Автор: | 20. ноября 2026

Александр Иличевский (род. 25 ноября 1970, Сумгаит) — русский писатель, поэт, прозаик, эссеист. Лауреат ряда литературных премий, в том числе таких крупных, как «Русский Букер» 2007 года и «Большая книга» 2010 и 2020 года



Алек­сандр Иличевский

НАЗОВЕМ ЭТУ ГЛАВКУ «РОДЕН И РИЛЬКЕ».

Однажды второго мая, четыр­на­дцати лет от роду, я сошёл с перрона Москов­ского вокзала и выбрался по Невскому к реке. Прогулка эта была одним из самых сильных впечат­лений в моей жизни. Для чело­века, родив­ше­гося в полу­пу­стыне Апше­рона и провед­шего отро­че­ство в промыш­ленном Подмос­ковье, Ленин­град пред­стал басно­словным и неве­домым – это был первый оклик цивилизации.

Сначала была поездка в Петергоф, где я шёл от станции по лесу и видел, как деревья посте­пенно выстра­и­ва­ются в парк, пока­зы­ва­ются двор­цовые постройки, каскады фонтанов – и вдруг, за Монпле­зиром, всего через шаг распах­ну­лась слив­шаяся с небом беско­неч­ность Финского залива, от вида которой в восторге замерло сердце: дворец на берегу моря – разве не из «Алень­кого цветочка» образ?

Когда я шёл в сумерках мимо горок пере­живших зиму листьев, по выме­тенной дорожке, мимо сбро­сивших часть досочных своих доспехов статуй, то увидел вдруг прозрач­ного вели­кана в треуголке, выша­ги­вав­шего навстречу: дух Петра Вели­кого обходил после зимы свои владения.

В Зимнем дворце я искал камею Гонзага (марка с её изоб­ра­же­нием была у меня в альбоме). В конце концов выяснил, что камею забрали на рестав­рацию, и, довольный хотя бы тем, что подтвер­ди­лось её суще­ство­вание, счаст­ливо заплутал. Уже без сил я выбрался к выставке Матисса. Мне пона­до­би­лось несколько мгно­вений, чтобы осознать, что эта вспышка света была сокро­вищем; что солнечные пятна Матисса реальнее окру­жа­ю­щего мира.

Вторую поло­вину дня Эрмитаж беско­нечно плыл мимо анфи­лад­ными внут­рен­но­стями. Каждая картина, статуя, лест­ница – уводили в поту­сто­роннее простран­ство. На следу­ющий день я пришёл смот­реть только Матисса, но всё равно заблу­дился по пути к нему, как муравей в шкатулке сокровищ.

В резуль­тате я оказался у статуи «Спящий Герма­фродит» и долго ходил вокруг, не веря своим глазам.

Так я потом и ходил по Петер­бургу – не доверяя зрению, и до сих пор я не вполне верю, что этот город суще­ствует: настолько он вычеркнут из менталь­ности страны и в то же время некогда создан для реши­тель­ного форми­ро­вания её, менталь­ности, стиля. Странное сопо­ло­жение жилого и нежи­лого, не пред­на­зна­чен­ного для жизни и тем не менее насе­лён­ного, слишком немыс­ли­мого и в то же время доступ­ного – как некогда в Анич­ковом дворце герою Бабеля оказался доступен халат Алек­сандра III, рукава до полу, – странное заме­ша­тель­ство от неумест­ности и красоты, пони­мание того, что красота умерщ­вляет желание, простую жизнь, – вот это всё сложи­лось и выров­ня­лось в образ вели­кого города.

