Александр Иличевский
НАЗОВЕМ ЭТУ ГЛАВКУ «РОДЕН И РИЛЬКЕ».
Однажды второго мая, четырнадцати лет от роду, я сошёл с перрона Московского вокзала и выбрался по Невскому к реке. Прогулка эта была одним из самых сильных впечатлений в моей жизни. Для человека, родившегося в полупустыне Апшерона и проведшего отрочество в промышленном Подмосковье, Ленинград предстал баснословным и неведомым – это был первый оклик цивилизации.
Сначала была поездка в Петергоф, где я шёл от станции по лесу и видел, как деревья постепенно выстраиваются в парк, показываются дворцовые постройки, каскады фонтанов – и вдруг, за Монплезиром, всего через шаг распахнулась слившаяся с небом бесконечность Финского залива, от вида которой в восторге замерло сердце: дворец на берегу моря – разве не из «Аленького цветочка» образ?
Когда я шёл в сумерках мимо горок переживших зиму листьев, по выметенной дорожке, мимо сбросивших часть досочных своих доспехов статуй, то увидел вдруг прозрачного великана в треуголке, вышагивавшего навстречу: дух Петра Великого обходил после зимы свои владения.
В Зимнем дворце я искал камею Гонзага (марка с её изображением была у меня в альбоме). В конце концов выяснил, что камею забрали на реставрацию, и, довольный хотя бы тем, что подтвердилось её существование, счастливо заплутал. Уже без сил я выбрался к выставке Матисса. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что эта вспышка света была сокровищем; что солнечные пятна Матисса реальнее окружающего мира.
Вторую половину дня Эрмитаж бесконечно плыл мимо анфиладными внутренностями. Каждая картина, статуя, лестница – уводили в потустороннее пространство. На следующий день я пришёл смотреть только Матисса, но всё равно заблудился по пути к нему, как муравей в шкатулке сокровищ.
В результате я оказался у статуи «Спящий Гермафродит» и долго ходил вокруг, не веря своим глазам.
Так я потом и ходил по Петербургу – не доверяя зрению, и до сих пор я не вполне верю, что этот город существует: настолько он вычеркнут из ментальности страны и в то же время некогда создан для решительного формирования её, ментальности, стиля. Странное соположение жилого и нежилого, не предназначенного для жизни и тем не менее населённого, слишком немыслимого и в то же время доступного – как некогда в Аничковом дворце герою Бабеля оказался доступен халат Александра III, рукава до полу, – странное замешательство от неуместности и красоты, понимание того, что красота умерщвляет желание, простую жизнь, – вот это всё сложилось и выровнялось в образ великого города.
Нельзя сказать, что, глядя на «Спящего Гермафродита», уже тогда я это отчётливо понял, – но ощущение подлинности образа, чья суть была в совмещении влечения и недоступности, возникло в тот момент точной рифмой…
И вот – в связи с Ленинградом – особенно мне запомнился мой двадцать пятый день рождения. Вечер его я провел наедине с собой на съемной квартире в Бибирево. Работал я тогда в Москве на Войковской, в конторе, торговавшей компьютерами и «балалайками» – так назывались всяческие бумбоксы, которые нам из Сингапура контейнерами отправляли два моих однокурсника. Контейнеры с мониторами и прочей оргтехникой, прибывавшие из Хельсинки, надо было растамаживать и сопровождать со стоянки, которая находилась на Левобережной. Дальнобойщики, как правило, были уже на излете сил и, пожарив на паяльной лампе картошку с колбасой и уговорив пол-литра, спали в запертой кабине настолько беспробудно, что я их поднимал бейсбольной битой по капоту. В Бибирево я возвращался уже без чувств и ужинал обычно крабовыми палочками, банкой кукурузы и пакетиком майонеза, – все это я покупал вместе с солдатским Camel’ом (без фильтра) на выходе из метро у теток, торговавших разной снедью, разложенной на ящиках из-под овощей.
В тот свой день рождения я вернулся с мыслью о том, что пора кончать эти приключения с «балалайками» и возвращаться в Калифорнию. Настроение было так себе, я лег на тахту и обдумал свою скудную успехом жизнь. Мне она показалась ничтожной. Двадцать пять лет! Четверть века! А результатов – ноль. Ничего нет отвратительней, чем наличие амбиций, не подкрепленных достижениями.
Квартиру я снимал у молодой пары, которой почему-то заплатил за полгода вперед. Заплатил вместе с телефонными долгами сотрудника, сосланного директоратом в Сингапур, в наследство от которого мне и досталась эта квартира. Счета были астрономические, отражавшие расстояние между Малайзией и Москвой. Надо сказать, что – не знаю, как сейчас – но тогда Бибирево – это был вариант края света, то есть Москвы. И вот, лежа на обрыве реальности, я услышал напористый стук в дверь. Я открыл. На пороге стоял пьяный владелец квартиры и держал в руках кожаный футляр.
