ни было, я убеждён, что многие свои поступки Тибул совершал не вдруг, а по – своему обдумав их. Это было заметно, и в особен­ности – в последней трети жизни. Я слышал, что пове­дение ризенов пере­стра­и­ва­ется, стано­вится более, скажем так, чело­ве­че­ским в возрасте более семи лет – мои наблю­дения подтвер­дили это. Я шутил, говоря, что после семи Тиб стал насто­ящим чело­веком, – но в этой шутке была только доля шутки.

Прожил же он на свете десять лет.

ЧТО ОНИ ДУМАЮТ О СМЕРТИ

Что они думают о смерти?

Хороший вопрос, потому что спра­ши­ва­ющий так – убеждён: собаки – думают.

Хороший вопрос, потому что застав­ляет прежде прямого ответа разо­браться в том, что думаем о смерти мы – и думаем ли. Впрочем, сказать в последнем случае «нет» – значит выдать отсут­ствие вообще каких бы то ни было мыслей; будем осторожны.

С соба­ками обстоит будто бы проще: мы говорим о них вообще (исключая одну, свою собственную), заве­домо считая типовым для всего вида их пони­мание добра и зла или жизни и смерти… Знатоки, однако, уточнят: в том, что каса­ется бытия и небытия, животный мир не признаёт вари­антов, подчи­няясь лишь могу­чему закону само­со­хра­нения; о том, что собаки способны жерт­во­вать собою, они умолчат. У меня же не нако­пи­лось столько примеров, чтобы отстоять обратную или хотя бы парал­лельную позицию.

Чтобы разо­браться в людских пред­став­ле­ниях о смерти, надобно напи­сать целую книгу, а поняв, что этого недо­ста­точно, – и целую библио­теку. Но вон их сколько, библиотек… Писать о том, как собаки пред­став­ляют озна­ченный предмет, совсем не проще – сложнее и намного, – но тут можно кое – что опустить неза­метно для чита­теля: мало кто раньше стал­ки­вался с нашей темой. Не так уж давно на просторах Совет­ского Союза господ­ство­вало учение акаде­мика Павлова, отри­цав­шего способ­ность собак к мышлению. В случае, если он оказался неправ – пусть в этом един­ственном неправ, – в этом случае наши младшие дружки в своих нехитрых сооб­ра­же­ниях, быть может, случайно дога­ды­ва­ются о пред­сто­ящем им небытии. Всё это, конечно, чистая фанта­стика, потому уже, что если у чело­века духовное развитие связано с осмыс­ленным сниже­нием только что упомя­ну­того инстинкта, то у животных этот инстинкт так силён, что всякое обсуж­дение неиз­беж­ности конца должно быть запретно. Уважая это табу, я пока не стану наста­и­вать на своём несе­рьёзном предположении.

Но вот чувство­вать смерть – собаки опре­де­лённо чувствуют: пред­чув­ствуют – чужую.

Как – то наше собачье обще­ство попол­ни­лось самкой буль­те­рьера – Моной. Её взяли в семью, где уже была собака – ягдте­рьер, милый мальчик и хороший охотник. Буль­те­рьер – зверь серьёзный, и что там гово­рить о публике, когда хозяйка и сама в первые дни поба­и­ва­лась Мону: та, мол, так алчно смот­рела на её длинные серьги, что было страшно – как бы не отхва­тила вместе с ухом; я же, знако­мясь, попросту не подумал, с какой породой имею дело (мало ли разных собак на поляне и все – дружат со мною), и маши­нально протянул руку. Хозяйка, побледнев, отвер­ну­лась, чтобы не видеть страшной сцены, а Мона сразу пошла ко мне, и я спокойно принялся то гладить собачку, то почё­сы­вать её за ушком. Потом выяс­ни­лось, что на несколько секунд раньше, чем со мной, Мона позна­ко­ми­лась с Тибулом – и сразу проник­лась к нему такими нежными чувствами, что их хватило на всю её, увы – короткую, жизнь. Я же для неё был как бы одно целое с Тибом.

