Автор: | 19. ноября 2026



Возможно, там была магнитная аномалия, потому что меня туда посто­янно затя­ги­вало. Из зловонной мерт­ве­чины бреж­нев­ского болота – сюда, в мини­а­тюрную москов­скую кухню, где даже густо пропи­танный нико­тином воздух кажется живи­тельным кисло­родом. В этот особый замкнутый мир, в этот маленький косми­че­ский корабль, летящий по своей причуд­ливой орбите, беско­нечно далекой от стол­бовой дороги крово­жадной эпохи. Какое, милые, у нас тыся­че­летье на дворе? – бросьте, какая разница! Здесь идет свое лето­ис­чис­ление. Здесь живут Даниэли – прозаик и поэт Юлий Даниэль и его жена, худож­ница и искус­ствовед Ирина Уварова.

Юлий Даниэль был чело­веком особенным. Он обладал уникальным даром делать счаст­ли­выми всех вокруг – близких, друзей, собак, котов и женщин, которые любили его когда-то или любили сейчас. И все, кто любил Юлия, любили друг друга. К вечеру на крохотной Дани­элев­ской кухне стано­ви­лось наку­рено, душно и тесно – сюда не зарас­тала народная тропа. Вокруг Юлия суще­ство­вало брат­ство, вроде масон­ской ложи, и Юлий был его паролем.

«Одно­делец» Даниэля, Андрей Дона­тович Синяв­ский – человек громкой, часто скан­дальной славы, хорошо знакомый интел­лек­ту­алам всего мира по книгам, статьям, лекциям, выступ­ле­ниям и интервью. В отличие от него, Юлий был чело­веком домашним, «камерным» (простите за каламбур). Большую часть жизни он проводил на диване – лежа работал, лежа читал; из дому выходил редко, ходить вообще не любил – болели ноги с повре­жден­ными на войне и в лагере сосу­дами. На мои попытки выта­щить его зимой хоть нена­долго из проку­ренной комнаты в засне­женный, свер­ка­ющий перхуш­ков­ский рай неиз­менно откли­кался: «Что вы, друг мой! Там же свежий воздух!» – и не шел. Я заме­тила, что свежий воздух вообще оттал­ки­вает бывших лагер­ников. Губерман как-то пояснил, закаш­ляв­шись: «Свежий воздух попал мне в дыха­тельное горло».

Талант­ливый поэт, вели­ко­лепный мастер корот­кого рассказа и заме­ча­тельный пере­водчик стихов, Юлий никогда не называл себя ни поэтом, ни писа­телем. Он говорил: «Нет, мой друг, я – лите­ратор», – и сердился, когда я огова­ри­ва­лась. А какой был рассказчик! С Ириной они состав­ляли непо­вто­римый дуэт, и, купаясь в волнах юмора, насмешки, шутки, иронии, гротеска самой высокой пробы, я лико­вала, принимая этот посланный судьбой драго­ценный подарок.

Препод­несла мне этот подарок дочь Виктория.

В один­на­дца­ти­летнем возрасте она тайком сдала экза­мены в худо­же­ственную школу. Я не на шутку развол­но­ва­лась. Занятия искус­ством три раза в неделю не могли не пойти в ущерб прио­ри­тетным направ­ле­ниям – химии, физике, мате­ма­тике, с кото­рыми и так было не без проблем. Серьезный выбор профессии в один­на­дцать лет?!

– У нас в доме, в третьем подъ­езде, живет худож­ница, Ирина Павловна Уварова. Покажи ей Викины рисунки, посо­ве­туйся, – подска­зали друзья, знавшие, что, как нормальная еврей­ская мама, я сохраняю Викины шедевры.

Я узнала Иринин телефон, дого­во­ри­лась о встрече и в назна­ченный час стояла с ворохом Викиных почер­кушек на пороге пять­десят второй квар­тиры. Начи­на­лась самая яркая глава моей жизни.

В ГНЕЗДЕ ОПАСНЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ

Дверь открыл невы­сокий худо­щавый суту­ло­ватый человек. Я мгно­венно поняла, что уже встре­ча­лась с ним однажды – такие лица не забы­ва­ются. В семь­десят седьмом году, прогу­ли­ваясь по двору на сломанной ноге, я увидела на лавочке незна­ко­мого чело­века с удиви­тельным и прекрасным лицом. Этого чело­века я видела впервые. Он качал коляску и очень нежно, серьезно и уважи­тельно приго­ва­ривал орущей малютке:

– Потерпи еще минут пятна­дцать, дружок! Я, между нами, тоже не прочь подкре­питься. Но нам с тобой раньше трех возвра­щаться не велено. Я бы и пошел, но нам влетит…

На коленях у незна­комца лежала тоненькая, в детском издании, книжечка: «Рассказы о Ленине» Зощенко. Я пора­зи­лась. Странно не вязался весь облик этого чело­века с расска­зами о Ленине, пусть даже Зощенко. А у меня дома на полке стояла редкостная по тем временам драго­цен­ность – зощен­ков­ская «Голубая книга». Слегка поко­ле­бав­шись, я подко­вы­ляла к незнакомцу:

– Здрав­ствуйте. Я живу в этом доме. У меня есть «Голубая книга», тоже Зощенко. Хотите, я вам вынесу почитать?