– Купи бинокль! – прохрипел он.
– Мне не надо.
– Офицерский! – надвинулся на меня хозяин. – Купи, догнаться хочу!
Я задумался и полез в карман. Так я снова совершил один из бессмысленных поступков, которыми была полна моя жизнь. Я стал владельцем прекрасного, можно сказать, драгоценного оптического прибора, через который множество созвездий в ночном Крыму просыпались в мою жизнь…
У той отчасти балалаечной конторы имелся в Питере филиал. По долгу службы я часто общался с его сотрудниками, координируя доставку грузов. Разумеется, чаще всего мне приходилось разговаривать с секретаршами. Их было две. Ту, что обладала звонким вежливым голосом, звали Алла. Через некоторое время мы с ней стали болтать на отвлеченные темы и договорились, что я приеду в Питер познакомиться. Алла жила в новостройке близ Смоленского кладбища. Стоял декабрь, наполненный тьмой и морозной влажностью, пронизывающей все тело до последней клеточки. Смеркалось сразу после обеда, и, едва проступившие к полудню кресты за кладбищенской оградой, снова погружались во тьму. Мы с Аллой отправились в джазовый клуб, где выступал диксиленд Давида Голощекина, и потом увлеченно обнимались в какой-то подворотне, в которой, возможно, Акакий Акакиевич когда-то лишился шинели. Одет я был не по погоде – на мне был тренч Burberry (в сущности, шинель), купленный в Калифорнии на первую зарплату, и, хотя и с подкладкой и дополнительным суконным воротником, спасал он от промозглости не сильно. Гораздо слабее, чем объятия Аллы, которая скоро проводила меня на вокзал и, поцеловав на прощание, обещала приехать в следующие выходные. Так и случилось.
Я встречал ее у вагона, с Ленинградского вокзала мы отправились в Бибирево на такси. Усевшись на заднее сиденье, мы едва сдерживали себя, чтобы не показаться дикарями водителю. И вот мы ворвались в квартиру. Нижним бельем Аллы оказался какой-то новомодный кружевной комбинезон и, судя по всему, она хотела, чтобы я овладел ею стоя. Но я подхватил ее на тахту и медленно раздел. И тут увидел, что у нее нет одной груди и большой шрам рассекает левую часть ее сломленной грудной клетки. Я опешил, но виду не показал. Так случилось со мной наслаждение барочным телом и поразительное впечатление – усекновенная грудь.
Барочное тело – наслаждение особенное: «никогда еще тело не было так изогнуто своей душой», – писал Рильке о работе Родена «Муза», о скульптуре, изображающей прекрасную девушку-калеку.
На следующее утро я проснулся с чувством неопределённости. Алла, ещё спящая рядом, выглядела спокойной, но в её лице читалась усталость. Я сидел на краю тахты, размышляя о случившемся. Мысли путались, но одно было ясно: за ночь она стала мне ближе. Вспоминались её прикосновения, её смелость. Это не просто привлекло меня – это задело что-то внутри. Все эти бессмысленные дни, крабовые палочки, планы вернуться в Калифорнию – всё казалось пустым на фоне её истории, её шрама. Мы не говорили об этом. И не было нужды. Всё и так было понятно.
После завтрака, состоящего из кислого кофе Pele, я проводил её до метро. Мы разговаривали о мелочах, как будто ночь осталась за гранью реальности. Но в голове крутились вопросы. Что дальше? Вернётся ли она? И хочу ли я этого?
На следующий день всё сошло на круги своя. Работа, Левобережная, дальнобойщики, сорокафутовые контейнеры, пятнадцатидюймовые мониторы. Вроде бы ничего не изменилось, но я был уже не тот. Мысль об Алле сидела в голове, мешая сосредоточиться. Я решил ничего не форсировать, но понимал, что эти встречи будут продолжаться.
Так и вышло. Она приехала через неделю. Я встретил её у метро, вручил букет белых лилий. Мы снова поехали в Бибирево, где провели вечер, почти не касаясь того, что произошло в первую ночь. Мы болтали о жизни, о работе, сотрудниках, о Ленинграде.
Эти встречи стали частью моей жизни. Бибирево, казавшееся мне раньше краем света, пропастью, стало местом, где я мог быть собой. Каждый раз, возвращаясь домой, я мысленно ждал Аллу. Это было странное чувство, не похожее на привычные амбиции и планы.
