Есть странная вещь. Евреи с гордостью произносят имена знаменитых евреев, изменивших культуру, науку и мировое мышление.
Но когда речь заходит об этом человеке, возникает неловкая пауза. Даже Иисусом (по крайней мере в душе) больше гордятся, чем им.
Хотя именно он — Барух Спиноза — оказал на современный мир влияние не меньшее, чем многие нобелевские лауреаты.
На первый взгляд, Спиноза — именно тот еврей, которым все должны были бы гордиться. Его идеи глубоко повлияли на современную философию, на эпоху Просвещения, на концепцию свободы совести, демократии и светского государства. Но вместо этого многие евреи и особенно израильтяне знают о нём лишь одно: «это тот еретик, которого прокляли».
Почему?
Чтобы понять это, нужно вернуться в XVII век.
Спиноза родился в 1632 году в семье португальских евреев-сефардов, спасшихся от инквизиции. Его родители принадлежали к миру марранов — людей, которых в Испании и Португалии насильно крестили, но которые тайно продолжали соблюдать еврейские обычаи.
Для этих людей относительно либеральная Голландия, в которой процветали науки и бизнес, казалась чуть ли не чудом. После столетий страха они наконец получили право быть евреями открыто. Но именно поэтому амстердамская община стала чрезвычайно осторожной и консервативной. Евреи Амстердама прекрасно понимали: любой скандал или обвинение в ереси способны снова пробудить антисемитизм. Мать Баруха приобрела для него новшество – телескоп, чтобы сын смог изучать ночное небо. Вполне возможно, именно мириады небесных светил повлияли на маленького исследователя, столкнувшегося с великим и непостижимым.
Молодой Спиноза получил блестящее образование. Он изучал Тору, Талмуд, средневековую философию и каббалу. Однако рядом уже рождался новый мир.
Шаул Леви Мортейра, один из ведущих раввинов португальско-сефардской общины Амстердама. Он был выдающимся талмудистом, проповедником и защитником традиционного иудаизма. Раввин пророчил юному Баруху великое будущее, так как считал его самым талантливым своим учеником.
Парадокс заключается в том, что один из самых ортодоксальных раввинов своего времени стал учителем человека, который впоследствии подвергнет сомнению многие основы традиционной религии.
Источники не сохранили подробных личных диалогов между ними, но известно, что Мортейра долго пытался удержать талантливого ученика в рамках общины. Когда взгляды Спинозы стали всё более радикальными — руководство общины восприняло это как угрозу.
Спиноза знал, чем может закончиться конфликт с общиной. Он хорошо помнил историю своего родственника — Уриэля да Косты (Акоста), который был не просто предшественником Спинозы, а человеком, чья трагическая судьба должна была стать предупреждением для Баруха.
Уриэль родился в семье так называемых «новых христиан» — евреев, насильно обращённых в католицизм. Он изучал каноническое право в Коимбре и даже занимал церковную должность. Но, начав самостоятельно читать Танах, пришёл к выводу, что официальное христианство сильно расходится с библейским текстом.
После смерти отца семья покинула Португалию и перебралась в более свободные Нидерланды. Там Габриэль принял имя Уриэль и открыто вернулся к иудаизму. Однако вскоре пытливый и смелый ум ожидало новое разочарование.
Да Коста ожидал увидеть «религию Библии», но столкнулся с развитой раввинской традицией, основанной на Талмуде и устном Законе.
Он начал утверждать, что многие раввинские постановления отсутствуют в Танахе; религиозные традиции во многом являются человеческими установлениями; истинная религия должна строиться на разуме и естественном законе.
Для молодой сефардской общины Амстердама, пытавшейся сохранить единство после бегства от инквизиции, такие идеи выглядели опасными.
За свои взгляды да Коста несколько раз подвергался отлучению.
После долгих лет изоляции он решил примириться с общиной. Но цена оказалась страшной. Его заставили пройти публичное покаяние: он получил удары плетью в синагоге, а затем лёг на пол, а члены общины наступали на него ногами.