Незна­комец глянул на меня изум­ленно и ледяным тоном отрезал:

– Спасибо. Не надо. Меня эта книга вполне устраивает.

И вот теперь мне пред­стояло обна­ру­жить, что почи­тать Зощенко я реко­мен­до­вала… Юлию Даниэлю!

Незна­комец тоже меня узнал, в первый момент удивился, потом спросил дружелюбно-насмешливо:

– Принесли почи­тать «Голубую книгу»?

– Да нет, на этот раз принесла другие шедевры. Их разгля­ды­вают и восхищаются.

– Ну что ж, пойдем, попробуем.

– Девочка способная, – посмотрев Викины почер­кушки, сказала Ирина вежливо. – Но путь терни­стый. Выби­рать его должен только тот, у кого вопрос о выборе вообще не стоит. По-моему, это не тот случай.

Меня усадили пить чай. Было очевидно, что перед моим приходом хозяева навели обо мне кое-какие справки. Они заин­те­ре­со­ванно расспра­ши­вали о папе, о маме, о нашей жизни во время папи­ного ареста, а я все еще не знала, с кем разго­ва­риваю. Тут зазвонил телефон.

– Юлик, это Наташа Горба­нев­ская из Парижа, – позвала Ирина.

Известную дисси­дентку Горба­нев­скую тогда с энту­зи­азмом прокли­нали во всех сред­ствах массовой информации.

Я почув­ство­вала себя страшно неловко. Как я не ко времени! Как должно быть непри­ятно хозя­евам, что совер­шенно чужой человек стал свиде­телем такого звонка. Но они ничуть не обес­по­ко­и­лись и непри­нуж­денно по очереди болтали с Парижем.

– Изви­ните, – сказал Юлик, вернув­шись, – мы вас бросили. Наташа звонила из Парижа. Там сейчас, знаете ли, собра­лась такая компания… Синяв­ский, Некрасов, Галич, Максимов, Гинзбург, Горбаневская…

От неожи­дан­ности и смущения я ляпнула:

– Вы с ними знакомы?!

Юлик глянул на меня изум­ленно. Ирина броси­лась мне на помощь:

– Изви­ните, я вас не позна­ко­мила. Это мой муж, Юлий Даниэль.

Юлий Даниэль!!! Я не могла пове­рить своим ушам и своему счастью. Когда Юлия аресто­вали и судили, я в муках рожала Викторию и ни в каких акциях протеста не участ­во­вала. И вот теперь у меня появился шанс сказать Юлию, какую важную роль процесс Даниэля-Синяв­ского сыграл в моей жизни, какие камеры внут­ренней тюрьмы распахнул, какие погнутые стержни распрямил… Ничего этого я не сказала, потому что в доме Дани­элей разго­ва­ри­вали совсем в другой тональ­ности, и бурливший во мне текст на эту музыку не ложился. Но, видимо, все это легко чита­лось на моей физио­номии, потому что Юлик предложил:

– Прихо­дите завтра утром пить кофе, побол­таем, – и я зашлась от радости.

С этого дня нача­лось мое служебное грехо­па­дение. Утром обычно звонили Юлик или Ирина и пред­ла­гали забе­жать. Я забе­гала и застре­вала. Мы пили кофе, болтали. Юлик, бывало, говорил, взглянув на часы: «Милый друг, являться на работу в такое время просто непри­лично. Оставайтесь!».

Офици­ально это назы­ва­лось «писать дома докторскую».

«Конспи’ация, конспи’ация, и еще раз конспи’ация» в семье Дани­элей была постав­лена довольно слабо. Едва со мной позна­ко­мив­шись, почти еще меня не зная, они вручили мне ключ от своей начи­ненной самиз­датом квар­тиры и попро­сили доста­вать почту во время их отъезда, а если захочу – прихо­дить сюда рабо­тать или читать. Я была на седьмом небе: какие люди мне доверяют!

У Дани­элей была заме­ча­тельная библио­тека. Боль­шин­ство книг в ней было с посвя­ще­ниями авторов.

Искандер, например, писал Юлику так:

Сердце радо­ваться радо

За тебя – ты все успел,

Что успеть в России надо:

Воевал, писал, сидел!

Ему вторил Давид Самойлов:

Милый Юлик, сколько пулек

Просви­стало – ни одна

Нас с тобой не миновала –

Вот об этом «Времена».

Когда мы подру­жи­лись, Юлик с удоволь­ствием изоб­ражал в лицах сцену нашей первой, «зощен­ков­ской» встречи, каждый раз расцве­чивая ее новыми убий­ствен­ными подроб­но­стями, которые тут же на месте выдумывал.

– Почему вы меня тогда так реши­тельно отшили? – спро­сила я однажды.

– Милый друг, от меня же тогда все шара­ха­лись, как от чумы. Заго­во­рить со мной на улице по доброй воле мог только стукач.

– Так я же понятия не имела, кто вы такой!

– А если б имела, подошла бы? – прищу­рился Юлик.

– Наверное, нет, постес­ня­лась бы. Ела бы вас глазами издали. Но уж если подошла бы, то почи­тать пред­ло­жила бы не Зощенко, а Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Вам бы, я слышала, не повредило…

Осво­бо­див­шись из лагеря, Юлий жил один в ссылке в Калуге. Друзья приез­жали к нему из Москвы каждый день, празд­но­вали с ним его осво­бож­дение. А он работал на заводе, вставал в шесть утра. Был похож на тень. Праздник осво­бож­дения грозил окон­читься трагически.