Однажды, в очередной приезд, сидя на кухне с бокалом вина, Алла сказала: «Жизнь не всегда даёт то, что мы хотим, но даёт то, что нужно». Я задумался. Может, в этих простых словах и был ответ на мои вопросы. Не в достижениях, не в Калифорнии, а в чем-то более простом и важном. Но эта простота оказалась особой. Получилось так, что я ищу ее всю жизнь.
ВСЕЛЕННАЯ, СОЗНАНИЕ, ЗНАНИЕ
Философ Мераб Мамардашвили в одной из своих лекций о феномене сознания приводит историю, произошедшую в Дании с двумя создателями квантовой механики, Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом.
Гейзенберг гостил в институте Бора. На закате одного из весенних дней они вышли к берегу моря. Свежий ветер расчистил горизонт, на севере показался мыс шведского полуострова Кюллен. Бор говорил о том, что для датчан море формирует важную черту национального сознания: когда они смотрят в морскую даль, то думают, что доля бесконечности дана им в обладание.
Прогуливаясь вдоль берега, они подошли к Кронборгскому замку, некогда воздвигнутому Фредериком II. Вместе восхищались архитектурой бастиона, его башнями, мостом надо рвом, заполненным водой, деревянной резьбой в часовне, медной кровлей, покрытой зеленой патиной; тем единством, которое замок образовывал с морским ландшафтом.
– Помните легенду о Гамлете, принце датском? – вдруг спросил Бор. – Никаких исторических свидетельств, кроме упоминания о нем в хронике, не осталось. А теперь внимание. Смотрите, что сейчас произойдет. Следите за собственным сознанием. Я сообщаю вам, что предание отождествляет Кронборгский замок с шекспировским Эльсинором.
Гейзенберг вспоминает о своем потрясении. Вроде бы ничто не должно было измениться вокруг после слов Бора, ибо даже неизвестно доподлинно, существовал ли Гамлет и в самом ли деле жил здесь, но тем не менее всё вокруг преобразилось. Стены и башни засветились смыслом, по ним поползла тень отца Гамлета. Двор замка вдруг вместил мир трагедии Шекспира, в нем появились подмостки, и актеры на них стали разыгрывать рамочную пьесу «Мышеловка». В комнатах замка зазвучал тревожный монолог Гамлета, и тринадцатое столетие приблизилось вплотную.
Гейзенберг впоследствии часто ссылался на этот проведенный тогда Бором эксперимент с сознанием. В 1920-х годах остро стояла проблема смены научной парадигмы. Новое вúдение физического мира не укладывалось в сознании ученых. Новое мировоззрение, связанное с открытием микромира, требовало пересмотра основных положений в философии науки. Когда Гейзенберг и Бор вышли к Кронборгу, преобразившемуся в Эльсинорский замок, они обсуждали то, как знание, извлеченное из мира, способно этот мир изменить. Суть обсуждаемой проблемы можно сформулировать так: насколько непредсказуемо содержание мира. Оно выше логики, и от ученого требуется постоянная готовность к открытию в мире связей, несовместимых с привычным мышлением.
Теперь перенесемся в Москву и попробуем провести эксперимент, похожий на тот, что провел Бор над Гейзенбергом. А именно: окажемся в легендарном районе Пресне, особенно памятном по уличным боям революции 1905 года и по тому, что именно здесь Маяковский написал «Облако в штанах».
Для эксперимента нам потребуется описать ландшафт выбранного нами района, прилегающего к Белорусскому вокзалу, в начале Пресненского вала, точней, в том месте, где он смыкается с валом Грузинским. Необходимо заметить, что обе эти улицы – часть Камер-Коллежского вала, кольца улиц длиной тридцать семь километров, охватывающих Садовое кольцо. Камер-Коллежский вал и заставы на нем были учреждены налоговым органом – Камер-Коллегией – в 1742 году как таможенная граница Москвы.
Так что же окружает этот перекресток, из которого с Камер-Коллежского вала выходит Малая Грузинская улица?
Самое большее, что можно сказать об этой местности, – то, что она типично московская, трудно поддающаяся определению. Устройство ее принципиально нелинейное. Город никогда не строился по плану, охватывающему большие пространства. Вот отчего он похож более всего на улей. Он не проектировался, но лепился, как соты в диком дупле, – по окружности и радиусу. В Москве нет точек выверенной перспективы, вся историческая столица закруглена, срезана, нашпигована, даже в самом центре, промышленными, учрежденческими, недоступными пешеходу участками, складами, зонами…
Топология Москвы бессвязная, с провалами, проходами, оградами, и особенно в том месте, которое интересует нас сейчас. Окрестности Белорусского вокзала загромождены товарной станцией и множеством запасных путей, на которых формируются составы, краснокирпичными цехами Завода электромеханических изделий памяти 1905 года, великолепным памятником конструктивизма – хлебозаводом имени В. П. Зотова и забранным за высокий забор со спиралью колючей проволоки заводом «Фазотрон». Этот таинственный завод находится на углу Камер-Коллежского вала и Малой Грузинской улицы, южной границы исторического района Грузины.