Сам Уриэль да Коста писал, что его положили у входа в синагогу после тридцати девяти ударов плетью, и вся община проходила по нему. Позднейшие пересказы иногда смягчали описание словом «переступали», но историки обнаружили в архиве амстердамской португальской общины документ почти того же времени, описывающий аналогичное наказание другого человека. Там прямо сказано:
«Он должен будет лечь у подножия лестницы, чтобы вся община могла пройти по нему».
Однако английские и современные исторические пересказы часто используют слова trample («топтать», «попирать»), подчёркивая, что смысл обряда состоял именно в крайнем публичном унижении.
Интереснее другое: откуда вообще взялся такой негодяйский обычай?
Никакого подобного ритуала нет ни в Торе, ни в Талмуде. Более того, классическое еврейское право крайне осторожно относится к унижению человека.
Исследователи считают, что этот обряд возник в средневековой Европе как форма публичного покаяния и социального уничтожения репутации. Его корни, вероятно, связаны с несколькими традициями одновременно: христианскими практиками публичной епитимьи, когда грешника клали у входа в храм; феодальными обрядами подчинения, где побеждённый буквально ложился под ноги победителю; символикой из библейских текстов, где враг оказывается «под ногами» победителя.
Например, в Псалмах и у пророков постоянно встречается образ:
«Положу врагов твоих в подножие ног твоих».
У сефардских общин Амстердама XVII века этот символ превратился в настоящий дисциплинарный ритуал.
Ирония в том, что многие из этих людей сами были потомками жертв Инквизиции. Они бежали от унижений и религиозного насилия, но внутри собственной общины воспроизвели очень похожий механизм наказания. Именно поэтому многие современные историки рассматривают историю да Косты как один из самых мрачных эпизодов в истории амстердамского сефардского еврейства.
Особенно страшно то, что наказание было рассчитано не на физическую боль. Тридцать девять ударов плетью заканчивались быстро. Настоящим наказанием было другое: заставить человека публично превратить себя в «пыль под ногами» общины. Именно после этого унижения да Коста окончательно сломался и спустя несколько месяцев покончил с собой.
Почему Уриэль да Коста вообще согласился вернуться в общину после многих лет борьбы с ней — один из самых интересных вопросов его биографии. Сам он оставил об этом довольно откровенное свидетельство в своей автобиографии Exemplar Humanae Vitae («Пример человеческой жизни»), написанной незадолго до смерти.
Да Коста прямо пишет, что годы отлучения превратили его жизнь в кошмар. Его избегали родственники, знакомые и бывшие друзья. Он оказался практически в полной социальной изоляции. Для человека XVII века это было намного страшнее, чем для современного человека.
По его словам, он надеялся обрести хотя бы покой:
«Я решил уступить не потому, что изменил свои взгляды, а потому что не мог более выносить это несчастье».
Это очень важная фраза. Насколько можно судить, он не раскаялся в своих убеждениях.
Да Коста прожил под херемом около семи лет. Его избегали даже родственники. Он оказался фактически изгнанником среди своих. Сам он пишет именно об этом как о главной причине капитуляции.
Есть версия, что да Коста рассчитывал на относительно мягкое примирение и не ожидал столь унизительного обряда. Возможно, он думал, что достаточно будет формального признания ошибок.
Если это так, то его ждало жестокое разочарование.
Из его текста видно, что он был глубоко подавлен ещё до примирения.
Он пишет о постоянном одиночестве, отчаянии и бессмысленности жизни. Очевидно, к моменту возвращения он уже находился в тяжёлом депрессивном состоянии.
После публичного покаяния положение не улучшилось. Напротив. Да Коста понял, что потерял и достоинство, и возможность честно отстаивать свои убеждения. Философ сломался, пошёл на компромисс со злом, которое не знало пощады.
В последние месяцы жизни он написал знаменитые строки:
«Среди людей нет ничего, кроме тщеславия и лицемерия».
Акоста отверг католицизм, но не смог принять раввинистический иудаизм. Он хотел вернуться к «естественной религии» Библии и разума, но в XVII веке для такой позиции просто не существовало социальной ниши. В результате он остался совершенно один.