Однажды наве­стить Юлика прие­хала Ирина, знакомая с ним по дола­герным временам.

– Ты себе не пред­став­ляешь, на кого он был похож, – расска­зы­вала Ирина. – Если бы я его не увезла, он бы погиб.

Когда окон­чился срок ссылки, Юлик пере­ехал к Ирине в Москву. Они поже­ни­лись. Необык­но­венно одаренная, красивая, наде­ленная какой-то маги­че­ской силой, Ирина – из тех избранных, кто «бесе­дует с Богами». Трудно описать словами степень их близости – они были единым суще­ством с общей системой кровообращения.

У Ирины был редкий дар прини­мать и любить всех, кто любил Юлия.

Однажды, на минутку забежав к Дани­элям, я увидела на кухне небольшую женщину с измож­денным лицом, которое пока­за­лось мне знакомым.

– Это наша рыжая Наташка, – пред­ста­вила меня Ирина. – А это Лара. Вы, кажется, встречались.

И тут меня как током прон­зило: это же Лариса Богораз, первая жена Юлика! Мы не то чтобы встре­ча­лись, но я видела ее однажды в Доме ученых на тради­ци­онной ежегодной встрече ученых с пред­ста­ви­те­лями КГБ. Служи­тели режима прихо­дили поще­ко­тать нервы служи­телям науки, поиг­рать с ними, как кошки с мышками, а главное – постра­щать. Из любо­пыт­ства я пошла на одну из таких встреч. Было это в бреж­нев­ское время, в шесть­десят шестом году, вскоре после процесса Синяв­ского-Даниэля. Пред­ста­ви­тель Лубянки бойко врал о поло­жи­тельных пере­менах в нашем процве­та­ющем обще­стве. Преду­пре­ждал об отпоре, который обще­ство обязано дать гнусным отще­пенцам, пыта­ю­щимся эти пере­мены опоро­чить. Его прервал женский голос, откуда-то из первых рядов:

– Юлий Даниэль – инвалид войны с тяжелым ране­нием обеих рук. У него язва желудка. Почему вы поста­вили его в лагере на тяже­лейшую физи­че­скую работу, посто­янно держите в ШИЗО и порвали ему горло прину­ди­тельным корм­ле­нием, когда он объявил голо­довку? (Для непо­свя­щенных: ШИЗО – это штрафной изолятор, страшное место, откуда самые здоровые и крепкие выходят калеками).

Страж госу­дар­ственной безопас­ности явно растерялся:

– Это клевета! Откуда вам это известно?

– Я его жена. Я только что оттуда.

В этот диалог ворвался вопль из ложи дирекции:

– Безоб­разие! Кто ее сюда пустил! Дежурных уволю! Убрать ее из зала немедленно!

Она ушла сама.

Так я впервые увидела и услы­шала Ларису Богораз. Я броси­лась из зала вслед за ней, но пока проби­ра­лась между рядами, она исчезла. Исчезла на долгие годы, потому что вскоре Лара вышла на Красную площадь проте­сто­вать против совет­ского втор­жения в Чехо­сло­вакию. Вслед за этим, нату­рально, отпра­ви­лась в ссылку, оставив в полном сирот­стве шест­на­дца­ти­лет­него сына Саньку. Занятную анкету получил в наслед­ство от роди­телей этот ребенок: отец – Даниэль, мать – Богораз. Лара часто бывала у Ирины и Юлика, они очень дружили.

ВЕРСИИ

История ареста Даниэля и Синяв­ского чрез­вы­чайно запу­тана и таинственна.

Синяв­ский в течение десяти лет печатал свои произ­ве­дения во Франции под псев­до­нимом Абрам Терц; к нему присо­еди­нился Даниэль, печа­тав­шийся под псев­до­нимом Николай Аржак. Десять лет, десять долгих лет КГБ стояло на ушах, пытаясь разга­дать, кто из ныне живущих писа­телей скры­ва­ется под этими псев­до­ни­мами. Была создана специ­альная комиссия из фило­логов и лите­ра­ту­ро­ведов, призванная проана­ли­зи­ро­вать язык этих «паск­вилей» и срав­нить его с языком русских писа­телей, живущих и печа­та­ю­щихся в СССР или за рубежом: «клевет­ников России» необ­хо­димо было найти и обез­вре­дить. Синяв­ский, рабо­тавший в Инсти­туте мировой лите­ра­туры и бывший в курсе инспи­ри­ро­ванной КГБ охоты, десять лет успешно водил КГБ за нос. Потом грянул гром.

Историю эту я расскажу так, как слышала ее от друзей. Сам Юлик гово­рить на эту тему не любил, но многие события пред­вос­хитил в повести «Искуп­ление», напи­санной еще до ареста. Одного из главных персо­нажей этой истории впослед­ствии описал Синяв­ский в романе «Спокойной ночи».

В лите­ра­турной компании, куда входили Синяв­ский и Даниэль, был некто С. X., яркая и одаренная личность.