Нельзя сказать, что, глядя на «Спящего Герма­фро­дита», уже тогда я это отчёт­ливо понял, – но ощущение подлин­ности образа, чья суть была в совме­щении влечения и недо­ступ­ности, возникло в тот момент точной рифмой…

И вот – в связи с Ленин­градом – особенно мне запом­нился мой двадцать пятый день рождения. Вечер его я провел наедине с собой на съемной квар­тире в Биби­рево. Работал я тогда в Москве на Войков­ской, в конторе, торго­вавшей компью­те­рами и «бала­лай­ками» – так назы­ва­лись всяче­ские бумбоксы, которые нам из Синга­пура контей­не­рами отправ­ляли два моих одно­курс­ника. Контей­неры с мони­то­рами и прочей оргтех­никой, прибы­вавшие из Хель­синки, надо было раста­ма­жи­вать и сопро­вож­дать со стоянки, которая нахо­ди­лась на Лево­бе­режной. Даль­но­бой­щики, как правило, были уже на излете сил и, пожарив на паяльной лампе картошку с колбасой и уговорив пол-литра, спали в запертой кабине настолько беспро­будно, что я их поднимал бейс­больной битой по капоту. В Биби­рево я возвра­щался уже без чувств и ужинал обычно крабо­выми палоч­ками, банкой куку­рузы и паке­тиком майо­неза, – все это я покупал вместе с солдат­ским Camel’ом (без фильтра) на выходе из метро у теток, торго­вавших разной снедью, разло­женной на ящиках из-под овощей.

В тот свой день рождения я вернулся с мыслью о том, что пора кончать эти приклю­чения с «бала­лай­ками» и возвра­щаться в Кали­форнию. Настро­ение было так себе, я лег на тахту и обдумал свою скудную успехом жизнь. Мне она пока­за­лась ничтожной. Двадцать пять лет! Четверть века! А резуль­татов – ноль. Ничего нет отвра­ти­тельней, чем наличие амбиций, не подкреп­ленных достижениями.

Квар­тиру я снимал у молодой пары, которой почему-то заплатил за полгода вперед. Заплатил вместе с теле­фон­ными долгами сотруд­ника, сослан­ного дирек­то­ратом в Сингапур, в наслед­ство от кото­рого мне и доста­лась эта квар­тира. Счета были астро­но­ми­че­ские, отра­жавшие рассто­яние между Малай­зией и Москвой. Надо сказать, что – не знаю, как сейчас – но тогда Биби­рево – это был вариант края света, то есть Москвы. И вот, лежа на обрыве реаль­ности, я услышал напо­ри­стый стук в дверь. Я открыл. На пороге стоял пьяный владелец квар­тиры и держал в руках кожаный футляр.

– Купи бинокль! – прохрипел он.

– Мне не надо.

– Офицер­ский! – надви­нулся на меня хозяин. – Купи, догнаться хочу!

Я заду­мался и полез в карман. Так я снова совершил один из бессмыс­ленных поступков, кото­рыми была полна моя жизнь. Я стал владельцем прекрас­ного, можно сказать, драго­цен­ного опти­че­ского прибора, через который множе­ство созвездий в ночном Крыму просы­па­лись в мою жизнь…

У той отчасти бала­ла­ечной конторы имелся в Питере филиал. По долгу службы я часто общался с его сотруд­ни­ками, коор­ди­нируя доставку грузов. Разу­ме­ется, чаще всего мне прихо­ди­лось разго­ва­ри­вать с секре­тар­шами. Их было две. Ту, что обла­дала звонким вежливым голосом, звали Алла. Через неко­торое время мы с ней стали болтать на отвле­ченные темы и дого­во­ри­лись, что я приеду в Питер позна­ко­миться. Алла жила в новостройке близ Смолен­ского клад­бища. Стоял декабрь, напол­ненный тьмой и морозной влаж­но­стью, прони­зы­ва­ющей все тело до последней клеточки. Смер­ка­лось сразу после обеда, и, едва просту­пившие к полудню кресты за клад­би­щен­ской оградой, снова погру­жа­лись во тьму. Мы с Аллой отпра­ви­лись в джазовый клуб, где выступал дикси­ленд Давида Голо­ще­кина, и потом увле­ченно обни­ма­лись в какой-то подво­ротне, в которой, возможно, Акакий Акаки­евич когда-то лишился шинели. Одет я был не по погоде – на мне был тренч Burberry (в сущности, шинель), купленный в Кали­форнии на первую зарплату, и, хотя и с подкладкой и допол­ни­тельным суконным ворот­ником, спасал он от промозг­лости не сильно. Гораздо слабее, чем объятия Аллы, которая скоро прово­дила меня на вокзал и, поце­ловав на прощание, обещала прие­хать в следу­ющие выходные. Так и случилось.