Когда да Коста умер, Спинозе было всего восемь лет. Вероятно, ребёнком он ещё не осознавал всей истории, но уже подростком наверняка слышал рассказы о родственнике, которого община публично унизила за его убеждения. Лично бы я такого не простил, думаю, Спиноза тоже. Однако наказать людишек — это слишком мелко для большого ума. Нужно продолжить праведное дело Да Косты и разрушить систему.
Акоста первым начал подвергать сомнению: авторитет религиозной традиции; христианские догматы о душе; происхождение религиозных законов.
Спиноза позже пойдёт значительно дальше и создаст целостную философскую систему, но атмосфера страха вокруг имени да Коста уже существовала в общине. Многие исследователи считают, что история родственника могла повлиять на то, как Спиноза воспринял собственный херем в 1656 году.
В каком-то смысле Уриэль да Коста стал первой крупной жертвой конфликта между религиозной ортодоксией и свободой мысли в амстердамском сефардском мире. А Спиноза — самым знаменитым наследником этого конфликта.
В 1656 году Спиноза был подвергнут знаменитому херему (отлучению). Считается, что Мортейра как один из главных духовных лидеров общины принимал участие в этом процессе, хотя текст херема подписан руководством общины, а не лично им.
Можно сказать, что Мортейра невольно подготовил почву для появления одного из самых влиятельных философов Нового времени. Он дал Спинозе глубокое знание еврейской традиции, Танаха и философии — и именно это образование позволило его ученику позже построить собственную революционную систему взглядов.
Спиноза был не «невеждой-бунтарём», а человеком, прекрасно знавшим традицию изнутри. Во многом это была заслуга его учителя.
Итак, телескопы разрушали старую космологию. Астрономия спорила с традиционным взглядом на создание мира. Философия начинала говорить языком математики. В Европе стремительно распространялись идеи, утверждавшие, что разум способен самостоятельно постигать истину.
Спиноза оказался человеком именно этого нового мира.
Он начал задавать вопросы, которые в XVII веке звучали как преступление.
Можно ли читать Библию как исторический текст?
Действительно ли Моше (Моисей) написал Тору?
Могут ли чудеса нарушать законы природы?
Община, гордившаяся своей ортодоксальностью, не могла стерпеть его растущего скептицизма. Спиноза подвергал сомнению божественное происхождение Торы и само традиционное понимание Бога.
Особенно опасной казалась его главная идея: знаменитое Deus sive Natura — «Бог, или природа».
Считается, что Спиноза утверждал, что Бог — не сверхъестественный правитель мира, а сама бесконечная реальность. Не отдельное существо вне Вселенной, а сама Вселенная во всей её бесконечности и закономерности.
Сегодня многие называют это пантеизмом.
Но взгляды Спинозы были намного сложнее простого «обожествления природы». Для него Бог не был поэтической метафорой. Речь шла о единой бесконечной субстанции, частью которой является всё существующее.
Спиноза не атеист, а человек, осмелившийся постичь мироздание, дышащее божественной энергией.
В 1656 году, когда Спинозе было двадцать три года, амстердамская еврейская община наложила на него херем — одно из самых суровых отлучений в еврейской истории.
«Да будет он проклят днём и проклят ночью. Проклят, когда ложится, и проклят, когда встаёт».
Ему запрещалось общаться с евреями, а иудеям читать его тексты и даже находиться рядом с ним под одной крышей.
Но важно понимать: причиной херема были не только философские взгляды Спинозы. Как показывают современные исследования, руководство общины панически боялось реакции христианских властей. Амстердамские евреи ещё слишком хорошо помнили костры инквизиции.
Парадоксально, но в тот момент многих членов общины меньше интересовала сама философия Спинозы, чем возможные последствия его идей для безопасности евреев.
После изгнания Спиноза сменил имя Барух («благословенный») на латинское Benedictus — «благословенный» по-латыни. Он отказался от семейного бизнеса и начал зарабатывать шлифовкой линз для телескопов и микроскопов.
Это было очень символично.
Человек, пытавшийся изменить человеческий взгляд на Бога и мир, буквально создавал инструменты нового зрения.
Спиноза был хорошо знаком с ведущими оптиками и натурфилософами своего времени. Он жил в эпоху, когда микроскоп и телескоп меняли представление человека о реальности не меньше, чем сегодня искусственный интеллект.