В начале шести­де­сятых годов С. X. защищал диссер­тацию. На защиту неожи­данно пришли два лите­ра­тора, два приви­дения, канувшие в преис­поднюю много лет назад. Можно ли было пред­ви­деть, что они когда-либо воскреснут! Они попро­сили разре­шения высту­пить и расска­зали, что отси­дели в лагерях по десять лет, и что посадил их С. X.

Вскоре после этого Юлий встретил С. X. на улице и не подал ему руки, но тут же догнал и извинился:

– Я с тобой не объяс­нился, я не имел права так поступать.

На этом мате­риале Юлий написал свою самую прон­зи­тельную проза­и­че­скую вещь – повесть «Искуп­ление».

Именно С. X. подарил когда-то Юлию идею знаме­нитой повести Даниэля «Говорит Москва». Бери, дескать, – твой сюжет, тут нужен Гоголь, а мне не спра­виться. Юлик принял подарок и блестяще его обра­ботал. Повесть была опуб­ли­ко­вана во Франции под уже знакомым нам псев­до­нимом Николай Аржак. И вот однажды обычная компания собра­лась празд­но­вать день рождения Алены Закс. В поло­женный час вклю­чили послу­шать «вражьи голоса». По «Свободе» в лите­ра­турной программе читали повесть Николая Аржака «Говорит Москва». С. X. как подбросило!

– Теперь я знаю, кто Аржак!!! – заорал он торже­ствующе. – Это Юлька Даниэль! Я сам подарил ему этот сюжет!

Вскоре их аресто­вали, сначала Синяв­ского, потом Даниэля: вычис­лить цепочку Даниэль – Синяв­ский не состав­ляло труда.

Подо­зрение, скорее даже уверен­ность в преда­тель­стве легла на С. X. После скан­дала на защите он уехал из Москвы в Душанбе и впослед­ствии эмигри­ровал в Германию.

Так в 1964 году окон­чи­лась одиссея Абрама Терца и Николая Аржака, и начался процесс Синяв­ского-Даниэля. Это был по всем статьям необык­но­венный процесс: впервые под уголовным судом была лите­ра­тура, и впервые в истории совет­ского судо­про­из­вод­ства из обви­ня­емых не удалось выжать признания вины. С вели­ко­лепным досто­ин­ством отста­и­вали они свое право на свободу твор­че­ства, давая пора­женной совет­ской интел­ли­генции урок стой­кости и муже­ства. И интел­ли­генция усвоила этот урок: именно тогда, как реакция на процесс, заро­ди­лось в стране дисси­дент­ское движение.

Юлий дал мне как-то «Белую книгу», в которую Алек­сандр Гинзбург собрал все мате­риалы о процессе Даниэля и Синяв­ского, за что и отпра­вился вслед за Юлием в тот же мордов­ский лагерь. Я читала книгу не отры­ваясь всю ночь. Я читала ее и раньше, по свежим следам процесса, но тогда это было совер­шенно иное, отстра­ненное чтение. Теперь за упомя­ну­тыми в книге именами стояли знакомые и родные лица, я слышала их голоса, восхи­ща­лась их мужеством.

Суд приго­ворил Синяв­ского и Даниэля соот­вет­ственно на семь и пять лет заклю­чения в трудовом лагере стро­гого режима. Что тут нача­лось во всем мире! На совет­ское началь­ство пока­тила мощная волна протеста со стороны между­на­родной и совет­ской интел­ли­генции. Проте­сто­вали между­на­родный Пэн-клуб, деятели куль­туры Италии, Дании, Индии, Чили, Мексики, Филиппин, Франции, Германии, Италии, США и Вели­ко­бри­тании. Проте­сто­вали Арт Бухвальд и Луи Арагон. Шесть­десят два совет­ских писа­теля слали теле­граммы совет­скому прави­тель­ству, съезду партии и Михаилу Шоло­хову, просили разре­шения взять Даниэля и Синяв­ского на поруки. «Процесс над Синяв­ским и Дани­элем причинил больший вред, чем все ошибки Синяв­ского и Даниэля», – писали они.

…Нобе­лев­ский лауреат по лите­ра­туре Михаил Шолохов выступал на XXIII съезде КПСС от имени совет­ской лите­ра­туры. Большую часть своей речи он посвятил Даниэлю и Синяв­скому. Он сокру­шался о том, что приговор слишком мягок, что «этих преда­телей» судили, опираясь на Уголовный кодекс, а не на доброй памяти рево­лю­ци­онное право­со­знание, когда ставили к стенке за куда меньшие проступки. Выступ­ление Шоло­хова прохо­дило под бурные апло­дис­менты аудитории…

Даже ко всему привычная совет­ская интел­ли­генция была ошелом­лена речью Шоло­хова. «Речь Вашу на съезде воис­тину можно назвать исто­ри­че­ской, – писала ему в открытом письме Лидия Чуков­ская. – За все много­ве­ковое суще­ство­вание русской куль­туры я не могу припом­нить другого писа­теля, который, подобно Вам, публично выразил бы сожа­ление не о том, что выне­сенный судьями приговор слишком суров, а о том, что он слишком мягок… Лите­ра­тура уголов­ному суду непод­судна. Идеям следует проти­во­по­став­лять идеи, а не тюрьмы и лагеря… А лите­ра­тура сама отомстит Вам за себя, как мстит она всем, кто отсту­пает от нала­га­е­мого ею труд­ного долга. Она приго­ворит Вас к высшей мере нака­зания, суще­ству­ющей для худож­ника, – к твор­че­скому бесплодию. И никакие почести, деньги, отече­ственные и между­на­родные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы».