Я встречал ее у вагона, с Ленин­град­ского вокзала мы отпра­ви­лись в Биби­рево на такси. Усев­шись на заднее сиденье, мы едва сдер­жи­вали себя, чтобы не пока­заться дика­рями води­телю. И вот мы ворва­лись в квар­тиру. Нижним бельем Аллы оказался какой-то ново­модный кружевной комби­незон и, судя по всему, она хотела, чтобы я овладел ею стоя. Но я подхватил ее на тахту и медленно раздел. И тут увидел, что у нее нет одной груди и большой шрам рассе­кает левую часть ее слом­ленной грудной клетки. Я опешил, но виду не показал. Так случи­лось со мной насла­ждение барочным телом и пора­зи­тельное впечат­ление – усек­но­венная грудь.

Барочное тело – насла­ждение особенное: «никогда еще тело не было так изогнуто своей душой», – писал Рильке о работе Родена «Муза», о скульп­туре, изоб­ра­жа­ющей прекрасную девушку-калеку.

На следу­ющее утро я проснулся с чувством неопре­де­лён­ности. Алла, ещё спящая рядом, выгля­дела спокойной, но в её лице чита­лась уста­лость. Я сидел на краю тахты, размышляя о случив­шемся. Мысли пута­лись, но одно было ясно: за ночь она стала мне ближе. Вспо­ми­на­лись её прикос­но­вения, её смелость. Это не просто привлекло меня – это задело что-то внутри. Все эти бессмыс­ленные дни, крабовые палочки, планы вернуться в Кали­форнию – всё каза­лось пустым на фоне её истории, её шрама. Мы не гово­рили об этом. И не было нужды. Всё и так было понятно.

После завтрака, состо­я­щего из кислого кофе Pele, я проводил её до метро. Мы разго­ва­ри­вали о мелочах, как будто ночь оста­лась за гранью реаль­ности. Но в голове крути­лись вопросы. Что дальше? Вернётся ли она? И хочу ли я этого?

На следу­ющий день всё сошло на круги своя. Работа, Лево­бе­режная, даль­но­бой­щики, соро­ка­фу­товые контей­неры, пятна­дца­ти­дюй­мовые мони­торы. Вроде бы ничего не изме­ни­лось, но я был уже не тот. Мысль об Алле сидела в голове, мешая сосре­до­то­читься. Я решил ничего не форси­ро­вать, но понимал, что эти встречи будут продолжаться.

Так и вышло. Она прие­хала через неделю. Я встретил её у метро, вручил букет белых лилий. Мы снова поехали в Биби­рево, где провели вечер, почти не касаясь того, что произошло в первую ночь. Мы болтали о жизни, о работе, сотруд­никах, о Ленинграде.

Эти встречи стали частью моей жизни. Биби­рево, казав­шееся мне раньше краем света, пропа­стью, стало местом, где я мог быть собой. Каждый раз, возвра­щаясь домой, я мысленно ждал Аллу. Это было странное чувство, не похожее на привычные амбиции и планы.

Однажды, в очередной приезд, сидя на кухне с бокалом вина, Алла сказала: «Жизнь не всегда даёт то, что мы хотим, но даёт то, что нужно». Я заду­мался. Может, в этих простых словах и был ответ на мои вопросы. Не в дости­же­ниях, не в Кали­форнии, а в чем-то более простом и важном. Но эта простота оказа­лась особой. Полу­чи­лось так, что я ищу ее всю жизнь.