По моим наблюдениям, район образует своего рода московские Бермуды, которые не столь страшны, сколь таинственны. Неспроста именно здесь в позапрошлом веке стояли таборы цыган. Близость летних рестораций и цыганских балаганов с пляшущими медведями к зоопарку и речке Пресне была уместна. Теперь здесь находится самый дорогой и злачный ресторан Москвы; из-за его забора летом можно услышать Земфиру, и редкая машина останавливается у него без сопровождения джипа охраны, из которого выпрыгивают с автоматами омоновцы и оцепляют участок переулка, поджидая, пока телохранители в штатском вынут из машины и проведут хозяина этой кавалькады к метрдотелю. Зоопарк придает местности дополнительную экзотичность: здесь, как в калейдоскопе, собраны осколки обитателей всего земного шара.
Гам, стенание павианов, всхлипы выпи и вопли павлина, уханье шимпанзе, мускусный звериный запах и аромат ячьего помета, иканье лам и чей-то рык много лет сопровождали меня во время прогулок, пока обезьян не поместили в новые закрытые вольеры, и наступила тревожная тишина, которая, впрочем, недавно стала нарушаться волчьим воем.
Я проходил мимо «Фазотрона» двенадцать лет, совершенно не обращая на него внимания, но вот однажды поинтересовался его историей – и был потрясен не меньше Гейзенберга, узнавшего о предании Кронборга.
С архитектурной точки зрения завод этот не представляет никакого интереса. Он состоит из нескольких зданий, большая часть которых скрывается за трехметровой оградой. Создан был в 1917 году для производства альтиметров, измерителей скорости и другой авионики, необходимой для управления самолетом. Изначально назывался «Авиаприбор» и был одним из флагманов отечественного авиаприборостроения, шесть десятилетий выпускал радиолокационное оборудование для военной авиации.
Теперь внимание!.. Вся суть в том, кто этот завод создавал. В революционные годы первым директором его стал выпускник Петербургского университета, математик, физик и метеоролог, летчик-наблюдатель Первой мировой войны, кавалер двух Георгиевских крестов, воздухоплаватель-рекордсмен, создатель динамической метеорологии.
Директор «Авиаприбора» был незаурядным и достаточно известным человеком. Однако нас будет интересовать другая сторона его личности, малоизвестная, но уникальная настолько, что позволяет нам повторить эксперимент Бора.
Что знала о директоре «Авиаприбора» общественность? Он был петербуржцем, профессором университета, летчиком-асом, во время боевого вылета которого немецкая фронтовая радиостанция оповещала о приближении его самолета к Северо-Западному фронту. Родился в 1888 году в Петербурге, окончил физико-математический факультет, где стал читать лекции по высшей математике и работать в аэрологической обсерватории. С началом Первой мировой войны наш герой ведет занятия в авиационной школе и возглавляет аэронавигационную и аэрологическую службу фронта.
Представьте себе, что мы стоим неподалеку от Белорусского вокзала и видим обыкновенный, довольно унылый столичный пейзаж, криволинейный, загроможденный кирпичными приземистыми зданиями завода авиаприборов, и вдруг узнаём, что директором и создателем завода, заложившего фундамент в отечественное самолетостроение, был не только летчик-наблюдатель и метеоролог, а автор статьи «О кривизне пространства мира», адресованной самому Альберту Эйнштейну.
Способность владеть научным мировоззрением в масштабах Вселенной давно уже оставила науку. Современная наука страдает узостью. Чрезмерная сложность текущих научных моделей принуждает к строгой специализации. Но это не относилось к нашему герою, увы, рано скончавшемуся – 16 сентября 1925 года, тридцати семи лет от роду, от брюшного тифа.
Его звали Александр Фридман. Он был основоположником современной космологии, автором библейского масштаба модели расширяющейся Вселенной, которая легла в основу теории Большого взрыва. Благодаря Фридману мы впервые получили достоверное представление о развитии и происхождении Вселенной. В 1920-х годах еще было совершенно немыслимо представить себе динамическое устройство пространства-времени. Воображение не могло вместить догадку Фридмана о том, что мы живем на поверхности трехмерной сферы, которая раздувается в четырехмерном пространстве. Только полученные впоследствии Эдвином Хабблом данные при наблюдении галактик стали доказательством идеи Фридмана.
На примере Фридмана остается лишь поразиться силе воображения и ума, позволяющих в сотрудничестве достичь такой вдохновляющей мировоззренческой широты – от воздухоплавания до творения Вселенной.