…Шли годы. Даниэль отсидел свой срок и вернулся, сначала в ссылку в Калугу, потом в Москву. Синяв­ский вышел из лагеря и вскоре уехал в Париж, чтобы стать профес­сором Сорбонны и безна­ка­занно писать свои статьи и романы. Юлий остался в России.

В «КУЛЬТУРНОМ ЗАПОВЕДНИКЕ»

Была волшебная ночь. Мы сидели втроем – Ирина, Юлик и я, пили коньяк. Юлик был в несвой­ственном ему припод­нятом настро­ении, вспо­минал разные лагерные истории, потом прочитал сделанный им в лагере блиста­тельный перевод поэмы «Эври­дика» его лагер­ного собрата Кнута Скуе­ни­екса. В лагере у Юлия было отменное обще­ство: совет­ский тота­ли­та­ризм создал куль­турный запо­ведник за колючей прово­локой, стараясь изоли­ро­вать от мира все самое яркое, талант­ливое и твор­че­ское, что рождала эпоха. Юлик расска­зывал, что Кнут Скуе­ниекс отбывал семи­летний срок за «особо опасные госу­дар­ственные преступ­ления»: написал одно сомни­тельное стихо­тво­рение, держал дома «Британ­скую энцик­ло­педию» и не донес на знакомых.

С «Эври­дикой» Скуе­ни­екса связана заме­ча­тельная лагерная история. Я уже упоми­нала, что вслед за Юликом в тот же лагерь отпра­вился автор «Белой книги Синяв­ского и Даниэля» Алек­сандр Гинзбург. Этот «русский народный умелец» славился тем, что заме­ча­тельно сооб­ражал во всякой домашней элек­тро­нике. Однажды у началь­ника лагеря сломался магни­тофон. Мордов­ские лагеря не назо­вешь центрами циви­ли­зации – мастер­ских по ремонту магни­то­фонов не было в окруж­ности кило­метров в пятьсот. Начальник лагеря отдал магни­тофон на починку Гинзбургу. Гинзбург взглянул – поломка пустячная, выеден­ного яйца не стоит. И тут Гинзбургу, Юлику и Кнуту пришла в голову блестящая идея.

– Я не могу чинить магни­тофон без пленки, – заявил началь­ству Гинзбург. – Я не могу без пленки прове­рить, как он рабо­тает и рабо­тает ли вообще.

Так они запо­лу­чили пленку и запи­сали на нее вели­ко­лепную, интел­ли­гентную, выдер­жанную в лучших тради­циях лите­ра­турную пере­дачу. Кнут Скуе­ниекс читал свои стихи по-латышски, Юлик читал их пере­воды и поэму «Эври­дика» по-русски, Гинзбург сделал какой-то элегантный лите­ра­ту­ро­вед­че­ский доклад… Только одно было отличие от обычной радио­пе­ре­дачи. Эта откры­ва­лась словами: «Мы ведем эту лите­ра­турную пере­дачу из трудо­вого лагеря стро­гого режима номер такой-то, распо­ло­жен­ного…» И закан­чи­ва­лась так: «Пере­дача была орга­ни­зо­вана по недо­смотру лагер­ного начальства».

Трем шутникам удалось пере­дать эту пленку на волю; одна из ее копий есть в Израиле…

Когда Алика Гинзбурга аресто­вали, он был офици­ально холост. Это не давало возмож­ности его жене Арине наве­щать его в лагере, а поже­ниться им не разре­шали. Юлик написал об этом «письмо другу» и исхит­рился пере­дать его на волю (через зеков, сидевших за религию: с ними в лагере было более мягкое обращение).

Письмо попало в Италию, было опуб­ли­ко­вано и вызвало на Западе новую волну инте­реса к проблеме прав чело­века в СССР.

– Как письмо попало на Запад?! – в исступ­лении орало на Юлия лагерное начальство.

– Понятия не имею. Я написал письмо, положил на тумбочку. Ваши надзи­ра­тели, видно, сперли и продали на Запад, – объяснял Юлий.

В нака­зание он отпра­вился из лагеря во Влади­мир­скую тюрьму, в которой и доси­живал свой срок…

Я спро­сила Юлика, почему он не напишет книгу о лагере.

– Боюсь, никто из моих лагерных коллег тогда не подал бы мне руки: это была бы очень веселая книга! Я нигде столько не смеялся!

Но он написал. Изуми­тельные короткие новеллы – о детстве, о лагере и о фронте.

Мой прия­тель – оксфорд­ский славист – писал о Юлии диссертацию.

– Что было самым главным в вашей жизни? Что вас сфор­ми­ро­вало? Лагерь? – спросил он Юлия.

Юлий ответил:

– Война.

