Михаил Иофин. Иллюстрация к рассказу Исаака Бабеля «Конец богадельни»
КАК БЫТЬ С ПРАВДОЙ?..
Я думаю, что Бабель понимал искусство как праздник жизни, а мудрая печаль, время от времени приоткрывающаяся на этом празднике, не только не портит его, но и придает ему духовную подлинность. Печаль есть неизменный спутник познания жизни. Честно познавший печаль достоин честной радости. И эту радость людям приносит творческий дар нашего замечательного писателя Исаака Эммануиловича Бабеля.
(Фазиль Искандер)
Бабель как писатель созрел в Одессе. И Одесса признала его сразу.
(Лев Славин)
С юношеских лет я воспринимал произведения некоторых писателей как колдовство. После рассказа «Король» я понял, что еще один колдун пришел в нашу литературу и что все написанное этим человеком никогда не будет бесцветным и вялым.
(Константин Паустовский)
Если вы ждете упоминаний о Бене Крике или его папе Менделе, листайте дальше. О налетчиках и бандитах в другой раз. Сегодня будет иной Бабель. Вы когда-то задумывались над тем, как Бабель пишет о природе? Нет? Тогда читайте!
… Наступил вечер. Прошелестела летучая мышь. Море чернее накатывалось на красную скалу…
… Ночь выпрямилась в тополях, звезды налегли на погнувшиеся ветви…
Это строки из рассказа «В подвале». Рассказа о дружбе двух мальчиков – богатого и бедного. Рассказ о том, как фантазия и талант, хоть ненадолго, но равняют богатство и нищету.
…Мне нечем было отплатить за непрерывное это великолепие. Тогда я сказал Марку, что хоть у нас в доме все по-другому, но дед Лейви-Ицхок и мой дядька объездили весь свет и испытали тысячи приключений. Я описал эти приключения по порядку. Сознание невозможного тотчас же оставило меня, я провел дядьку Вольфа сквозь русско-турецкую войну – в Александрию, в Египет…
Равняют… Ненадолго… Так было тогда. Скажите, а сейчас по-другому?
И вот богатый мальчик приезжает в гости к бедному. В подвал. Туда, где обитают странные люди – сумасшедшие и мудрые, злые и добрые, трезвые и… нетрезвые. В подвал, где обитаем, зачастую, и мы, не ведая об этом.
…Существовало другое, много удивительнее, чем то, что я придумал, но двенадцати лет от роду я совсем еще не знал, как мне быть с правдой в этом мире. Дед Лейви-Ицхок, раввин, выгнанный из своего местечка за то, что он подделал на векселях подпись графа Браницкого, был на взгляд наших соседей и окрестных мальчишек сумасшедший.
Дядьку Симон-Вольфа я не терпел за шумное его чудачество, полное бессмысленного огня, крику и притеснения…
Вот представьте себе состояние и чувства богатого мальчика, попавшего в подвал! Марку Твену понадобилось написать для этого целый роман со счастливым концом. А Бабелю всего несколько страниц.
А как быть герою? Он, по мере сил, пытается скрыть, не показать ужас жизни в подвале.
… Деда с его рваным цилиндром и тряпьем на распухших ногах мы упрятали к соседям Апельхотам, и я умолял его не показываться до тех пор, шока гость не уйдет. С Симон-Вольфом тоже уладилось. Он ушел со своими приятелями-барышниками пить чай в трактир «Медведь». С мальчиками осталась только тетка героя по имени Бобка.
… В воскресенье утром Бобка вырядилась в коричневое суконное платье. Толстая ее, добрая грудь лежала во все стороны. Она надела косынку с черными тиснеными цветами, косынку, которую одевают в синагогу…
Ну, разве не здорово?
И вообще, я цитирую, цитирую. Разве можно цитировать бриллианты? Бабеля надо читать, радуясь и радуясь снова. И, при этом, – обязательно! – видя смысл второй, третий, бесконечный. Читать, смеясь и… плача. И снова смеясь. И снова плача.
Вот фраза, произнесенная Бобкой, и произносимая в нашей семье уже третье поколение:
– Серденько мое, он опять купил мебель…
Мы говорим это, когда кто-нибудь совершает какую-то бессмысленную покупку.
Вы представляете себе, каково богатому, воспитанному мальчику в подвале? И он, конечно, бежит. А с ним убегают, уносятся, пропадают мечты героя о хорошем друге, о хоть каком-то будущем, об отдушине, в конце концов. Что делать двенадцатилетнему мальчику, когда кажется, что жизнь рухнула?
… В углу, как всегда, стояла кадка с водой. Я опустился в нее. Вода разрезала меня надвое. Я погрузил голову, задохся, вынырнул. Сверху, с полки, сонно смотрела кошка. Во второй раз я выдержал дольше, вода хлюпала вокруг меня, мой стон уходил в нее. Я открыл глаза и увидел на дне бочки парус рубахи и ноги, прижатые друг к дружке. У меня снова не хватило сил, я вынырнул. Возле бочки стоял дед в кофте. Единственный его зуб звенел.