Мой пёс тоже отно­сился к ней с заметною нежно­стью (но иначе и быть не могло, ведь буль­те­рьер по срав­нению с ним был маленьким существом).

Она прожила всего несколько лет. У неё вдруг появи­лась и очень быстро стала расти – так, что было заметно на глаз – опухоль. У людей это назы­ва­лось бы «тяжёлой и продол­жи­тельной болезнью», но процессы в соба­чьем орга­низме идут быстрее, чем у нас, и очень скоро Мону пере­стали выво­дить на горку – ей не дойти было б, – а в одно совсем не прекрасное утро я увидел, как её на руках вынесли из подъ­езда и, далеко не отходя, поло­жили на траву, просто чтобы она поды­шала свежим воздухом. Издали попри­вет­ствовав хозяина (и ещё два собачея стояли рядом), я пошёл к ним напрямик через газон, но Тибул не двинулся с места, остав­шись стоять в проезде. Когда же я стал угова­ри­вать, напо­миная, что Мона как-никак его милая подружка, он лёг на асфальт, пока­зывая, что решение твёрдо: не мог заста­вить себя подойти к умира­ющей. А умерла она – через две недели.

Недаром бытует такая пого­ворка: если собака не ест крох после боль­ного, то он скоро умрёт.

Увы, через пару лет настал и его черёд. Мы соби­ра­лись уезжать в Германию, и подго­тав­ли­вали Тиба, расска­зывая, как хорошо будет ему житься на новом месте, как я дого­во­рюсь с мясником и тот всегда будет остав­лять обрезки, какую мы купим красивую сбрую и так далее. Мы с Анной нарочно звонили при нём, узнавая все подроб­ности пере­езда с собакой, – и он слушал, понимал, что разговор – о нём. Теперь не узнать, что из этого он понял и как отнёсся к нашим планам, и я не стану расска­зы­вать о его немощи и терпении, потому что болезнь собаки – это болезнь твоего ребёнка, и её бывает даже, кажется, жальче, нежели ребёнка, оттого что она видит в тебе всемо­гу­щего Бога и ждёт облег­чения, а ты – бессилен.

У Тибула была лейкемия, и с этим ничего нельзя было сделать, хотя мы лечили его как, быть может, не лечат и людей. Он лечился прилежно, терпел все проце­дуры – и гото­вился к концу. Когда ему стало трудно ходить, мы попы­та­лись было выво­дить его только во двор, перед подъ­ездом – но нет, он, напротив, вздумал обхо­дить места, когда-то любимые, но те, которые давно уже не посещал. Так, не доходя до привыч­ного места общего выгула, он свора­чивал к поло­гому склону, где ката­лись на санках малыши (когда-то он без устали букси­ровал их наверх, одного за другим; однажды его повела на прогулку сосед­ская девочка, Анна вышла следом лишь, пожалуй, через четверть часа – и ужас­ну­лась: Тибул таскал в горку санки с детьми, будучи в строгом ошей­нике!), теперь он садился на верху этой горки на снег и смотрел, смотрел на катанье и никак не хотел уходить, и я не знал, почему он проти­вится – потому ли, что не может насмот­реться, или потому, что не в силах встать.

В один из последних дней он на этом пути повстре­чался с Крисом.

Красавец Крис был крупным, матёрым колли. Он, кажется, никогда не претен­довал на власть в стае и спокойно, не заис­кивая, как другие, принимал первен­ство Тибула. Тот же и не думал как-то помы­кать этим младшим, возможно – считал его равным. Они никогда не играли вместе и друзьями не стали – просто у каждого были свои инте­ресы. Если опре­де­лить по-чело­вечьи, эти псы уважали друг друга. Встре­чаясь, они по-своему здоро­ва­лись издали – и расхо­ди­лись по своим делам.

И вот они встре­ти­лись в последний раз: колли уже вели домой, а Тибул, только что вышедший на прогулку, соби­рался повер­нуть к детям. Крис, как обычно, вдохнул воздух, узнавая, кто это попался навстречу, – и заплакал.

---