Аркадий Пахомов (1944–2011)
Поэт. Учился на филологическом факультете МГУ. В 60-е гг. XX века входил в поэтическую группу «СМОГ». Автор книги стихов «В такие времена». В 90-е его стихи публиковались в журналах «Знамя», «Континент», «Новое литературное обозрение». Произведения вошли в антологии «Самиздат века» и «Русские стихи 1950–2000 годов».
Его стихи в советских литературных изданиях почти не печатались, распространялись в основном в самиздате. Их называли угловатыми, оригинальными, узнаваемыми.
ДОЖДЬ
В линейку, а лучше в клетку,
глухо, как будто в кадку,
по жалюзям и решёткам
и по кирпичной кладке
срываются полные капли
на деревянный цоколь,
размеренно – оп-ля, оп-л –
простуженный, хриплый цокот.
На происшествие это
смотрю сквозь железное сито,
и привкус дождя пресноватый
губам ощущать приятно.
* * *
Какая нынче, Господи, весна –
осенняя и солнечная сразу,
для творчества, безумства и вина,
и для любви. Охватывая глазом
её просторы сизые, скажу:
всем повезёт сегодняшней весною,
недаром я по городу хожу,
недаром мы поссорились с тобою
и тотчас помирились. Хорошо
с такой весною в мире жить
и дружбе,
и раз уж разговор такой пошёл,
то умереть в ней тоже хорошо,
уж если умереть когда-то нужно.
* * *
Осенним листьям следует кружить
И расправлять морщинистое небо,
И, завершив в пространстве виражи,
Ложиться навзничь бережно и немо.
Затем им должно затвердить урок
о сущности продуктов эфемерных,
с осадками смешаться равномерно
и набираться силы тихо, мирно,
чтобы из них произошёл росток.
Так поступить пристало им судьбой,
однако же резонно их стремленье
откладывать прекрасное паренье
и продлевать, и пестовать мгновенья
ушедшей жизни, начатой весной.
* * *
Любимая, в такие времена,
в такую сучью непогодь и замять
не дай нам Бог кичиться и лукавить
и выяснять, чья бóльшая вина –
твоя вина, или моя вина,
иль родины злопамятные вины
у нас в крови. Без слёз и без запинок
забудь вражду, и да пошлёт нам сына
глухая ночь в такие времена…
Крым
Вечер. После дождя.
Чёрно-бурая пашня,
а за нею, чуть-чуть погодя, –
крест и старая башня.
Слева был виноградник,
пашня – справа,
вдоль неё – сухие ограды,
речка и переправа.
А над всем этим рос закат,
возвышался плавно и строго,
из него-то, из далека,
вытекала дорога.
На дороге был мягкий иней,
он сгущался, но еле-еле.
Мы несли виноград и дыни
и смеялись, и что-то пели,
и смотрели по сторонам
и вперёд на широкое взгорье,
где закатная тишина,
а за всем этим было море.
Керчь
Как это сплошное конкретное лето,
как карточный домик,
игрушке под стать,
качается Керчь от жары и от света,
не в силах себя хоть чуть-чуть
распознать.
Приятно в глухой первородной
теплыни
любить углублённую в улицы тишь
и удивляться настою полыни
и черепице оранжевых крыш.
В каменных двориках
высмотрев сливы,
можно спуститься без всяких хлопот
в пахнущий рыбой, вином и крапивой
старый, всегда перегруженный порт.
Там гениальный и ветреный мастер
расположил среди странных фигур
плоские ящики, бочки и снасти,
грузчиков сонных, когда перекур
и когда ветер лениво-подробный,
вдруг расширяя седой кругозор,
с шумом выходит туда, где свободно
море колышет тяжёлый простор.
Песенка
Нынче ночью погасла верба,
нынче зябко в пустых аллеях.
Я смотрю на зелёное небо,
я лежу на твоих коленях.
Ты меня гладишь долго слишком,
ты мне кажешься много старше,
у тебя есть плюшевый мишка,
ты его гладишь точно так же.
* * *
В тысяча девятьсот семьдесят втором году,
В сентябре, в ночь на среду,
На двадцать седьмое число,
Как снег на голову – выпал снег,
Белоснежный, правдивый…
Но все, да, увы, все, и без исключения,
Вместо того чтобы собраться
И как-то обсудить этот факт,
Я бы даже сказал – приключение,
Сделали вид, будто ничего такого не произошло,
И пошли на работу, учёбу
И в детские учреждения.
И забыли б об этом,
Так уж бывало не раз,
И на этот раз так же бы
всё и произошло,
Если бы не нашёлся один умный
и трезвый человек
И не написал бы об этом
Вполне приличное стихотворение.
Дорога
Ушла в себя дорога, залегла
В пучки травы сухой, в шипучий гравий
И в корни, разорённые дотла
Колёсами в расхристанной оправе.
Ушла в себя дорога – в дальний путь,
Ведомая неведомым порывом,
Успевшая чуть выгнуться, свернуть
И набок лечь у самого обрыва.
И выпрямиться, вытянуться в нить,
И продолжаться гладко и покато,
Не упуская вдруг над речкой взмыть
И обернуться мостиком горбатым
Затем, чтоб тут же, в следующий миг
Расположиться на опушке леса
И под его развёрнутым навесом
Забыться и не помнить дней своих.
Ушла в себя, осмыслив каждый сдвиг
И поворот найдя и пересилив,
Одна из множества живучих и кривых,
Которые куда ни выводили.
Зимняя электричка
В пурге, на склоне декабря
по жребию и по привычке
два рельса, два поводыря
ведут слепую электричку.
В лесу, где не видать ни зги,
она спешит, как тот прохожий,
беречь уставши сапоги,
себе назло, по бездорожью.
За лесом, что увяз на треть,
за грустью сосен, за их болью,
как притаившийся медведь,
лежит заснеженное поле.
Как в скучный текст прямая речь,
без предисловий и кавычек,
чтобы селянина развлечь,
вступает в поле электричка.
И расплескав пургу поверх
припавших к линии сараев,
как безымянный человек,
за дымкой леса исчезает.
ТЕРЕМ
Владимиру Алейникову
В той стране, где ветер терпок
от морских сушёных трав,
был построен стройный терем
из гусиного пера,
из камней, волной лощённых,
плавно сглаженных рукой,
терем с башнею смещённой
был единственный такой.
Всё, от стен его кольчужных
до ракушечных основ,
было пеною жемчужной
в нужный час освящено.
Рядом с берегом стоящий,
терем лёгкую волну
мог сдержать, разбить на части
и с округлых плеч стряхнуть.
Отмечая именины
пеньем птиц и бычьих жил,
ветвь рябины, ветвь жасмина
кто-то к башне положил.
И сказал широким чайкам,
оснащавшим корабли,
чтобы море не качали,
чтобы терем берегли.
* * *
Не промолвлю я ни слова
и к руке не припаду,
в Новый год и в старый Новый
не приеду, не приду,
с плеч твоих не сброшу иней,
чтобы таял он в горсти,
никакой во мне гордыни –
что ты, Господи прости…
Я свою гордыню прожил,
как в ангине, как в бреду,
как во сне прожил – и всё же
не приеду, не приду,
лучше будет или хуже –
не положишь на весы,
слишком сам себе не нужен
я в последние часы.