– Мой внук, – он выговорил эти слова презрительно и внятно, – я иду принять касторку, чтобы мне было что принесть на твою могилу…
Я закричал, не помня себя, и опустился в воду с размаху. Меня вытащила немощная рука деда. Тогда впервые за этот день я заплакал, – и мир слез был так огромен и прекрасен, что все, кроме слез, ушло из моих глаз. …
Огромный и прекрасный мир слез… Как часто мы жалеем, что утеряли его, этот спасительный мир нашей беды и счастья.
Но детство проходит. И бедный человек остается один на один с эпохой. А мир кажется неуютной богадельней, куда пускают не всех, ох, не всех…
… В пору голода не было в Одессе людей, которым жилось бы лучше, чем богадельщикам на втором еврейском кладбище…
Но и там, на самом дне обитания, не удержаться. Потому что вместе с революцией приходит и смерть.
…– Мы мертвые люди, – сказал Арье-Лейб своим товарищам после похорон, – мы у фараона в руках…
Власть фараона… Она пришла в Одессу со стороны Вапнярки и начала избавляться от лишних людей. О, этих лишних людей в Одессе оказалось достаточно. И цена жизни упала в мусорную кучу дней.
…– Жизнь – смитье, – пробормотал он, – свет – бордель, люди – аферисты…
Как точно…
На улице Маразлиевской расстреливал и кейфовал от этого безумный убийца Блюмкин – глава местного ЧК, сбежавший в Одессу после убийства немецкого посла Мирбаха.
На нищих пуль не тратили. Их просто обрекли на вымирание. Вот так – именно так! – наступила советская власть в Одессе.
…– Есть люди, – ничего не слыша, гремел Бройдин, – которые живут хуже тебя, и есть тысячи людей, которые живут хуже тех, кто живет хуже тебя… Ты сеешь неприятности, Арье-Лейб, ты получишь завирюху. … Но перед тем, как вам умереть, скажите мне, – я интересуюсь это знать, – есть у нас советская власть или, может быть, ее нет у нас? …
И заведующий кладбищем вплотную подошел к калекам. Трясущиеся его зрачки были выпущены на них. Они неслись на помертвевшее, застонавшее стадо, как лучи прожекторов, как языки пламени. Краги Бройдина трещали, пот кипел на изрытом лице, он все ближе подступал к Арье-Лейбу и требовал ответа – не ошибся ли он, считая, что советская власть уже наступила…
Не ошибся! И старики, изгнанные из богадельни, потащились по страшной дороге, ведущей к мучениям и смерти.
… Старики и старухи, выгнанные из богадельни. Они прихрамывали, согнувшись под узелками, и плелись молча. Разбитные красноармейцы сгоняли их в ряды. Тележки парализованных скрипели. Свист удушья, покорное хрипение вырывалось из груди отставных канторов, свадебных шутов, поварих на обрезаниях и отслуживших приказчиков.
Солнце стояло высоко. Зной терзал груду лохмотьев, тащившихся по земле. Дорога их лежала по безрадостному, выжженному каменистому шоссе, мимо глинобитных хибарок, мимо полей, задавленных камнями, мимо раскрытых домов, разрушенных снарядами, и чумной горы. Невыразимо печальная дорога вела когда-то в Одессе от города к кладбищу. …
Совсем недавно я рассказал об этом кладбище, о том, как его разрушили. Для чего? Кто его знает? А ведь это кладбище было историей города!
… Старый портняжеский подмастерье показал своему начальнику столетнюю историю Одессы, покоящуюся под гранитными плитами. Он показал ему памятники и склепы экспортеров пшеницы, корабельных маклеров и негоциантов, построивших русский Марсель на месте поселка Хаджибей. Они лежали тут – лицом к воротам – Ашкенази, Гессены и Эфрусси, – лощеные скупцы, философические гуляки, создатели богатств и одесских анекдотов…
Впрочем, кому нужна история, когда создается новый миф. Как сказал А.С. Пузанов:
– Вновь создаваемый миф и мораль несовместимы!
Тогда, в те времена, создавался социалистический миф. Сейчас национальный…
Может этому национальному мифу, чуждому морали и сочувствия, не нужен Исаак Бабель с его Одессой – колоритной, веселой, смешной, грустной и смелой? Ибо Бабель претендует не на одесский язык, он претендует на то, чего никогда не добиться его врагам. Он претендует, нет, он уже давным-давно получил – любовь читателей!
Семьдесят пять лет назад, 27 января 1940 года Бабеля расстреляли. Днем раньше состоялась пародия на трибунал. В своем последнем слове Бабель, не признав себя виновным, отказался от всех показаний, которые дал под пытками, и просил разрешить ему закончить роман, который был написан в черновике.
Роман был уничтожен вместе со всеми бумагами, изъятыми у Бабеля.