Страшная ночь

Днем позво­нила из Перхуш­кова очень обес­по­ко­енная Ирина, сказала, что с Юликом что-то неладное – какие-то странные, скрю­чи­ва­ющие судо­роги рук, через неко­торое время прохо­дящие. Это случи­лось впервые и оказа­лось началом той болезни, от которой он так рано и так траги­чески погиб. Я броси­лась искать специ­а­листа-невро­па­то­лога, который бы согла­сился поехать со мной в Перхуш­ково. Друзья назвали мне пару имен, и профессор Штульман, кото­рому я позво­нила, узнав, кто пациент, сразу же отозвался на мою просьбу. Мы прие­хали в Перхуш­ково в сере­дине дня. Осмотрев Юлика, профессор тихо сказал мне и Ирине: его надо немед­ленно везти в клинику, иначе разо­вьется обширный инсульт, и мы можем его потерять.

Для Юлия слово «боль­ница» – я это уже знала – было страшнее слова «лагерь». Но доктор наста­ивал – Юлия могут спасти только в боль­нице. Дого­во­рив­шись с Ириной, что поста­раюсь орга­ни­зо­вать пере­возку, я повезла профес­сора обратно в Москву. От Перхуш­кова до Москвы путь не близкий, выехали мы в сумерки и в Москву прие­хали затемно. Пока я искала «скорую», которая согла­си­лась бы частным образом съез­дить в Перхуш­ково, пока дого­ва­ри­ва­лась с клиникой, чтобы его туда приняли, насту­пила ночь. Я страшно нерв­ни­чала, профессор ведь сказал – нельзя терять времени. Наконец мы со «скорой» двумя маши­нами рванули в Перхушково.

Домча­лись мы часам к трем утра. В совер­шенно темном доме все, включая Юлия, мирно спали. Я была готова развер­нуться и ехать обратно, оплатив «скорой» услугу, но сопро­вож­давший ее врач твердо возразил, что не имеет права уехать, не осмотрев паци­ента, и принялся стучать в дверь.

Узнав, зачем мы прие­хали, Юлик пришел в совер­шенное неистовство.

– Кто дал вам право распо­ря­жаться моей жизнью, – кричал он на меня первый и един­ственный раз в жизни. – Ни в какую боль­ницу я не поеду, я кате­го­ри­чески отказываюсь!

Видно было, что у него резко подско­чило давление, дрожат руки, дерга­ется лицо. Я была в ужасе.

– Если он сейчас умрет, вино­вата будешь ты, – сказала Ирина, совер­шенно забыв в эту минуту, что сама просила меня как можно скорее привезти пере­возку. Я ее не осуждаю: момент был очень страшный.

Врач стал угова­ри­вать Юлия и что-то ему объяс­нять. Вклю­чи­лась и Ирина, умоляя его поехать в боль­ницу ради ее спокой­ствия. В конце концов Юлий сдался, но ложиться на пред­ло­женные ему носилки отка­зался кате­го­ри­чески и гордо шел к машине сам. Мы трону­лись – «скорая» с Юлием и Ириной впереди, я в своей машине – за ними. Страшный это был путь. Мне ж было неиз­вестно, что там проис­ходит, в этом головном авто­мо­биле. Он ускорит ход – у меня падает сердце, он замедлит ход – у меня падает сердце. Несколько раз, когда мне каза­лось, что «скорая» особенно резко меняет скорость, я была близка к обмо­року. В голове все время стучало: пожа­луйста, пусть он выживет, пожа­луйста, пусть он выживет – наверное, это была молитва. Наконец, прие­хали в боль­ницу. Ирина вышла из машины, пома­хала мне рукой – доехали живые, не волнуйся, и я почув­ство­вала, что скорая меди­цин­ская помощь мне нужна сейчас не меньше, чем Юлию. Подня­лись в палату, на этот раз Юлик – на носилках. Было часов пять утра. На соседних койках спали больные. Ирина загля­нула в Юликову прикро­ватную тумбочку. Там строй­ными рядами, чтобы не упали и не выва­ли­лись, стояли остав­шиеся от преды­ду­щего паци­ента пустые бутылки:

– Вот видишь, Юлик, а ты ехать не хотел, – сказала Ирина.

Дежурный врач, считавший Юликов пульс, оживился:

– Пьете?!

Наличие водочных бутылок в таком стерильном учре­ждении и живая реакция врача как-то успо­коили Юлика. Ему сделали укол, и он уснул. Мы с Ириной поехали домой. Насту­пало утро. Начи­нали сказы­ваться сутки чудо­вищ­ного напряжения.

– Выпить хочешь? – взглянув на меня, спро­сила Ирина и принесла бутылку водки.

Остальное я знаю по рассказам. Я пила водку неболь­шими глот­ками, стакан за стаканом. Осушила бутылку, немного поси­дела, потом сказала Ирине: «Ты, кажется, обещала принести что-нибудь выпить». Ирина удиви­лась, но принесла еще четвертинку.

Очну­лась я во второй поло­вине дня на Юликовой постели. Около меня дежурил Гена, секре­тарь Давида Самой­лова, и стояли две пустых бутылки – пол-литровая и четвер­тинка, остав­ленные Ириной как веще­ственные дока­за­тель­ства. Гена смотрел на меня с уваже­нием, я бы даже сказала – востор­женно. Когда я пришла в себя, он объяснил: Ирина Павловна вызвала меня около вас поде­жу­рить. Она уехала в боль­ницу к Юлию Марко­вичу. Она сказала, что вы все это одна выпили! Неужели правда?!