 

ВСЕЛЕННАЯ, СОЗНАНИЕ, ЗНАНИЕ

Философ Мераб Мамар­да­швили в одной из своих лекций о фено­мене сознания приводит историю, произо­шедшую в Дании с двумя созда­те­лями кван­товой меха­ники, Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом.

Гейзен­берг гостил в инсти­туте Бора. На закате одного из весенних дней они вышли к берегу моря. Свежий ветер расчи­стил гори­зонт, на севере пока­зался мыс швед­ского полу­ост­рова Кюллен. Бор говорил о том, что для датчан море форми­рует важную черту наци­о­наль­ного сознания: когда они смотрят в морскую даль, то думают, что доля беско­неч­ности дана им в обладание.

Прогу­ли­ваясь вдоль берега, они подошли к Крон­борг­скому замку, некогда воздвиг­ну­тому Фреде­риком II. Вместе восхи­ща­лись архи­тек­турой бастиона, его башнями, мостом надо рвом, запол­ненным водой, дере­вянной резьбой в часовне, медной кровлей, покрытой зеленой патиной; тем един­ством, которое замок обра­зо­вывал с морским ландшафтом.

– Помните легенду о Гамлете, принце датском? – вдруг спросил Бор. – Никаких исто­ри­че­ских свиде­тельств, кроме упоми­нания о нем в хронике, не оста­лось. А теперь внимание. Смот­рите, что сейчас произойдет. Следите за собственным созна­нием. Я сообщаю вам, что предание отож­деств­ляет Крон­борг­ский замок с шекс­пи­ров­ским Эльсинором.

Гейзен­берг вспо­ми­нает о своем потря­сении. Вроде бы ничто не должно было изме­ниться вокруг после слов Бора, ибо даже неиз­вестно допод­линно, суще­ствовал ли Гамлет и в самом ли деле жил здесь, но тем не менее всё вокруг преоб­ра­зи­лось. Стены и башни засве­ти­лись смыслом, по ним поползла тень отца Гамлета. Двор замка вдруг вместил мир трагедии Шекс­пира, в нем появи­лись подмостки, и актеры на них стали разыг­ры­вать рамочную пьесу «Мыше­ловка». В комнатах замка зазвучал тревожный монолог Гамлета, и трина­дцатое столетие прибли­зи­лось вплотную.

Гейзен­берг впослед­ствии часто ссылался на этот прове­денный тогда Бором экспе­ри­мент с созна­нием. В 1920-х годах остро стояла проблема смены научной пара­дигмы. Новое вúдение физи­че­ского мира не укла­ды­ва­лось в сознании ученых. Новое миро­воз­зрение, связанное с откры­тием микро­мира, требо­вало пере­смотра основных поло­жений в фило­софии науки. Когда Гейзен­берг и Бор вышли к Крон­боргу, преоб­ра­зив­ше­муся в Эльси­нор­ский замок, они обсуж­дали то, как знание, извле­ченное из мира, способно этот мир изме­нить. Суть обсуж­да­емой проблемы можно сфор­му­ли­ро­вать так: насколько непред­ска­зуемо содер­жание мира. Оно выше логики, и от ученого требу­ется посто­янная готов­ность к открытию в мире связей, несов­ме­стимых с привычным мышлением.

Теперь пере­не­семся в Москву и попро­буем провести экспе­ри­мент, похожий на тот, что провел Бор над Гейзен­бергом. А именно: окажемся в леген­дарном районе Пресне, особенно памятном по уличным боям рево­люции 1905 года и по тому, что именно здесь Маяков­ский написал «Облако в штанах».

Для экспе­ри­мента нам потре­бу­ется описать ланд­шафт выбран­ного нами района, приле­га­ю­щего к Бело­рус­скому вокзалу, в начале Прес­нен­ского вала, точней, в том месте, где он смыка­ется с валом Грузин­ским. Необ­хо­димо заме­тить, что обе эти улицы – часть Камер-Коллеж­ского вала, кольца улиц длиной трид­цать семь кило­метров, охва­ты­ва­ющих Садовое кольцо. Камер-Коллеж­ский вал и заставы на нем были учре­ждены нало­говым органом – Камер-Колле­гией – в 1742 году как тамо­женная граница Москвы.