Ему предлагали место профессора философии, но он отказался. Спиноза опасался, что даже академическая должность ограничит его свободу мысли.
Он предпочёл тихую жизнь философа-шлифовальщика.
Его главный труд — «Этика» — был опубликован уже после его смерти и стал одной из самых необычных книг в истории философии.
Спиноза решил построить философию так же строго, как геометрию. Книга начинается с определений и аксиом, а затем из них шаг за шагом выводится вся система мироздания.
Субстанция одна.
Свобода воли — иллюзия.
Человек является частью природы, а не её центром.
Счастье достигается не через желания, а через понимание.
Высшее благо, по Спинозе, — это «интеллектуальная любовь к Богу», достигаемая через познание природы и законов реальности.
Для XVII века это звучало как ересь.
Но именно здесь скрывалась одна из самых радикальных идей Спинозы: человек может освободиться от страха.
Спиноза писал, что люди страдают потому, что не понимают причин своих эмоций. Мы ненавидим, боимся, завидуем и впадаем в отчаяние, потому что считаем себя центром мира. Но чем лучше человек понимает природу вещей, тем свободнее становится.
Современные нейробиологи и философы сознания нередко называют Спинозу удивительно «современным» мыслителем. Его идеи о детерминизме, эмоциях и природе сознания неожиданно перекликаются с современной когнитивной наукой.
Не менее революционными были и его политические взгляды.
В «Богословско-политическом трактате» Спиноза фактически стал одним из первых философов либеральной демократии. Он сделал то, чего до него почти никто не делал: начал анализировать Библию как исторический текст.
Он утверждал, что Тору невозможно целиком приписать Моше, приводил тому множество доказательств из самого текста Пятикнижия. Он отделял религию от политики и настаивал, что задача государства — не спасать души, а обеспечивать безопасность и свободу граждан.
Государство не должно контролировать мысли.
Свобода слова необходима не потому, что она «приятна», а потому что общество, подавляющее мышление, начинает разрушать само себя.
Без Спинозы невозможно представить эпоху Просвещения.
Современники, как евреи, так и христиане, ненавидели его идеи. Но были и те, кто восхищался им.
Настоящее признание пришло спустя столетия.
Мыслители эпохи романтизма фактически превратили Спинозу в героя новой интеллектуальной Европы. Его философия казалась попыткой примирить науку и религию.
Появилось такое понятие, как «вера в Бога Спинозы».
Но отношение еврейского мира к нему долгое время оставалось болезненным.
Даже в эпоху Аскалы многие еврейские мыслители опасались его радикализма.
И всё же постепенно отношение начало меняться.
Сионистские интеллектуалы увидели в нём фигуру «нового еврея» — человека, способного мыслить вне рамок гетто и религиозного авторитета.
Они говорили: «Спиноза порвал с общиной, но не с еврейством».
Особую роль сыграл Бен-Гурион, который восхищался Спинозой и называл его одним из величайших евреев. В 1950-х годах он даже пытался добиться символической отмены херема.
Он писал письма раввинам и интеллектуалам, утверждая, что Спиноза был величайшим еврейским мыслителем со времён пророков и что именно его идеи о демократии, свободе мысли и светском государстве оказались близки духу современного Израиля.
Но раввинат отказался отменять отлучение.
И здесь возникает удивительный парадокс. В университетах Израиля Спинозу изучают как одного из величайших философов Европы. Его книги входят в мировую интеллектуальную классику. Но для части религиозного мира он по-прежнему остаётся опасным еретиком.
Возможно, проблема Спинозы в том, что он появился слишком рано.
Он говорил о свободе личности ещё до эпохи прав человека.
О критическом чтении Библии — до появления современной библеистики.
О психологии эмоций — за столетия до Фрейда.
О единстве природы — до современной науки.
И, возможно, именно поэтому он до сих пор остаётся неудобным.
Потому что Спиноза — это не просто философия. Это вызов религии, любой религии.
Такова история Баруха (Благословенного) Спинозы.
Гения, который на сотни лет опередил своё время.