– Что вы, – отве­тила я с досто­ин­ством и совер­шенно искренне, – я водки вообще не пью…

А Юлика тогда в боль­нице спасли и пода­рили ему еще несколько полно­ценных лет. Потом сосу­ди­стые кризы стали учащаться.

Юлик был гордый человек и физи­че­скую боль старался заглу­шить ирони­че­ской фразой. Никогда не забуду: Юлика забрали в боль­ницу с тяжелым инфарктом. Он в интен­сивной терапии (по-нашему – реани­мации). Туда, конечно, никого не пускают, но я понимаю, что увидеть Ирину, пусть хоть на минутку, для него важнее всех капельниц и лекарств на свете. И делаю то, чего не делала никогда ни прежде, ни потом: надеваю белый халат, пред­став­ляюсь дочкой своего папы, вызываю в коридор дежур­ного врача и, не торо­пясь, расспра­шиваю его о состо­янии и перспек­тивах боль­ного. Врач, похожий на викинга или шкипера боль­шого парус­ника, клюет на эту удочку. Как-то само собой подра­зу­ме­ва­ется, что я его коллега. Ирина тем временем, тоже в белом халате, прошмы­ги­вает в отде­ление и прини­кает к стеклу, которым отго­ро­жена от кори­дора реани­ма­ци­онная палата. Юлий лежит почти голый, весь усыпанный разно­об­раз­ными присос­ками, сигналы с которых пода­ются на повер­нутый экраном к кори­дору монитор.

– Ирка, что он там пока­зы­вает? – спра­ши­вает Юлик.

– Твой, Юлик, образ мыслей.

– Врешь, Ирка! Эта штука давно бы сгорела!

Так шутит человек, не знающий, дове­дется ли ему дожить до следу­ю­щего утра…

…Юлик опять тяжело болен, но лежит дома. У него в спальне коло­кольчик, чтобы вызы­вать Ирину. Утро. Я, как всегда, забегаю узнать, как прошла ночь. Мы с Ириной пьем кофе. Звенит коло­кольчик – Юлик проснулся! Ирина быстро ставит на небольшой поднос красиво серви­ро­ванный завтрак, объяв­ляет торжественно:

– Завтрак Королю Юлику! – и отправ­ля­ется в спальню. Через мгно­вение возвра­ща­ется и вручает поднос мне:

– Иди. По утрам он, видите ли, пред­по­чи­тает рыжих женщин!

Цвет моих волос, в те годы нату­ральный, был посто­янным объектом насмешек в этом доме, из чего я заклю­чала, что меня там любят. Как-то приезжаю в Перхуш­ково и читаю на един­ственной входной двери, почерком Юлика: «Вход Только Для Рыжих и Собак».

Надо ли объяс­нять, что дом Дани­элей стал моим вторым домом, а позже и домом для подрас­тавшей Вики. Всего-то и было – спуститься с четвер­того этажа на первый – и расправ­ля­лись легкие, и даже как будто вырас­тали крылья. Мой остро­умный и много­тер­пе­ливый муж спросил однажды в субботу:

– Хочешь, я дам тебе задание на весь день и большую часть вечера?

– Что надо сделать?

– Отнеси Ирине ее баночки!

Юлик любил Воло­дины шутки. Я вообще не знаю чело­века, который бы так благо­дарно отзы­вался на чужую удачную шутку. Однажды, не помню в каком году, так случи­лось, что русская Пасха пришлась на двадцать второе апреля (день рождения Ленина).

– Редкий случай в христи­ан­ском кален­даре, – сказал Володя. – Пасха совпала с Рождеством!

Юлик пришел в совер­шенный восторг и широко Володю цити­ровал, обяза­тельно со ссылкой на первоисточник.

…Зима. Даниэли в Перхуш­кове. Непо­да­леку снимает дачу Окуд­жава. Ночью у Юлика был тяжелый сердечный приступ, и Ирина послала Марину Перчи­хину сооб­щить об этом Булату. Талант­ливая теат­ральная худож­ница, ученица Таты Сель­вин­ской, Перчи­хина отка­за­лась от теат­ральной карьеры и большую часть жизни прово­дила у Дани­элей: днем обычно спала, свер­нув­шись мини­а­тюрным кала­чиком в углу кухни, ночью читала и обща­лась. Никаких связей с миром вне Дани­элев­ской кухни она не поддер­жи­вала. С наступ­ле­нием пере­стройки Перчи­хина ошело­мила всех неожи­данно проснув­шейся неудер­жимой актив­но­стью: орга­ни­зо­вала изда­тель­ство, открыла галерею. «Маринка проспала совет­скую власть, потому что ей было скучно», – объяс­нила Ирина.