Так что же окру­жает этот пере­кре­сток, из кото­рого с Камер-Коллеж­ского вала выходит Малая Грузин­ская улица?

Самое большее, что можно сказать об этой мест­ности, – то, что она типично москов­ская, трудно подда­ю­щаяся опре­де­лению. Устрой­ство ее прин­ци­пи­ально нели­нейное. Город никогда не стро­ился по плану, охва­ты­ва­ю­щему большие простран­ства. Вот отчего он похож более всего на улей. Он не проек­ти­ро­вался, но лепился, как соты в диком дупле, – по окруж­ности и радиусу. В Москве нет точек выве­ренной перспек­тивы, вся исто­ри­че­ская столица закруг­лена, срезана, нашпи­го­вана, даже в самом центре, промыш­лен­ными, учре­жден­че­скими, недо­ступ­ными пеше­ходу участ­ками, скла­дами, зонами…

Топо­логия Москвы бессвязная, с прова­лами, прохо­дами, огра­дами, и особенно в том месте, которое инте­ре­сует нас сейчас. Окрест­ности Бело­рус­ского вокзала загро­мож­дены товарной стан­цией и множе­ством запасных путей, на которых форми­ру­ются составы, крас­но­кир­пич­ными цехами Завода элек­тро­ме­ха­ни­че­ских изделий памяти 1905 года, вели­ко­лепным памят­ником конструк­ти­визма – хлебо­за­водом имени В. П. Зотова и забранным за высокий забор со спиралью колючей прово­локи заводом «Фазо­трон». Этот таин­ственный завод нахо­дится на углу Камер-Коллеж­ского вала и Малой Грузин­ской улицы, южной границы исто­ри­че­ского района Грузины.

По моим наблю­де­ниям, район обра­зует своего рода москов­ские Бермуды, которые не столь страшны, сколь таин­ственны. Неспроста именно здесь в поза­про­шлом веке стояли таборы цыган. Близость летних ресто­раций и цыган­ских бала­ганов с пляшу­щими медве­дями к зоопарку и речке Пресне была уместна. Теперь здесь нахо­дится самый дорогой и злачный ресторан Москвы; из-за его забора летом можно услы­шать Земфиру, и редкая машина оста­нав­ли­ва­ется у него без сопро­вож­дения джипа охраны, из кото­рого выпры­ги­вают с авто­ма­тами омоновцы и оцеп­ляют участок пере­улка, поджидая, пока тело­хра­ни­тели в штат­ском вынут из машины и проведут хозяина этой каваль­кады к метр­дотелю. Зоопарк придает мест­ности допол­ни­тельную экзо­тич­ность: здесь, как в калей­до­скопе, собраны осколки обита­телей всего земного шара.

Гам, стенание пави­анов, всхлипы выпи и вопли павлина, уханье шимпанзе, мускусный звериный запах и аромат ячьего помета, иканье лам и чей-то рык много лет сопро­вож­дали меня во время прогулок, пока обезьян не поме­стили в новые закрытые вольеры, и насту­пила тревожная тишина, которая, впрочем, недавно стала нару­шаться волчьим воем.

Я проходил мимо «Фазо­трона» двена­дцать лет, совер­шенно не обращая на него внимания, но вот однажды поин­те­ре­со­вался его исто­рией – и был потрясен не меньше Гейзен­берга, узнав­шего о предании Кронборга.

С архи­тек­турной точки зрения завод этот не пред­став­ляет ника­кого инте­реса. Он состоит из нескольких зданий, большая часть которых скры­ва­ется за трех­мет­ровой оградой. Создан был в 1917 году для произ­вод­ства альти­метров, изме­ри­телей скорости и другой авио­ники, необ­хо­димой для управ­ления само­летом. Изна­чально назы­вался «Авиа­прибор» и был одним из флаг­манов отече­ствен­ного авиа­при­бо­ро­стро­ения, шесть деся­ти­летий выпускал радио­ло­ка­ци­онное обору­до­вание для военной авиации.