Узнав о болезни Юлика, Булат пред­ложил его наве­стить и попеть ему, если Юлик захочет. Юлик очень обра­до­вался. А теперь попро­буйте пред­ста­вить себе праздных перхуш­ков­ских обита­телей, увидевших Окуд­жаву, идущего куда-то среди бела дня с гитарой в руках! За ним в дом к Дани­элям потя­нулся бы целый хвост… Поэтому был разра­ботан стра­те­ги­че­ский план. Перчи­хина отпра­ви­лась к Булату с большим одеялом, запе­ле­нала в него гитару и с этим невесть откуда взяв­шимся младенцем, нянькая его и напевая, двину­лась обратно. Булат пришел сам по себе и много и щедро пел в этот день Юлику. Это оказа­лось очень эффек­тивное сердечное средство…

…Когда в апреле восемь­десят вось­мого года были одно­вре­менно опуб­ли­ко­ваны отрывок из книги моего отца о «деле врачей» в «Дружбе народов» и мой рассказ в «Юности», от журна­ли­стов не стало отбоя. Моя подруга Лена Плато­нова, журна­листка из «Аргу­ментов и фактов», попро­сила меня:

– Дого­во­рись с папой, я хотела бы сделать с ним интервью.

– Ленка, сейчас с моим папой не делает интервью только ленивый. Зачем тебе быть одной из многих? Я тебе другое скажу: сделай интервью с Юликом Дани­элем. Не сможешь опуб­ли­ко­вать теперь – когда-нибудь опуб­ли­куешь. Этому мате­риалу цены не будет.

– А как?

– Сейчас позвоню Ирине, спрошу, можно ли тебе прие­хать (сама я в это время лежала с пнев­мо­нией в больнице).

Ирина разре­шила, и Ленка с Юликом прого­во­рили целый вечер. Это оказа­лось последнее интервью в его жизни…

Юлик умер вечером трид­ца­того декабря, нака­нуне нового, восемь­десят девя­того года. Мы хотели дать объяв­ление о его смерти в «Лите­ра­турной газете» или в «Вечерке»: не некролог – просто лако­ничное объяв­ление о смерти лите­ра­тора Юлия Даниэля, но и это оказа­лось невоз­можно. Я поехала с текстом объяв­ления в Центральный дом лите­ра­торов – там был человек, специ­ально ответ­ственный за объяв­ления о смерти и некро­логи, без его подписи ничего не могло быть напе­ча­тано. Он объяснил мне, что подпи­сать объяв­ление не может без пред­ва­ри­тель­ного согла­со­вания в райкоме партии, и что я должна была сначала полу­чить подпись райкома. Я послала его довольно далеко и отпра­ви­лась домой: я пред­ста­вила себе, какие слова услы­шала бы от Юлика, если б он узнал, что за разре­ше­нием сооб­щить о его смерти я обра­ти­лась в райком партии… Ирина одоб­рила мои действия. Объяв­ление о смерти Юлия так и не было опуб­ли­ко­вано в совет­ской прессе, но второго января на его похо­роны на Вагань­ков­ском клад­бище пришло более двухсот человек…

Неза­долго до смерти Юлия Ирина обра­ща­лась в совет­ское консуль­ство в Париже с просьбой разре­шить Синяв­скому прие­хать в Москву пови­даться со смер­тельно больным другом. Синяв­ским посто­янно отка­зы­вали в совет­ской визе, отка­зали и тогда. Теперь Ирина совер­шила новую попытку. Теле­граммы с просьбой проявить мило­сердие и разре­шить Синяв­скому попро­щаться с Юлием были посланы в два адреса: совет­скому консулу в Париже и Эдуарду Шевард­надзе. И впервые за семна­дцать лет Синяв­ские полу­чили въездную визу. Как будет видно из даль­ней­шего, консул, видимо, взял ответ­ствен­ность на себя. Но это были ново­годние дни, оформ­ление виз зани­мает время, и Синяв­ские приле­тели в Москву только третьего января, на следу­ющий день после похорон Юлия.

Для Ирины в эти траги­че­ские дни приезд Синяв­ских был спасе­нием. Они приле­тели в Москву после семна­дца­ти­лет­него пере­рыва, и в москов­ских лите­ра­турных, журна­лист­ских и кагеб­ешных кругах нача­лось необы­чайное волнение. Вокруг Синяв­ских все кипело и бурлило, как в много­балльный шторм. Ирина попро­сила меня отве­чать на теле­фонные звонки и по возмож­ности их филь­тро­вать. Телефон звонил не умолкая двадцать четыре часа в сутки. Журна­листы ломи­лись толпами, растал­кивая друг друга локтями. Назы­ва­лось все это – интервью с Синяв­ским, но на вопросы журна­ли­стов отве­чала только Марья Васи­льевна – Андрей Дона­тович не имел шансов вста­вить слово. «Марья Васи­льевна, мне бы хоте­лось узнать, что думает по этому поводу сам Андрей Дона­тович», – не выдержал один бестактный журналист.

– Откуда он может знать, что он думает, пока не услышит, что я скажу, – отре­зала Марья Васи­льевна, и журна­лист сдался.

Я тогда обога­тила лите­ра­ту­ро­ве­дение тезисом, что Синяв­ский пишет, потому что не имеет возмож­ности говорить…

Та первая поездка прорвала плотину, и Синяв­ские стали регу­лярно ездить в Москву.

…О смерти Синяв­ского я не знала – была в дороге, летела из Солт-Лейк-Сити в Москву. В Москве, как всегда, первым делом помча­лась к Ирине.

– Только что кончили пере­да­вать по теле­ви­зору похо­роны, – сооб­щила Ирина.

– Чьи похороны?

– Андрея…

Ушли Даниэль и Синяв­ский, оставив нам Аржака и Терца.

Наталья Рапо­порт