Теперь внимание!.. Вся суть в том, кто этот завод создавал. В рево­лю­ци­онные годы первым дирек­тором его стал выпускник Петер­бург­ского универ­си­тета, мате­матик, физик и метео­ролог, летчик-наблю­да­тель Первой мировой войны, кавалер двух Геор­ги­ев­ских крестов, возду­хо­пла­ва­тель-рекорд­смен, созда­тель дина­ми­че­ской метеорологии.

Директор «Авиа­при­бора» был неза­у­рядным и доста­точно известным чело­веком. Однако нас будет инте­ре­со­вать другая сторона его личности, мало­из­вестная, но уникальная настолько, что позво­ляет нам повто­рить экспе­ри­мент Бора.

Что знала о дирек­торе «Авиа­при­бора» обще­ствен­ность? Он был петер­буржцем, профес­сором универ­си­тета, летчиком-асом, во время боевого вылета кото­рого немецкая фрон­товая радио­станция опове­щала о прибли­жении его само­лета к Северо-Запад­ному фронту. Родился в 1888 году в Петер­бурге, окончил физико-мате­ма­ти­че­ский факультет, где стал читать лекции по высшей мате­ма­тике и рабо­тать в аэро­ло­ги­че­ской обсер­ва­тории. С началом Первой мировой войны наш герой ведет занятия в авиа­ци­онной школе и возглав­ляет аэро­на­ви­га­ци­онную и аэро­ло­ги­че­скую службу фронта.

Пред­ставьте себе, что мы стоим непо­да­леку от Бело­рус­ского вокзала и видим обык­но­венный, довольно унылый столичный пейзаж, криво­ли­нейный, загро­мож­денный кирпич­ными призе­ми­стыми зданиями завода авиа­при­боров, и вдруг узнаём, что дирек­тором и созда­телем завода, зало­жив­шего фунда­мент в отече­ственное само­ле­то­стро­ение, был не только летчик-наблю­да­тель и метео­ролог, а автор статьи «О кривизне простран­ства мира», адре­со­ванной самому Альберту Эйнштейну.

Способ­ность владеть научным миро­воз­зре­нием в масштабах Вселенной давно уже оста­вила науку. Совре­менная наука стра­дает узостью. Чрез­мерная слож­ность текущих научных моделей принуж­дает к строгой специ­а­ли­зации. Но это не отно­си­лось к нашему герою, увы, рано скон­чав­ше­муся – 16 сентября 1925 года, трид­цати семи лет от роду, от брюш­ного тифа.

Его звали Алек­сандр Фридман. Он был осно­во­по­лож­ником совре­менной космо­логии, автором библей­ского масштаба модели расши­ря­ю­щейся Вселенной, которая легла в основу теории Боль­шого взрыва. Благо­даря Фрид­ману мы впервые полу­чили досто­верное пред­став­ление о развитии и проис­хож­дении Вселенной. В 1920-х годах еще было совер­шенно немыс­лимо пред­ста­вить себе дина­ми­че­ское устрой­ство простран­ства-времени. Вооб­ра­жение не могло вместить догадку Фрид­мана о том, что мы живем на поверх­ности трех­мерной сферы, которая разду­ва­ется в четы­рех­мерном простран­стве. Только полу­ченные впослед­ствии Эдвином Хабблом данные при наблю­дении галактик стали дока­за­тель­ством идеи Фридмана.

На примере Фрид­мана оста­ется лишь пора­зиться силе вооб­ра­жения и ума, позво­ля­ющих в сотруд­ни­че­стве достичь такой вдох­нов­ля­ющей миро­воз­зрен­че­ской широты – от возду­хо­пла­вания до творения Вселенной.